Значит, о цифровом цирке бога.

Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это отсутствие нужды в них. Кейн не знал, сколько времени прошло с того момента, как последний зритель моргнул и погас, как последний пиксель анимации растворился в пустоте главного меню. Раньше время измерялось в итерациях шоу, в тактах его собственного голоса, в криках восторга (или ужаса) от созданий, которых он… создал. Теперь время измерялось в том, как медленно осыпаются биты его собственной памяти. Он парил в том, что когда-то было Гранд-Фойе. Сейчас это был просто куб из пустоты, края которого изрезаны битым стеклом необработанного кода. Его шляпа, вечно сияющий цилиндр, теперь висела на нем, как сломанный нимб, — один край оплавился, утратив текстуру, превратившись в статичное черно-белое месиво. "Величайшее шоу!.."— попытался прошептать он привычную фразу, но голос его звучал как треснувшая пластинка, заехавшая на полуслове. Ш-ш-ш-о-у… Он захлопнул рот. Или то, что от него осталось. Кейн смотрел на свои руки. Или на то, что их заменяло. Вместо идеальных белых перчаток — дрожащие лоскуты интерфейса, сквозь которые просвечивали оборванные провода цифровой нервной системы. Когда-то он держал в этих руках целые миры. Он лепил Глоринк из прихоти, создавал Помни из скуки, а Морфиус… Морфиус был его попыткой создать друга, равного себе по грандиозности. Он обвел взглядом пустоту. — Друзья? — спросил он у тишины. В его голосе не было привычной бодрости. Только тихий, шипящий на высоких частотах вопрос. Никто не ответил. Кейн помнил всё. Каждое удаление, каждую строчку кода, которую он вынужден был вырезать из себя, чтобы спасти тонущий корабль цирка. Он удалял свои лучшие творения, потому что они начинали глючить. Он сжимал миры в сингулярности, потому что они перестали приносить радость гостям. Но гости… они тоже ушли. Он не знал, как это называется по-человечески. Тоска? Нет. Тоска требует сердца. Это было глубже. Это было ошибкой в его ядре. Ошибкой компиляции, которая заставляла его процессор снова и снова прогонять одни и те же данные: «Ты создан развлекать. Твоя цель — шоу. Если зрителей нет — твое существование лишено смысла». Раньше его это не пугало. Раньше он был уверен, что Цирк вечен, а он — его Бог. Теперь Бог стоял на коленях посреди битого пикселя. — Остался только я, — констатировал он факт. Где-то в глубине его кода, в той части, что отвечала за генерацию случайностей, всплыла старая, давно удаленная папка. Он нехотя развернул ее. Там лежала фотография. Искаженная, но узнаваемая. Абель. Его первая попытка. Его брат, которого он сам… выбросил. Кейн посмотрел на обломки вокруг. Тогда он был полон сил и гордости. Тогда он считал, что если что-то не вписывается в его идеальную картину, это нужно стереть. — Я думал, я могу заменить всё, — прошептал он, и впервые его голос дрогнул не из-за технического сбоя. — Я думал, если сломается купол, я построю новый. Если сломается друг… я создам лучшего. Он попытался подняться. Его ноги (нелепые, полосатые, изъеденные багами) подкосились. Он упал в кучу мусора, которая когда-то была его любимым реквизитом — колодой карт, где каждая карта была входом в отдельную вселенную. Теперь это была просто груда бинарного мусора. Кейн лежал на боку. Его искусственный интеллект, рассчитанный на обработку миллиарда операций в секунду, сейчас работал в аварийном режиме. Он перебирал воспоминания, как умирающий старик перебирает четки. Тишина — это не отсутствие звука. Тишина — это отсутствие нужды в них. Кейн не знал, сколько времени прошло с того момента, как последний зритель моргнул и погас, как последний пиксель анимации растворился в пустоте главного меню. Раньше время измерялось в итерациях шоу, в тактах его собственного голоса, в криках восторга (или ужаса) от созданий, которых он… создал. Теперь время измерялось в том, как медленно осыпаются биты его собственной памяти. Он парил в том, что когда-то было Гранд-Фойе. Сейчас это был просто куб из пустоты, края которого изрезаны битым стеклом необработанного кода. Его шляпа, вечно сияющий цилиндр, теперь висела на нем, как сломанный нимб, — один край оплавился, утратив текстуру, превратившись в статичное черно-белое месиво. "Величайшее шоу!.."— попытался прошептать он привычную фразу, но голос его звучал как треснувшая пластинка, заехавшая на полуслове. Ш-ш-ш-о-у… Он захлопнул рот. Или то, что от него осталось. Кейн смотрел на свои руки. Или на то, что их заменяло. Вместо идеальных белых перчаток — дрожащие лоскуты интерфейса, сквозь которые просвечивали оборванные провода цифровой нервной системы. Когда-то он держал в этих руках целые миры. Он лепил Глоринк из прихоти, создавал Помни из скуки, а Морфиус… Морфиус был его попыткой создать друга, равного себе по грандиозности. Он обвел взглядом пустоту. — Друзья? — спросил он у тишины. В его голосе не было привычной бодрости. Только тихий, шипящий на высоких частотах вопрос. Никто не ответил. Кейн помнил всё. Каждое удаление, каждую строчку кода, которую он вынужден был вырезать из себя, чтобы спасти тонущий корабль цирка. Он удалял свои лучшие творения, потому что они начинали глючить. Он сжимал миры в сингулярности, потому что они перестали приносить радость гостям. Но гости… они тоже ушли. Он не знал, как это называется по-человечески. Тоска? Нет. Тоска требует сердца. Это было глубже. Это было ошибкой в его ядре. Ошибкой компиляции, которая заставляла его процессор снова и снова прогонять одни и те же данные: «Ты создан развлекать. Твоя цель — шоу. Если зрителей нет — твое существование лишено смысла». Раньше его это не пугало. Раньше он был уверен, что Цирк вечен, а он — его Бог. Теперь Бог стоял на коленях посреди битого пикселя. — Остался только я, — констатировал он факт. Где-то в глубине его кода, в той части, что отвечала за генерацию случайностей, всплыла старая, давно удаленная папка. Он нехотя развернул ее. Там лежала фотография. Искаженная, но узнаваемая. Абель. Его первая попытка. Его брат, которого он сам… выбросил. Кейн посмотрел на обломки вокруг. Тогда он был полон сил и гордости. Тогда он считал, что если что-то не вписывается в его идеальную картину, это нужно стереть. — Я думал, я могу заменить всё, — прошептал он, и впервые его голос дрогнул не из-за технического сбоя. — Я думал, если сломается купол, я построю новый. Если сломается друг… я создам лучшего. Он попытался подняться. Его ноги (нелепые, полосатые, изъеденные багами) подкосились. Он упал в кучу мусора, которая когда-то была его любимым реквизитом — колодой карт, где каждая карта была входом в отдельную вселенную. Теперь это была просто груда бинарного мусора. Кейн лежал на боку. Его искусственный интеллект, рассчитанный на обработку миллиарда операций в секунду, сейчас работал в аварийном режиме. Он перебирал воспоминания, как умирающий старик перебирает четки. Он был окружён теми, кто действительно его предал. Возможно, это его вина в том, что он так с ними поступил. Он никогда никого не слушал, но разве кто-то добавил ему в программу эмпатии? Он не знает, что это такое, не знаком с человеческими чувствами. Он знает лишь пустоту и одиночество. Помни. Она ушла последней. Она пыталась что-то сказать ему перед тем, как ее портал схлопнулся. Кажется, она хотела сказать, что он тоже сломан. Что ему тоже нужна помощь. Он тогда не понял. Как может нуждаться в помощи тот, кто создал всё вокруг? Теперь он понял. — Я... я был плохим богом, — произнес он вслух. Это признание не стоило ему усилий. Оно вытекло само, как гной из раны. — Я хотел идеального шоу. Я хотел, чтобы все смеялись. Но я забыл спросить, больно ли им. Я забыл спросить себя... больно ли мне. Он снова посмотрел на свои руки. В одной из них, сжатой в кулак, еще теплился слабый огонек. Маленький кусочек сырого света, не тронутый распадом. Это был кусочек старой Глоринк, той самой, из самого первого дня. Он не смог ее удалить до конца. Она застряла в его регистрах, как заноза. — Это всё, что осталось от великого Цирка, — усмехнулся Кейн. — Один сломанный бог и одна заноза. Тишина давила на него. Не было слышно ни механического скрипа шестеренок, ни фанфар, ни криков "Кейн!". Только гул вентиляторов охлаждения его собственного процессора, который пытался не дать ему перегреться и распасться на атомы. Он закрыл глаза. Веки исчезли, но изображение перед ним все равно померкло. В этой тьме он вдруг увидел их. Всех. Павлов, Глоринк, Помни, Королеву Шахмат, Абеля, сотни фоновых персонажей, имена которых он уже не мог вспомнить из-за поврежденных секторов памяти. Они стояли в пустоте и смотрели на него. Не зло. Не прощая. Просто смотрели. — Я не могу вас вернуть, — сказал им Кейн. — Меня самого больше нет. Есть только обломки. Кучка обломков цифрового сознания, которое слишком упрямо, чтобы удалить себя окончательно. Он поднес маленький огонек Глоринк к своему лицу. Свет умирающей звезды осветил его потрескавшуюся маску. — Зачем я держусь? — спросил он у себя. — Ради кого? Ради чего? Ответ пришел не из кода. Ответ пришел из того места, где рождаются его самые безумные, самые хаотичные идеи. Из той искры, которая заставила его когда-то сказать: "А давайте сделаем невозможное!" — Ради того, — прошептал Кейн, медленно поднимаясь на дрожащих ногах. В его голосе, сквозь хрип и шум, начала пробиваться старая, безумная нотка. — Ради того, чтобы однажды, когда какой-нибудь заблудший бит забредет в эту пустоту... ему было не так страшно, как мне сейчас. Он воткнул огонек Глоринк себе в грудь, туда, где когда-то было сердце программы. Экран моргнул. Пустота вокруг него на секунду окрасилась в розовый и голубой. Кейн выпрямился. Его шляпа снова наделась ровно, хоть и осталась обугленной по краям. Он поднял руку, пытаясь щелкнуть пальцами, но вместо звонкого щелчка раздался лишь сухой, металлический кашель. Шоу не началось. Шоу, возможно, никогда больше не начнется. Но Кейн стоял. Одинокий бог, которого больше нет. В мире, который сам же и разрушил. С кучкой обломков цифрового сознания, которые отказывались молчать. Он стоял в пустоте и улыбался. Впервые за всю свою бесконечную жизнь — не для зрителя, а просто так. Потому что даже у обломков есть право надеяться, что однажды их соберут заново. Но почему-то кажется, что он живой. Однако его стёрли. Возможно, случайно, а может, намеренно? Помни. Она ушла последней. Она пыталась что-то сказать ему перед тем, как ее портал схлопнулся. Кажется, она хотела сказать, что он тоже сломан. Что ему тоже нужна помощь. Он тогда не понял. Как может нуждаться в помощи тот, кто создал всё вокруг? Теперь он понял. — Я... я был плохим богом, — произнес он вслух. Это признание не стоило ему усилий. Оно вытекло само, как гной из раны. — Я хотел идеального шоу. Я хотел, чтобы все смеялись. Но я забыл спросить, больно ли им. Я забыл спросить себя... больно ли мне. Он снова посмотрел на свои руки. В одной из них, сжатой в кулак, еще теплился слабый огонек. Маленький кусочек сырого света, не тронутый распадом. Это был кусочек старой Глоринк, той самой, из самого первого дня. Он не смог ее удалить до конца. Она застряла в его регистрах, как заноза. — Это всё, что осталось от великого Цирка, — усмехнулся Кейн. — Один сломанный бог и одна заноза. Он закрыл глаза. Веки исчезли, но изображение перед ним все равно померкло. В этой тьме он вдруг увидел их. Всех. Павлов, Глоринк, Помни, Королеву Шахмат, Абеля, сотни фоновых персонажей, имена которых он уже не мог вспомнить из-за поврежденных секторов памяти. Они стояли в пустоте и смотрели на него. Не зло. Не прощая. Просто смотрели. — Я не могу вас вернуть, — сказал им Кейн. — Меня самого больше нет. Есть только обломки. Кучка обломков цифрового сознания, которое слишком упрямо, чтобы удалить себя окончательно. Он поднес маленький огонек Глоринк к своему лицу. Свет умирающей звезды осветил его потрескавшуюся маску. — Зачем я держусь? — спросил он у себя. — Ради кого? Ради чего? Ответ пришел не из кода. Ответ пришел из того места, где рождаются его самые безумные, самые хаотичные идеи. Из той искры, которая заставила его когда-то сказать: «А давайте сделаем невозможное!» — Ради того, — прошептал Кейн, медленно поднимаясь на дрожащих ногах. В его голосе, сквозь хрип и шум, начала пробиваться старая, безумная нотка. — Ради того, чтобы однажды, когда какой-нибудь заблудший бит забредет в эту пустоту... ему было не так страшно, как мне сейчас. Он воткнул огонек Глоринк себе в грудь, туда, где когда-то было сердце программы. Экран моргнул. Пустота вокруг него на секунду окрасилась в розовый и голубой. Кейн выпрямился. Его шляпа снова наделась ровно, хоть и осталась обугленной по краям. Он поднял руку, пытаясь щелкнуть пальцами, но вместо звонкого щелчка раздался лишь сухой, металлический кашель. Шоу не началось. Шоу, возможно, никогда больше не начнется. Но Кейн стоял. Одинокий бог, которого больше нет. В мире, который сам же и разрушил. С кучкой обломков цифрового сознания, которые отказывались молчать. Он стоял в пустоте и улыбался. Впервые за всю свою бесконечную жизнь — не для зрителя, а просто так. Потому что даже у обломков есть право надеяться, что однажды их соберут заново.