Вневоле (РЕМЕЙК!!)

Команда Сильвера, застигнутая врасплох в тот роковой миг, когда бдительность дала слабину всего, казалось бы, на небольшой миг, буквально рассыпалась в прах под сокрушительным натиском врага. Соперники действовали с пугающей, отточенной слаженностью: их подавляющее превосходство в тактике и тяжелом, сверкающем новизной снаряжении не оставило союзникам блондина ни единого шанса даже на организованное отступление, не говоря уже о сопротивлении. Сам же лидер, лишённый всякой поддержки и оглушённый скоротечностью поражения, был схвачен и заточён в темницу — мрачное каменное помещение, насквозь пропитанное удушливым запахом плесени, застарелой сырости и немого, давящего отчаяния. Оказавшись в этих зловонных застенках, Сильвер осознал своё полное, абсолютное бессилие перед лицом обстоятельств. Что он мог предпринять теперь, когда сама судьба, казалось, окончательно отвернулась от него? Ему не оставалось ничего другого, кроме как глотать тяжёлый, спёртый воздух, едва проникающий сквозь узкие щели, и томиться в мучительном ожидании неизбежного. Без верного оружия в руках и без единого соратника за спиной он понимал, что шансы на спасение стремятся к нулю. И дело было не только в толщине холодных стен, но и в неусыпном надзоре захватчиков. Эти безжалостные тени в человеческом обличье, эти аморальные уроды, упивающиеся своим триумфом, бдительно следили за каждым его вздохом, пресекая любую робкую мысль о побеге. В этой вязкой, беспросветной темноте Сильверу оставалось лишь из последних сил цепляться за призрачную, едва теплящуюся надежду, подобно тому, как безнадежно утопающий до боли в суставах сжимает в кулаке тонкую, никчемную соломинку. Время в этом богом забытом месте, словно назло, тянулось мучительно и вязко, превращая каждую секунду в бесконечную пытку. Оно будто нарочно смаковало беспомощность узника, упиваясь его вынужденным бездействием. Лишь спустя долгие часы томительного, сводящего с ума ожидания, когда тишина стала почти осязаемой, в темницу соизволил пожаловать сам кукловод — КоммонХэт, явив свою зловещую персону из глубоких теней коридора. Он приближался неспешно, с грацией хищника, методично изучающего загнанную в угол добычу. Его пальцы с отвратительным, пронзительным скрежетом скользнули по ржавым, изъеденным временем прутьям клетки, а холодный, расчётливый взгляд, подобно ядовитой змее, впился в пленника, ища в нём признаки окончательного слома. Выждав долгую, тягостную паузу, до краев наполненную нескрываемым злорадством, он наконец соизволил нарушить безмолвие. Его низкий, бархатистый голос, казалось, тяжёлым туманом обволакивал каждый камень темницы: – Так-так-так, кого я вижу! Сильви... Я тааак рад тебя видеть в добром здравии... Мой старый, добрый друг…~ – не торопясь произнёс Коммон, плавно отходя от решетки, чтобы лучше видеть масштаб падения своего оппонента. В его подчёркнуто учтивом тоне сквозила опасная игривость, свойственная сытой кошке, лениво играющей с полуживой мышью. Ладони его теперь были вальяжно спрятаны за спиной, в то время как сам эльф, демонстративно и из последних сил игнорируя присутствие врага, продолжал сидеть на холодном полу. Поджав к себе ноги и низко опустив голову, он старался не показать, как сильно страдает его тело. Каждая мышца, каждый сустав отзывались тупой, изнуряющей болью, напоминая о недавней бойне. Его плечи еле уловимо вздрагивали — это была не только физическая немощь и всепоглощающая тоска по павшим товарищам, но и жгучая, первобытная ярость, клокочущая где-то глубоко в груди. Заметив эту дрожь, КоммонХэт лишь спокойно и даже как-то разочарованно вздохнул, не спеша переходить к давлению. Было очевидно, что он по-настоящему наслаждается каждой крупицей чужих мучений. – Ты даже не удостоишь меня своим взглядом? Как это некультурно, Сильвер! Если подумать, то я, можно сказать, спас тебе жизнь, неблагодарный эльф! – мародёр наигранно обиженно хмыкнул, артистично закатывая глаза и тяжело вздыхая, словно оскорбленная добродетель. За этим фарсом, впрочем, отчётливо слышалась ледяная насмешка. Сильвер же лишь на мгновение вскинул голову, метнув в него короткий взгляд, полный концентрированной ненависти и тщательно замаскированной настороженности. Он прекрасно понимал: шансов на побег сейчас нет, а впереди, скорее всего, лишь казнь. Но сдаваться без боя, даже в таком положении, он не собирался. – У меня есть для тебя одно весьма заманчивое предложение… – Коммон, выдержав театральную паузу, продолжил так, будто предлагал величайшую милость, доступную смертному. Он вкрадчиво предложил пленнику оставить прошлое в руинах, примкнуть к его банде и стать ценным союзником. Сильвер лишь криво, болезненно усмехнулся. Какая запредельная наглость — надеяться на верность человека, чью команду ты только что хладнокровно стёр с лица земли. Мерзкий, законченный лицемер. Однако Сильвер понимал: прямой отказ сейчас — это немедленная смерть. Выбора не оставалось. Чтобы выжить и когда-нибудь отомстить, он должен был принять эти правила игры, какими бы гнусными они ни были. – Мы могли бы стать просто блестящей командой, ты не находишь?~ — продолжая самодовольно ухмыляться, Коммон снова подошёл вплотную к решетке, задавая вопрос с такой уверенностью, будто ответ был уже предрешён. Сильвер, видя его так близко, непроизвольно сжал пальцы в кулаки с такой силой, что костяшки побелели и кожа натянулась до предела. Он решил для себя: если этот урод решится войти, он встанет и будет драться до последнего хрипа. Брюнет же продолжал рассуждать о том, что вовсе не желает ему зла, произнося слова с той излишней, приторной добротой, с какой читают заученную роль плохие актёры. – А какую именно выгоду я смогу извлечь из этого сомнительного союза? – наконец решившись подать голос, пленник поднял глаза, отчаянно стараясь скрыть предательскую дрожь в связках. Захватчик лишь шире усмехнулся, и от этого выражения его лица у Сильвера внутри всё сковал замогильный холод. В ответ посыпались щедрые обещания: личная защита, власть, ресурсы и статус. Речи Коммона лились сладким соблазном, подобно песне сирены, завлекающей моряков на острые скалы. Но Сильвер не спешил верить ни единому слову, всё это звучало слишком фальшиво. КоммонХэт, безошибочно считав мимолетное сомнение на лице узника, решил закрепить успех. Достав ключ, он с лязгом отпер дверь, вошёл внутрь клетки и запер её за собой, отрезая путь к отступлению. Грациозно и неотвратимо он подошёл к своей жертве. – Помимо всего прочего… я бы хотел получить от тебя одну сугубо личную услугу... – хитро, почти интимно улыбнувшись, Коммон сократил дистанцию, не давая Сильверу возможности отстраниться. Он грубо прижал поднявшегося на ноги пленника к холодной, склизкой стене, лишая его пространства для манёвра. Его взгляд впился в глаза Сильвера, словно пытаясь пронзить черепную коробку и заглянуть в самые потаённые уголки души. Хмыкнув, захватчик замолчал, погружая темницу в душную, предвещающую грозу тишину, и стал терпеливо ждать ответа. Блондин затаил дыхание, чувствуя кожей исходящую от врага угрозу и готовясь к самому худшему, но взгляда не отвёл. В его зрачках, вопреки всему, всё ещё плескались неугасающая ненависть и твёрдая, как сталь, решимость совершить возмездие, чего бы это ни стоило. КоммонХэт лишь утробно усмехнулся, всем своим существом ощущая ту исступленную, обжигающую ярость, что волнами исходила от Сильвера. Для него не было высшего наслаждения, чем методично, слой за слоем, сокрушать чужую волю, превращая гордого противника в податливую глину. Он с почти эстетическим удовольствием наблюдал за тем, как ломается и гаснет дух того, кто был виновен в его прошлых проигрышах. Мародёр прекрасно знал, как тому сейчас невыносимо отвратительно от всего происходящего, от своей беспомощности и бессилия. Он понимал: самой сладкой для него местью будет опорочить невинное и благородное существо, к которому питал определённую симпатию на протяжении уже долгого времени. Это знание придавало пытке особый, извращённый вкус. Его пальцы, подобные стальным тискам, ещё сильнее впились в израненное плечо Сильвера, буквально впечатывая его в неровную кладку стены. Наклонившись к самому лицу пленника так, что их разделяли считанные сантиметры, Коммон обдал его ухо тяжёлым, опаляющим дыханием, в котором слышался запах опасности: – Не стоит так искренне ненавидеть меня, Сильви~ Это чувство слишком быстро выжигает изнутри, а ты мне нужен живым и... восприимчивым. Блондин, движимый последним всполохом отчаяния, резко дёрнулся, пытаясь вывернуться и нанести сильный удар коленом в пах захватчика. Но похититель, чьи рефлексы были отточены в сотнях кровавых стычек, предвидел этот выпад ещё до того, как мышцы эльфа сократились. С издевательской лёгкостью заблокировав удар, Коммон ещё плотнее прижал пленника к камням, лишая его даже возможности глубоко вздохнуть. Резкая вспышка боли в плече заставила Сильвера невольно зашипеть сквозь плотно сжатые зубы. Мародёр не отводил взгляда, с упоением следя за тем, как в расширенных зрачках узника первобытная ненависть медленно, но неотвратимо подергивается пеплом, уступая место липкому страху и тошнотворному отвращению. Коммон грубо, почти брезгливо провёл широкой ладонью по лицу эльфа, заставляя того судорожно дёрнуться, а затем резко перехватил его подбородок, до хруста сжав челюсть пальцами: – А теперь — на колени – прорычал он, и в этом голосе больше не осталось и следа игривости. Последовал мощный, выверенный толчок в бедро. Эльф сопротивлялся до последнего, упираясь дрожащими ногами в грязный пол и напрягая каждую жилу, но хватка его мучителя была поистине железной, не оставляющей ни единого шанса на спасение. Грубо наклонив голову пленника вниз, Коммон заставил его окончательно потерять равновесие. Тяжелое, свинцовое бессилие накрыло Сильвера с головой, словно ледяная океанская волна. Сопротивление стало не просто бесполезным — оно стало физически невозможным. Он тяжело рухнул на колени, и этот глухой звук удара о камни показался ему финальным аккордом его прежней жизни. Тело его крупно дрожало от невыносимого коктейля из унижения и животного страха. КоммонХэт довольно замурлыкал, точно сытый кот, добравшийся до сливок. Он положил тяжелую ладонь на макушку эльфа, слегка сжимая её и словно принуждая к окончательной покорности. Большими пальцами он начал медленно поглаживать скулы Сильвера, провоцируя у того невольную, постыдную дрожь. Затем, резко переместив руку на затылок, он цепко, до боли впился пальцами в шелковистые светлые волосы и грубым, бесцеремонным движением прижал лицо Сильвера к своему паху. Пленник морщился, отчаянно пытаясь отвернуться или хотя бы закрыть глаза, в которых плескалось бесконечное отвращение, но сил на борьбу не осталось. Он терпел, чувствуя, как против его собственной воли, в ответ на насилие и позор, по венам начинает разливаться предательский, лихорадочный жар. От жгучего стыда за собственную физиологию. Лишь сильнее сжав колени, эльф тщетно пытаясь скрыть своё позорное состояние. Но безликий захватчик видел всё. Его губы искривились в торжествующей, злорадной ухмылке, обнажившей ряд острых, как у зверя, зубов. – Признайся, Сильви...~ тебя ведь бросает в дрожь от собственного ничтожества, верно? Тебе до одури нравится, когда твоё хвалёное благородство втаптывают в грязь, превращая тебя в скулящую, бессловесную тварь. Я вижу это в твоих глазах — ты жаждешь, чтобы я вытравил из тебя остатки воли, чтобы ты стал лишь куском податливой плоти, не способным даже на вдох без моего соизволения. Ты хочешь, чтобы я осквернил в тебе всё, что ты считал святым, и оставил лишь пустую, сломленную оболочку, готовую на любую мерзость ради моего одобрения. Не так ли?... – промурлыкал брюнет, и в этом вкрадчивом, почти ласковом тоне сквозила ядовитая, неприкрытая насмешка. Его голос обжигал, словно концентрированная кислота. Вторая рука легла на затылок пленника, перебирая светлые пряди с такой нежностью, с какой коллекционер любуется своим самым ценным и окончательно поверженным трофеем. – Сколько уже можно игнорировать очевидное, мой дорогой друг? – прошептал пленитель, слегка склонив голову набок, словно собираясь доверить Сильверу свою самую грязную и страшную тайну, от которой не будет возврата.       . . . В конечном счёте, отрезав своему пленнику любые пути к отступлению и не оставив ни единого шанса на сопротивление, Коммон принудил его к полному подчинению. Он действовал с пугающей, расчётливой аккуратностью, филигранно балансируя на грани между причинением острой боли и извращённым удовольствием от чужого унижения. Каждый его жест был пропитан ледяным превосходством. Медленно, нарочито растягивая мгновения, пленитель начал свои толчки. Первый был осторожным, почти исследовательским, словно он пробовал на вкус чужую волю. Второй же последовал глубже, заставляя Сильвера судорожно, с болезненным всхлипом сглотнуть. Каждый последующий выпад отдавался тупым, распирающим давлением в горле, и Коммон с упоением чувствовал, как мышцы эльфа непроизвольно, вопреки его воле, сжимаются вокруг захватчика. Свободной рукой Коммон прикрывал собственный рот, не из стыда и не для того, чтобы скрыть возможные стоны, а из желания сохранить маску невозмутимости. Как бы ни кипели внутри чувства, он считал необходимым держать лицо перед поверженным недругом, демонстрируя абсолютную, непоколебимую власть холодного палача. Он то замедлял ритм, то резко ускорял его, играя на грани дозволенного и наслаждаясь абсолютной беспомощностью жертвы. Каждый толчок был ударом по растоптанному самолюбию, каждое вынужденное глотательное движение, безмолвным признанием сокрушительного поражения. Тьма в комнате постепенно сгущалась, становясь почти осязаемой, наполняя пространство тяжёлым, спёртым воздухом, в котором застыли запахи пота и страха. Казалось, сама тишина давит на барабанные перепонки, делая унижение Сильвера оглушительным. В этой зловещей паузе Коммон, казалось, буквально смаковал свою власть, впитывая каждый взгляд, полный отвращения, и каждое судорожное движение пленника. Атмосфера пропиталась липким ужасом и предчувствием чего-то ещё более фатального. Наконец, в очередной раз сдержав рвущийся наружу звук триумфа, Коммон с нарочитым наслаждением покинул пленника. Он жадно, почти плотоядно впился взглядом в бледное лицо, искажённое гримасой глубочайшего омерзения, а затем лишь хмыкнул, растягивая губы в самодовольной, хищной усмешке. – Видел бы ты сейчас своё лицо, – промурлыкал он, подражая ласковому, но опасному коту, и вкрадчиво продолжил – Неужели тебя действительно так возмутило то, что я не собираюсь спускать в тебя? Что не удостою тебя чести принять моё семя? – в голосе мародёра сквозила ядовитая ирония. В ответ Сильвер лишь отвернулся, словно превратившись в камень, сжавшись в комок концентрированной ненависти и бессилия. Его подташнивало от пережитого, но сковывающий конечности страх до поры до времени не позволял даже пошевелиться. Лишь в самой глубине израненной души теплилась слабая, безумная надежда на ответный удар. И этот момент настал. С утробным рыком эльф внезапно рванулся, высвобождаясь из хватки, и всем весом обрушился на наглеца, впечатывая его в пол. Секунда — и вот уже он сам оказывается сверху, яростно сверкая глазами, в которых плескалось безумие. – Ох, Сильви… Неужели ты наконец-то решил показать мне свои зубки? – сладостно, почти с восторгом протянул Коммон, ничуть не напуганный этой вспышкой – Как это мило с твоей стороны. Но ты, кажется, в пылу гнева забыл, где находишься. Здесь моя территория и мои условия. С этими словами его ладони, подобно скользким змеям, переместились на бёдра эльфа. Он бесцеремонно сжимал их, поглаживал, дразня и вызывая в Сильвере новую волну неконтролируемой ярости. Только после этого руки Хэта поднялись выше, крепко обхватив плечи противника. – Заткнись, ради всего святого! Просто заткнись! – прорычал эльф, и его голос сорвался от переполнившего его коктейля из ненависти и жгучего унижения – Как же ты бесишь меня!.. Не слушая его, Коммон резко подался вперёд и впился в чужие губы грубым, жадным поцелуем, лишённым и тени нежности. Вкус металла, крови от укуса мгновенно наполнил рот. Сильвер отчаянно сопротивлялся, извиваясь под ним, но Коммон всё же был физически сильнее, его хватка была железной. "Бежать всё равно некуда…" – обожгла сознание горькая мысль. И тогда Сильвер решил, что заставит врага заплатить за каждое мгновение позора. Он ответил на поцелуй с той же первобытной яростью, кусая и царапая губы Коммона, выплескивая весь накопленный гнев. В ответ Коммон лишь коротко и торжествующе усмехнулся прямо в поцелуй. Затем он с нарочитой небрежностью перехватил шею эльфа, сжимая пальцы гораздо сильнее, чем требовалось для простого удержания, на мгновение перекрывая кислород. Его руки скользнули под одежду Сильвера и с резким треском начали срывать её, совершенно не заботясь о сохранности ткани или мягкости прикосновений.       . . . Совершенно не считаясь с отчаянным, захлебывающимся сопротивлением, брюнет грубо и резко вошёл в Сильвера. Без малейшей подготовки, без тени жалости — это было подобно сокрушительному удару, лишающему воли. Эльф лишь судорожно пискнул, превращаясь в загнанного зверька, чья нора внезапно стала смертельной ловушкой. Его тело выгнулось натянутой струной, пальцы с силой, до белизны в суставах, впились в плечи Коммона, оставляя на коже глубокие борозды. Сильвер отчаянно ловил ртом воздух, который, казалось, превратился в густой, раскаленный свинец. Но мародёр оставался глух к его страданиям, он лишь ещё яростнее вбивался в податливую плоть, окончательно отбросив маску расчётливой аккуратности. Его толчки стали садистскими, сокрушительными, словно он задался целью не просто подчинить недруга, а физически разорвать его на части, стереть саму его сущность из этого мира. Крики, полные боли и беспросветного отчаяния, гасли в грубых, подавляющих поцелуях, становясь совершенно бесполезными звуками в этой камере пыток. Иногда, словно забавляясь со своей добычей и проверяя пределы чужой выносливости, мародёр плотно перекрывал Сильверу доступ к кислороду. Он делал это расчётливо, дожидаясь момента, когда сознание эльфа начнёт угасать, а затем резко отпускал, с жадным, почти научным любопытством наблюдая за реакцией. Его взгляд фиксировал каждую деталь: вздувшиеся вены на тонкой шее, расширившиеся до предела зрачки, в которых плескался первобытный, неописуемый ужас, и ту немую беспомощность, что сменила прежнюю гордость. В глазах Сильвера больше не осталось места ни для ненависти, ни для брезгливости, там воцарился лишь животный страх и инстинктивное желание выжить любой ценой под гнетом этого насилия. Время в этой комнате окончательно утратило свою линейность, растянувшись в бесконечную, липкую агонию, которой не было конца. Пространство заполнилось жуткой какофонией: тяжелое, хриплое дыхание двоих, сдавленные стоны, больше напоминающие предсмертные хрипы, и глухие, болезненные удары тел о жесткий пол. Воздух стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Он пропитался едким запахом пота, железистым привкусом крови и осязаемым, почти материальным ужасом, забившимся в каждый угол. Казалось, даже старые стены содрогались от происходящего, а тени сгустились, пряча в себе свидетельства этого падения. Сильвер теперь напоминал сломанную, отслужившую свой срок марионетку с перерезанными нитями. Он безвольно лежал под своим мучителем, выжатый до самого основания, лишённый последних капель жизненной силы. Его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая судорожная лихорадка. Взор затуманился, разум, не выдержав чудовищной нагрузки, начал возводить защитные барьеры, отказываясь воспринимать действительность. Осталась лишь тупая, пульсирующая боль в каждой клетке и мучительное чувство удушья. Последний огонёк ненависти, когда-то придававший сил, окончательно погас, уступив место полному оцепенению, апатии и единственному желанию — чтобы эта тьма наконец поглотила его. Когда всё закончилось, окончательно обессиленный Коммон навалился на Сильвера всей своей тяжестью, превратившись в неподъемную, душную ношу. Он уткнул голову в израненное плечо эльфа, что-то несвязно и хрипло бормоча, пытаясь восстановить дыхание. Из его груди вырывались тяжелые вздохи, свидетельствующие о пределе физического истощения. Сильвер же не делал ни малейшей попытки оттолкнуть его или сбросить. Потеряв способность к любому протесту, он ощущал лишь свинцовую, выматывающую усталость, сковавшую всё его существо. Его рука, словно подчиняясь какому-то странному, заложенному в подсознании инстинкту, начала машинально, почти ласково поглаживать чужой затылок. Разум окончательно подернулся серой дымкой, погружая его в спасительное, долгожданное беспамятство.