beauty and the despot

      Три года спустя.              Весна в Элириале была понятием условным. Снег всё так же падал с небес, укутывая город в белое безмолвие, но в этом появилось что-то новое – лёгкость, почти нежность. Морозы кусали уже не так зло, ветер не выл по ночам с прежней яростью, и старожилы, помнившие времена до наступления зимы, шептались, что, может быть, стужа наконец отступает.              Три года – срок небольшой для истории, но огромный для тех, кто живёт в ней здесь и сейчас. Три года назад король Сиридин принял корону разорённого королевства с казной, в которой ветер гулял громче, чем в пустых залах дворца. Три года назад его младший брат, хрупкий снежный цветок, едва дышал после каждого приступа, и будущее казалось таким же безнадёжным, как бесконечная зима за окном.              

***

             Чанбин проснулся за час до рассвета – привычка, въевшаяся в кровь за годы правления. Он больше не вздрагивал, просыпаясь, не искал глазами отца в кресле у камина. Траур улёгся в сердце тихой печалью, не исчезнув, но перестав быть ежедневной рутиной. Камеристки, вошедшие по первому звонку, уже знали его вкусы. Простое, но добротное платье из тёмно-синей шерсти – практичное, тёплое, с минимумом украшений (маленькая шпилька из простого металла, которую он периодически крутил в руках, вытаскивая из локонов, простые серьги и единственное – довольно богатое ожерелье, состоящее из десятков драгоценных камней синих оттенков; Чанбин почему-то сильно полюбил этот цвет). Волосы убраны в низкий пучок, только одна прядь оставлена свободной, на поясе – небольшой кинжал, подарок Сиэль. Мало ли что.              — Ваше Величество, сегодня утром принц Чансоль просил передать, что будет завтракать с вами, – доложила старшая фрейлина. – Он уже в малой столовой.              Чанбин улыбнулся краем губ. За три года Чан научился рано вставать – не потому что мог, а потому что хотел проводить больше времени с братом. Здоровье его окрепло настолько, что утренние приступы случались редко, а ингалятор перекочевал из постоянного ношения в карман на случай крайней необходимости. Казалось, что тот амулет, подаренный тётушкой, действительно помогает (пусть Чанбин уже давно и не верил в мистические силы и богов).              В малой столовой было светло – свечи горели в канделябрах, камин весело потрескивал, и за столом, спиной к окну, сидел Чан. При виде брата Чанбин на мгновение замер на пороге, как много лет назад, когда входил в покои Вивьена.              Три года превратили хрупкого подростка в прекрасного юношу. Он вытянулся, стал выше – почти догнал Чанбина, хотя и оставался чуть стройнее. Белые кудри, всё такие же густые и пышные, теперь спадали до пояса свободной волной, лицо потеряло детскую округлость, проступили скулы, но губы остались всё такими же – пухлыми, розовыми, словно лепестки шиповника среди снегов. Глаза, цвета тёплого мёда, смотрели ясно и спокойно – синева под ними почти исчезла, лишь лёгкая тень напоминала о сохранившейся хрупкости.              На нём было утреннее платье из нежно-зелёного муара – цвет весенней листвы, который так шёл к его белым волосам. Лиф, расшитый мелкими жемчужинами, подчёркивал стройную талию, рукава-колокола ниспадали мягкими складками. Он сидел прямо, с той естественной грацией, которая бывает только у тех, кто с детства привык к боли и научился её преодолевать.              — Доброе утро, ваше величество, – Чан улыбнулся, растягивая блестящие губы.              — Доброе утро, маленький, – Чанбин подошёл, наклонился и поцеловал брата в лоб, как делал каждое утро. – Выглядишь прекрасно.              — Ты говоришь это каждое утро.              — Потому что ты выглядишь прекрасно каждое утро.              Чан фыркнул, но в глазах мелькнуло довольство. Он взял ложку и принялся за кашу – с аппетитом, не заставляя себя есть через силу. Чанбин сел напротив, наблюдая за ним краем глаза, но уже не с прежней тревогой, а с тихой гордостью.              — Сегодня в приют? – спросил он, принимаясь за свой завтрак.              — Да. У Айлин день рождения, ей исполняется семь. Я обещал привезти торт и новую куклу. Она теперь называет меня « дядя Чанни » и требует, чтобы я читал сказки каждый вечер.              — Ты её балуешь.              — Я её люблю, это разные вещи.              Чанбин покачал головой, но без осуждения. За три года Чан не только окреп здоровьем, но и расширил свою благотворительность. Приют, который он опекал, разросся, появились новые здания, новые дети. Он сам придумывал для них игры, учил грамоте, помогал с лечением. И никто уже не смел называть его « слабым принцем » – его уважали и любили в городе едва ли не больше, чем самого короля.              — После приюта заедешь во дворец? – спросил Чанбин. – У нас обед с советниками, они хотели бы видеть тебя.              — Опять женихи? – Чан поднял бровь.              — Опять, – вздохнул он. – Лорд Кай настаивает, что тебе пора. Восемнадцать скоро, совершеннолетие.              — Я помню, – омега отложил ложку, посмотрел на брата серьёзно. – И я помню, что сказал три года назад. Я готов, но только если ты одобришь.              — Я одобрю только того, кто будет тебя достоин, – твёрдо сказал Чанбин. – И кто не побоится меня.              Они обменялись понимающими взглядами. За три года Чанбин создал себе репутацию жёсткого, но справедливого правителя. О нём говорили, что он берёт пример с отца, добавив своё видение политики. Министры боялись его гнева, послы уважали его твёрдость, а простой народ – любил за то, что налоги не выросли, а цены на хлеб упали.              — Кстати, – Чан вдруг хитро прищурился. – Корона нуждается в консорте, тебе уже двадцать два.              — Я король, – отрезал Чанбин. – У меня нет времени на глупости.              — Брак – не глупость. И наследник нужен.              — Чанни, ты же знаешь… – Чанбин вздохнул. – Кто захочет связать судьбу с омегой, у которого характер хуже, чем у северного бурана? И который скорее придушит супруга, чем позволит ему командовать?              — Ты просто не искал, – мягко сказал Чан.              Чанбин благодарно кивнул и вернулся к завтраку.              

***

             После завтрака Чанбин ушёл в кабинет. Бумаг стало меньше – за три года он научился распределять дела, делегировать, не вникать в каждую мелочь. Но отчёты с границ, донесения тайной канцелярии, проекты новых указов – всё это требовало внимания. Канцлер граф Эдмон, постаревший, но не утративший остроты ума, ждал его с докладом.              — Ваше величество, казна пополнилась за этот месяц на пятнадцать процентов. Торговля с южными провинциями идёт хорошо, лорд Фьордаль прислал очередную партию зерна. Урожай на его землях в этом году обещает быть рекордным.              — Хорошо, – омега пробежал глазами по документам. – А что с северными заставами?              — Тишина. Нордланд расширяется на запад, поглотил ещё два княжества. До наших границ пока не дошли.              — Пока, – эхом отозвался Чанбин.              Три года он игнорировал северного соседа, это была осознанная стратегия: не привлекать внимания, не провоцировать, дать Элириалу окрепнуть. Это сработало – империя Ёнбока разрасталась в другую сторону, оставляя их в покое. И каждый месяц император получал новое народное прозвище: кровожадный, князь Виодрдана (одно из самых труднодоступных и защищённых мест! Многие монархи пытались взять его штурмом, но удалось это сделать только одному), Его Кровавое Высочество, венценосный мясник. Остальные произносить никто не решался.              Рано или поздно их покой кончится. Рано или поздно луноволосый император с веснушками и ледяными глазами обратит взгляд на юг. И тогда…              Он отогнал эту мысль. Сегодняшний день принадлежал делам насущным.              Следом за канцлером пришли министр финансов, военный министр, глава тайной канцелярии. Обсуждали укрепление армии – небольшой, но профессиональной, готовой защитить границы, новые торговые соглашения с гномами и людьми с восточных равнин, строительство новых теплиц, где даже зимой можно было выращивать овощи.              Чанбин слушал, задавал вопросы, принимал решения. Он научился этому за три года – быть королём. Не идеальным, не всесильным, но достаточно находчивым и рассудительным, чтобы вести страну вперёд.              К обеду он устал, но знал, что впереди ещё встреча с братом и советниками, а потом – снова работа.              

***

             Приют разместился в старом каменном здании на окраине Танаиса – бывшем складском помещении, которое Чан на свои средства перестроил четыре года назад. Теперь здесь были просторные комнаты с низкими потолками, огромные печи, что топились с утра до ночи, и длинные столы, за которыми помещалось до тридцати детей.              Когда карета остановилась у крыльца, Чан уже слышал детские голоса – звонкие, взволнованные, они доносились из-за тяжёлых дубовых дверей, и омега улыбнулся, узнавая знакомые интонации. Элси помогла ему выйти, поправила плащ, и они вошли внутрь. В приюте было тепло. Чан с наслаждением вдохнул запах топлёного молока, свежего хлеба и сушёных трав – здесь всегда пахло именно так, уютно и по-домашнему.              Старая смотрительница, тётушка Марта, встретила его у порога с низким поклоном и тут же была подхвачена под руку:       — Не надо, Марта, – тихо сказал Чан, помогая ей выпрямиться. – Как дети? Как Айлин?              — Температура спала к утру, ваше высочество, – затараторила женщина, её морщинистое лицо расплылось в улыбке. – Кушать стала лучше, спрашивала вас. Всё ждала, когда вы приедете.              Чан кивнул и, оставив плащ и муфту в руках Элси, прошёл в общую комнату.              Это была самая большая комната в приюте – бывший складской зал, превращённый в спальню и игровую одновременно. Вдоль стен тянулись низкие кровати, застеленные лоскутными одеялами, в центре стояли два длинных стола, а у дальней стены, у огромной изразцовой печи, горел небольшой камин. Сейчас дети – человек пятнадцать, от трёх до двенадцати лет – сидели на полу, расстелив старый ковёр, и с нетерпением поглядывали на дверь. Увидев принца, они зашумели, завозились, самые маленькие потянули к нему руки. Чан присел на край ковра, и его тут же обступили со всех сторон, прижимаясь, обнимая, наперебой рассказывая о своих новостях.              — Тише, тише, – мягко остановил их омега, касаясь то одной головки, то другой. – Как вы тут без меня?              — А мы кукол делали! – выкрикнул мальчуган лет восьми, протягивая принцу криво сшитую, но старательно набитую соломой фигурку. – Смотрите, ваше высочество!              — Какой замечательный воин, – серьёзно сказал Чан, принимая куклу. – Он, наверное, очень храбрый?              — Самый храбрый! Он победил дракона!              — Айлин сегодня не выходила, – тихо добавила девочка постарше, с тёмными косичками. – Она всё ждала, когда вы придёте.              Чан поднял глаза. У печи, закутанная в шерстяное одеяло, сидела маленькая Айлин. Уже шестилетняя девочка с тёмными, вечно всклокоченными волосами и огромными карими глазами смотрела на него из-под одеяла, прижимая к груди старую куклу со светлыми нитяными волосами. На щеках её ещё играл нездоровый румянец, но глаза уже блестели – не лихорадочно, а радостно.              Чан подполз к ней по ковру, не вставая, и осторожно коснулся лба тыльной стороной ладони.              — Тётушка Марта сказала, ты сегодня молодцом, – прошептал он. – Ела кашу и пила лекарство.              — Оно горькое, – пожаловалась малышка, но тут же прижалась к его руке, вдыхая знакомый запах трав. – А вы сказку принесли?              — Принёс. Слушай.              Чан устроился поудобнее, прислонившись спиной к тёплой печи, и дети тут же расселись вокруг него, кто на полу, кто на низких скамеечках. Айлин, не отпуская свою куклу, забралась к нему на колени и прижалась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце. Элси, стоявшая у дверей, бесшумно подбросила полено в камин, и в комнате стало ещё светлее.              Чан начал рассказывать.              — В одном королевстве, далеко на севере, жил-был принц. Он был самым младшим в своей семье, но самым смелым из всех. У него были серебряные волосы, как свет луны, и веснушки на носу, отражающие солнечные лучики, – здесь Чан запнулся на мгновение, и Элси, наблюдавшая за ним из полумрака, заметила, как странно блеснули его глаза. Но голос принца продолжал звучать ровно, мягко, как всегда. – И однажды в его королевство прилетел дракон. Огромный, чёрный, с крыльями, что закрывали небо, и глазами, горящими красным огнём. Дракон требовал, чтобы ему отдали всё золото королевства, а если не отдадут – он сожжёт города и сёла, и никто не сможет ему помешать.              — А принц? – нетерпеливо спросил веснушчатый мальчик. – Что принц?              — Принц взял свой меч – тот самый, что выковали для него древние мастера, когда он родился, – и пошёл к дракону. Шёл он через ледяные пустыни и горные перевалы, но наконец нашёл логово чудовища. Дракон спал, свернувшись кольцом на груде золота, и чешуя его блестела в темноте.              — И принц его убил? – выдохнула Айлин, вцепившись в рукав Чана.              — Принц мог бы убить его спящим, – тихо сказал он, поглаживая её по голове. – Но он был храбрым и честным, и потому разбудил дракона. Они бились три дня и три ночи, и никто не видел этой битвы, только ветер да снег. А на четвёртый день дракон пал.              — А принц?              — Принц… – Чан помолчал, глядя на огонь. – Принц выжил, потому что дракон перед смертью успел сказать ему: « Ты сильнее меня, человек, и ты доказал это. Возьми моё сердце – оно принесёт тебе удачу ». И принц взял сердце дракона, вернулся в своё королевство и правил долго и счастливо, потому что никто больше не смел нападать на его землю.              — А что стало с сердцем дракона? – спросила девочка с тёмными косичками.              — Говорят, оно превратилось в камень, который принц носил на груди. И пока этот камень был с ним, его королевство не знало бед.              — А принц был красивый? – спросила Айлин, когда сказка кончилась. Её глазки сверкали как маленькие пуговки, румянец играл на круглых щёчках.              — Очень, – Чан наклонил голову, и его белые кудри, освещённые пламенем свечей и камина, засияли, как нимб, отбрасывая на бледное лицо тёплые, золотистые блики. – У него были серебряные волосы, как свет луны, и веснушки на носу, отражающие солнечные лучики.              — Как у моей куклы! – Айлин торжествующе вытащила её из-под одеяла, прижала её к щеке и зажмурилась от счастья.              — Как у твоей куклы, – согласился Чан и, наклонившись, поцеловал девочку в макушку. – И у моего папы были такие же волосы, когда он был маленький. Тётушка Ланис рассказывала, что они блестели на солнце так, что все вокруг щурились.              Малютка притихла, разглядывая куклу, потом перевела взгляд на принца.              — А у вас, ваше высочество, тоже серебряные?              — У меня? – Чан провёл рукой по своим волосам, и локоны скользнули сквозь пальцы, словно струи воды. – У меня белые, как первый снег, потому что я родился в самую долгую зиму, какую только помнят в Элириале.              — А вы тоже победили дракона? – спросил крошечный мальчик, подползая ближе.              Чан засмеялся – тихо, с той особой, бережной ноткой, которая всегда появлялась, когда он разговаривал с детьми.              — Нет, что ты, драконов я боюсь. Я только сказки про них умею рассказывать.              — А я не боюсь! – мальчик выпрямился, сжав кулаки. – Когда вырасту, пойду на дракона и сам его победю! И сердце принесу!              — Победю, победю, – засмеялась девочка с двумя рыжими пучками. – Сначала буквы выучи, а потом уже на драконов иди.              Дети загалдели, заспорили, кто из них самый смелый, кто первый пойдёт на дракона, а кто останется сторожить приют. Чан слушал их, улыбаясь, и гладил Айлин по голове, которая уже начинала клевать носом, утомлённая долгим днём и лекарствами.              Элси бесшумно приблизилась, держа в руках маленький флакон с тёмной настойкой.              — Ваше высочество, – тихо сказала она. – Вам пора принимать лекарство.              Чан кивнул, бережно передавая засыпающую девочку в руки тётушки Марты, и сделал несколько глотков. Горький вкус привычно обжёг горло, но следом пришло облегчение – дыхание, которое последний час слегка сбивалось, снова стало ровным.              — А вы ещё придёте? – спросила Айлин, уже сонным голосом.              — Завтра, – пообещал Чан, поправляя одеяло на её плечах. – Или послезавтра. Но обязательно приду.              — Сказку новую принесёте?              — Принесу. Про храброго принца, который спас королевство.              — И про дракона тоже?              — И про дракона тоже. Спи, маленькая.              Айлин закрыла глаза, прижимая к груди куклу с белыми нитяными волосами, и её дыхание стало ровным и спокойным. Чан посидел ещё немного, глядя на спящих детей, на их безмятежные лица, на лоскутные одеяла, сшитые из обрезков бархата и шерсти, пожертвованных придворными дамами. В углу спал, свернувшись калачиком, малыш, который обещал победить дракона. На подоконнике стояли в глиняных горшочках засохшие травы.              Он вспомнил свой разговор с отцом, тот самый, за ужином, когда он сказал, что готов выйти замуж ради блага королевства. Тогда ему казалось, что это – единственный способ быть полезным, единственный способ перестать быть обузой. Теперь, глядя на спящих детей, на их доверчивые лица, на Айлин, которая так крепко спала, потому что знала – завтра он вернётся и расскажет новую сказку, – Чан понял, что уже приносит пользу. Может быть, не такую, как мечтал, не такую, как требовали министры, но настоящую.              Он поднялся, и Элси тут же оказалась рядом, поддерживая его под локоть.              — Домой? – тихо спросила она.              — Домой, – кивнул Чан. – Бинни, наверное, заждался.              Он оглянулся в последний раз: камин догорал, отбрасывая на стены тени, и в этой мягкой, уютной темноте приют казался маленьким островком тепла посреди бесконечного, ледяного океана. Чан знал, что завтра он вернётся сюда снова. И послезавтра, и через неделю, потому что эти маленькие, лишенные любви комочки нуждаются в нём. Накинув плащ и застегнув муфту, Чан вышел на крыльцо. Снегопад утих, и над Элириалом распахнулось чистое, звёздное небо. Луна висела низко, огромная и бледная, заливая город серебряным светом.              — Красиво, – прошептал он, глядя вверх.              Элси промолчала, только поправила капюшон на его голове, укрывая от ночного холода.              Карета ждала, лошади нетерпеливо перебирали ногами, и из их ноздрей вырывались облачка пара. Чан в последний раз взглянул на окна приюта, где ещё горел свет, и сел внутрь.              — Во дворец, – сказал он кучеру.              Карета тронулась, мягко покачиваясь на укатанном снегу. Чан прижался лбом к прохладному стеклу, глядя на проплывающие мимо улицы, на редкие огни в окнах домов, на силуэты прохожих, кутающихся в плащи. В голове кружились обрывки сказки – про дракона, про храброго принца, про сердце, что превратилось в камень и приносило удачу.              – Ваше высочество, – голос Элси вывел его из задумчивости. – Мы приехали.              Чан поднял голову. Дворец возвышался перед ним, чёрный на фоне звёздного неба, и только в окнах кабинета брата горел свет.              Омега улыбнулся и, опираясь на руку Элси, пошёл к освещённому входу, оставляя на снегу цепочку маленьких, лёгких следов.              

***

             Утро выдалось на удивление ясным – редкое явление для Элириала, где небо уже три года затягивали серые тучи. Чанбин стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь снежную пелену, и чувствовал, как внутри закипает привычное беспокойство.              Отчёты с северных земель лорда Фьордаля лежали на столе. Урожай был неплохим, но недостаточным. Торговля с южными провинциями приносила доход, но цены на зерно росли, и казна снова начинала испытывать напряжение. Нужно было что-то новое. Что-то, что даст толчок, выведет их из состояния хрупкого равновесия.              — Ваше величество, – в дверях появился секретарь, – принц Чансоль спрашивает, не составите ли вы ему компанию на прогулке? Он собирается в лес за ягодами для приюта.              Чанбин поморщился. Работы было невпроворот, но мысль о свежем воздухе и возможности побыть с братом без срочных дел показалась вдруг невероятно соблазнительной.              — Передайте, что буду через четверть часа. Пусть одевается теплее.              Они выехали верхом – Чанбин на сумасбродном и быстром коне, Чан на спокойной белой кобыле, которую специально подобрали для него с учётом его слабого здоровья. За три года он научился держаться в седле уверенно, хотя дальние поездки всё ещё утомляли его.              Лес встретил их привычной тишиной. Снег лежал пушистыми шапками на ветвях, пригибая их к земле, и только изредка какая-нибудь ветка, устав от тяжести, стряхивала белую ношу, и тогда вниз с тихим шорохом обрушивалось облако сверкающей пыли, заставляя лошадей фыркать и коситься на неожиданное движение. Воздух был прозрачным и холодным, но без прежней пронизывающей стужи – небо, наконец-то очистившееся от многолетней пелены, впустило в мир свет, и он лился щедро, золотил стволы сосен, заставлял искриться каждый сугроб, каждую наледь на замшелых камнях. Чанбин глубоко вдохнул, чувствуя, как уходит напряжение последних дней.              — Смотри, – Чан указал на заячьи следы, петляющие между деревьями, – они так близко к тропе. Совсем перестали бояться эльфов.              — Значит, эльфы перестали охотиться, – отозвался Чанбин. – Твои приютские не дают местным обижать зверьё?              — Я их только учу, – Чан улыбнулся той тёплой улыбкой, которая появлялась у него, когда речь заходила о детях. Он гордился своими маленькими подопечными.              Они ехали молча, наслаждаясь редкими минутами покоя. Конь фыркал, раздувая ноздри, его копыта проваливались в рыхлый снег, выбрасывая в стороны сверкающие фонтаны. Кобыла ступала осторожно, выбирая безопасные места между корягами, её белая шерсть на боках покрылась инеем от дыхания.              Где-то в глубине, за стволами вековых сосен, стучал дятел – звук был сухим, отрывистым, он разносился под пологом леса, отражался от покрытых корой колонн и возвращался обратно приглушённым эхом. Вдали ухнула сова – протяжно, тоскливо, будто жаловалась на что-то невидимому собеседнику. С ветки на ветку перелетала стайка снегирей, их розовые грудки вспыхивали яркими пятнами на фоне белизны, и от каждого взмаха крыльев с веток срывалась лёгкая пороша, кружилась в воздухе, переливаясь на солнце бриллиантовой крошкой. Чанбин едва слышно засмеялся, когда заметил схожесть с укутанным и румяным Чанни.              Он ехал чуть впереди, позволяя коню самому выбирать дорогу. Снег под копытами скрипел мерно, успокаивающе – этот звук был знаком с детства, с тех самых прогулок, когда отец сажал его в седло перед собой и они уезжали далеко-далеко, туда, где лес становился совсем диким. Тогда Чанбин думал, что так будет всегда.              Омега оглянулся на брата. Чан ехал, чуть покачиваясь в такт шагам лошади, его белые кудри, выбившиеся из-под капюшона, рассыпались по плечам, и на них, как на самые тонкие кружева, оседали снежинки, не тая. В руках он держал небольшую корзину, сплетённую из ивовых прутьев, с которой всегда ездил за ягодами для приютских детей. Клюква и брусника, которые чудесным образом сохранялись под снегом всю зиму, были для малышей лакомством, и Чан никогда не пропускал сезона сбора, несмотря на холод и опасность приступов.              Впереди, между стволами, мелькнула тень. Белая, пушистая, она скользнула по снегу и исчезла в зарослях.              — Ты видел? – спросил Чан, тоже заметивший движение.              — Беляк, – предположил Чанбин, но в голосе его прозвучало сомнение. Беляки не бегают так быстро и не бывают такими крупными, не оставляют следов, которые странно блестели на солнце, будто посыпанные серебряной пылью.              Они поехали дальше, углубляясь в лес. Сосны становились всё выше, их стволы – толще, замшелые валуны, покрытые ледяной коркой, вырастали на пути, заставляя объезжать их по широкой дуге. Тропа, по которой они ехали, давно превратилась в едва заметную полосу, обозначенную лишь примятой прошлогодней хвоей, выглядывающей из-под снега. Воздух здесь был особенно чистым, прозрачным, и в нём пахло смолой, мхом и чем-то ещё – неуловимым, сладковатым, напоминающим запах весенних цветов, которых в Элириале не видели уже тридцать лет.              Чанбин глубоко вдохнул, пытаясь уловить этот аромат, и в этот момент лес вокруг них изменился.              Сначала он подумал, что это игра света – солнце, пробившееся сквозь кроны, могло создать любую иллюзию. Но потом он заметил, что снег под копытами коня стал другим – не белым, а слегка голубоватым, с едва заметным перламутровым отливом. Вокруг, на низких кустарниках, там, где обычно висели только сухие ветки, появились ягоды. Красные, крупные, они горели на солнце, как капли крови, и от них исходил тот самый сладковатый, тягучий запах.              — Бинни… – голос Чана дрогнул. – Это же… это же можжевельник? Но он не должен плодоносить зимой.              Чанбин спешился, опустился на колено (штаны и лакированные сапоги тут же утопли в сугробе), разгрёб снег у корней куста. Под белым покрывалом земля была тёмной, влажной, и из неё тянулись тонкие, ещё зеленоватые корешки. Живые, не замёрзшие.              Он поднял голову, обводя взглядом окрестности, и только теперь заметил, насколько странным стал лес. Сосны здесь были не такими, как в чаще – их стволы, покрытые морщинистой корой, казалось, светились изнутри тёплым янтарным светом, а ветви, высоко над головой, переплетались не в обычный полог, а в причудливый узор, в котором угадывались очертания лиц, зверей, птиц. Снег на этих ветвях лежал иначе – не толстыми шапками, а тонкой, почти невесомой вуалью, сквозь которую просвечивала хвоя, и хвоя эта была не зелёной, а сизой, с серебристым отливом.              Чан первым заметил поляну.              — Там… – прошептал он, указывая рукой вперёд, туда, где деревья расступались, открывая пространство, залитое светом.              Чанбин подошёл ближе, и сердце его пропустило удар.              — Бинни… Посмотри.              Поляна была круглой, идеально ровной, словно кто-то специально расчистил её от снега – он переливался всеми оттенками синего и голубого, от бледного, почти прозрачного у краёв до густого, насыщенного в центре. Над поляной, в прозрачном, неподвижном воздухе, висело что-то, похожее на жемчужный туман, и в нём, как в зеркале, отражались кроны деревьев, небо, облака и две фигуры, стоящие на краю.              В центре этой поляны, окружённые кольцом голубоватого снега, росли деревья. Чанбин никогда раньше не видел таких – их кора была обычной, сосновой, тёмно-серой, с глубокими морщинами, но ветви, которые тянулись к небу, покрывали не привычные иголки, а тонкие, почти прозрачные листья. Листья были нежно-синими, с перламутровым отливом, и каждый из них напоминал по форме маленькую каплю или лепесток, застывший в полёте. Они трепетали на лёгком ветру, издавая тихий, мелодичный звон – будто тысячи крошечных колокольчиков, сплетённых в одну невидимую арфу, играли музыку, которую можно было не столько услышать, сколько почувствовать сердцем.              — Что это? – прошептал Чан с дрожью в голосе. – Бинни, что это?              — Не знаю, – так же тихо ответил Чанбин, не сводя глаз с удивительного зрелища.              Он сделал шаг вперёд, и снег под его ногами скрипнул необычно – глухо, как будто под ним была не земля, а что-то другое, более мягкое и податливое. Скакун, оставшийся на краю поляны, всхрапнул и попятился, но омега жестом велел ему стоять на месте. Кобылица, напротив, с любопытством вытянула морду, ноздри её раздувались, ловя незнакомые запахи.              Он подошёл ближе, чувствуя, как меняется воздух. Здесь, в центре поляны, он был не холодным, а прохладным, как в погребе в самый жаркий день, и пахло здесь не сосной и снегом, а чем-то далёким, забытым – весной, талой водой, первой травой. Чанбин протянул руку и коснулся одного из листьев.              Лист был прохладным, но не ледяным, гибким и упругим, как молодая весенняя листва. Под пальцами он чуть вибрировал, издавая ту самую тонкую, едва уловимую ноту, которая сливалась с общим перезвоном. Чанбин провёл по нему подушечкой пальца, и лист качнулся, задев соседний, и тогда музыка стала чуть громче, чуть отчётливее, и в ней вдруг послышались ноты, которых раньше не было – более низкие, тягучие, напоминающие далёкий гул колоколов.              — Они поют, – прошептал Чан, который тоже подошёл и теперь стоял рядом, прижавшись плечом к плечу брата. – Они поют, Бинни.              И тут мужчина заметил движение у корней деревьев. Из маленьких норок, скрытых в сугробах голубоватого снега, одна за другой начали выбираться лисицы. Белоснежные, с невероятно густой шерстью, которая искрилась на солнце, как чистый снег, на который упала капля ртути, они были крупнее обычных – размером с небольшую собаку – и смотрели на людей без страха, склонив головы набок с любопытством. Их глаза были не жёлтыми, как у обычных лисиц, а янтарными, глубокими, и в них, казалось, отражался весь лес – синие листья, голубой снег, высокое, прозрачное небо.              Одна из лисиц, самая крупная, с густым мехом, отливающим серебром, сделала шаг вперёд, и Чанбин инстинктивно прикрыл собой брата. Но зверь не проявлял агрессии – он просто смотрел, и в его взгляде было что-то древнее, мудрое, что-то, что заставляло забыть о времени и о том, что они здесь чужие.              — Бинни… – Чан схватил его за руку, вцепившись так сильно, что побелели костяшки. – Это невозможно. Зимой листья не растут, и лисицы… они должны быть рыжими.              — Должны, – эхом отозвался Чанбин, не сводя глаз с удивительного зрелища. – Но они не рыжие. И листья есть.              Лисица, стоявшая впереди, вдруг чихнула – звонко, по-звериному, – и от этого звука стайка её сородичей, игравшая в снегу, замерла, подняв мордочки к небу. Потом самая маленькая из них, размером с котёнка, сорвалась с места и бросилась к кусту можжевельника, росшему у самых корней синего дерева. Она прыгнула, пытаясь достать до ягод, но ветка была высоко, и лисичка, промахнувшись, упала в сугроб, подняв тучу сверкающей, как алмазная крошка, снежной пыли. Её сородичи тут же присоединились к игре, и через мгновение вся поляна превратилась в круговорот белых пушистых тел, взлетающих сугробов и серебряного смеха – Чанбину показалось, что он слышит смех, хотя знал, что лисицы не смеются.              Чан смотрел на это заворожённо, и его бледное лицо, освещённое солнцем, сияло, как у ребёнка, увидевшего чудо. В его глазах, обычно таких спокойных, зажглись искры восторга, которых Чанбин не видел у брата очень давно.              — Они приспособились, – вдруг сказал омега, и голос его, сначала тихий, становился всё увереннее. – Чанни, посмотри на них. Посмотри на деревья, на снег, на ягоды.              — Ты думаешь…              — Я думаю, что нам нужно срочно созвать учёных. Мастера Тиана, ботаников, зоологов – всех, кто понимает в природе, – Чанбин уже разворачивался, чтобы идти к лошадям, но на полпути остановился. – Чанни, если это то, о чём я думаю… Если лес нашёл способ выжить, приспособиться к вечной мерзлоте, если эти листья и ягоды съедобны, если звери могут жить в таких условиях и плодиться… Это может спасти нас!              Он говорил горячо, быстро, и в его голосе ощущался давно е звучавший азарт.              — Мы должны взять образцы, – сказал Чан деловито. – И посмотреть, не растёт ли что-то подобное в других частях леса.              — Ты прав, – Чанбин уже доставал из седельной сумки холщовые мешочки, которые всегда возил с собой на случай, если нужно будет привезти что-то из леса. – Собери ягоды, только осторожно. Я возьму листья и ветки.              Они работали молча, стараясь не шуметь и не тревожить лисиц, которые, наигравшись, теперь сидели на краю поляны и наблюдали за ними с тем же спокойным, оценивающим любопытством. Чанбин осторожно срезал ножом несколько веток с синими листьями, завернул их в влажную ткань, чтобы не завяли, и убрал в сумку. Чан, вооружившись деревянной лопаткой, аккуратно снял верхний слой голубоватого снега и ссыпал его в стеклянную банку, которую нашёл в тех же запасах.              — Смотри, – вдруг сказал он, протягивая брату горсть ягод, которые только что собрал с можжевельника. – Они тёплые.              Чанбин взял ягоду, поднёс к лицу. Действительно, от неё исходило едва уловимое тепло, будто она только что сорвалась с ветки под летним солнцем. Он осторожно раздавил её между пальцами – из кожицы брызнул сок, густой, тёмно-красный, пахнущий чем-то незнакомым, но не противным, скорее, пряным и сладким.              — Надо показать лекарям, – сказал он, вытирая руки о снег. – И мастеру Тиану. Если это съедобно…              — Если это съедобно, мы сможем собирать ягоды всю зиму, – закончила за него Чан. – И листья, возможно, тоже можно использовать. Как лекарство или как корм для скота.              Они переглянулись, и в этот момент большая белая лисица, та самая, что смотрела на них с самого начала, вдруг поднялась и медленно, не спеша, подошла к Чану. Юноша замер, вцепившись в руку брата, но не отступил. Лисица остановилась в двух шагах, склонила голову набок, и Чанбину показалось, что она смотрит не на омегу, а куда-то сквозь него, на что-то, что видит только она.              Потом она чихнула снова, мотнула пушистым хвостом и, развернувшись, трусцой побежала обратно к своим сородичам. Те, словно получив сигнал, тоже поднялись и одна за другой скрылись в норах, растворившись в голубоватом снегу так же бесшумно, как и появились.              — Пойдём, – сказал Чанбин, беря брата за руку. – Нам нужно возвращаться. Чем быстрее мы покажем это учёным, тем лучше.              Они сели на лошадей и поехали обратно, но Чан всё время оглядывался, словно надеялся увидеть поляну ещё раз. Чанбин ехал молча, чувствуя, как в груди разгорается что-то тёплое, чему он не смел дать имя – надежда.              

***

             Через три дня в большом зале Академии естественных наук собрались лучшие умы Элириала. Мастер Тиан, старик с глазами, выцветшими от долгих лет исследований, возглавлял совет. Рядом с ним сидели ботаники, зоологи, маги-природники – все, кого смогли найти в королевстве.              Чанбин и Чан заняли места в президиуме. Перед ними на столах лежали образцы: ветки синих листьев, шерсть белых лисиц, замороженные, но явно живые семена, собранные под теми деревьями.              — Мы провели предварительные исследования, – начал мастер Тиан, и голос его дрожал от волнения. – Результаты… поразительны. Более того, они переворачивают всё, что мы знали о природе нашего края.              — Говорите, мастер, – нетерпеливо кивнул Чанбин.              — Эти листья, – старый учёный взял в руки синюю ветку, – содержат особый пигмент, который позволяет им поглощать даже самый слабый солнечный свет и преобразовывать его в тепло. По сути, они создают вокруг дерева микроклимат, в котором температура выше, чем в окружающей среде, на несколько градусов.              — А лисицы? – подал голос Чан.              — Лисицы… – Тиан улыбнулся, и морщины на его лице собрались лучиками. – Мы исследовали их шерсть. Она в три раза гуще, чем у обычных лис, и обладает уникальными теплоизоляционными свойствами. Они могут спать в снегу и не мёрзнуть, и главное – они питаются мясом и теми самыми синими листьями, которые падают с деревьев. Это замкнутая экосистема, приспособившаяся к вечной зиме.              В зале поднялся шум. Учёные переговаривались, спорили, жестикулировали. Чанбин поднял руку, призывая к тишине.              — Что это значит для нас?              — Это значит, ваше величество, – Тиан сделал паузу для драматического эффекта, – что природа Элириала не погибла, она изменилась. Если мы сможем изучить эти изменения, понять их механизмы, мы сможем использовать их для себя.              — Семена, – вдруг сказал Чан, и все посмотрели на него. – Под этими деревьями мы нашли семена. Если они тоже адаптировались… если их можно прорастить…              — Именно, ваше высочество! – Тиан просиял. – Мы уже провели первые опыты: взяли семена, поместили в тёплую почву, в теплицу. И…              Он сделал знак помощнику, и тот вынес небольшой горшок, накрытый стеклянным колпаком. Под колпаком, в чёрной земле, виднелся крошечный зелёный росток. Крошечный, но живой. Настоящий. Чанбин медленно поднялся, подошёл к горшку. Склонился, рассматривая разверзавшееся перед ним чудо – первую зелень, выросшую в Элириале за последние десятилетия.              — Это… – голос его сорвался. – Это трава? Обычная трава?              — Пшеница, ваше величество, – поправил дварф. – Дикая, конечно, не окультуренная, но это пшеница, и она растёт.              Король выпрямился и посмотрел на учёных. В уголках его глаз стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть.              — Сколько? – спросил он. – Сколько семян мы сможем собрать? Сколько земли засеять?              — Мы организуем экспедиции по всему королевству, – заговорил главный ботаник, молодой эльф с горящими глазами. – Будем искать адаптировавшиеся растения, собирать семена, изучать условия их произрастания. Это займёт время, но…              — Времени у нас достаточно, – перебил Чанбин. – Если этот росток – не случайность, если таких растений много… мы сможем кормить себя сами. Нам не нужны будут поставки с юга, не нужно будет зависеть от лорда Фьордаля. Мы…              Он замолчал, не в силах продолжать. Чан подошёл к брату, взял его за руку.              — Мы выживем, – тихо сказал он. – И никакая зима не заставит народ Элириала примкнуть колени.              

***

             Прошло ещё два месяца. Экспедиции, отправленные во все уголки Элириала, возвращались с богатыми трофеями. В замерзших лесах, в промёрзших степях, даже в горах учёные находили растения, приспособившиеся к вечной зиме. Крупные и мелкие, съедобные и не очень, но главное – дающие семена и способные размножаться.              И тогда Чан, который всё это время внимательно следил за исследованиями, предложил идею.              — Мы не можем полагаться только на природу, – сказал он на очередном совете. – Дикие растения дают мало урожая, семена приходится собирать вручную. Это не прокормит страну.              — Что ты предлагаешь? – спросил Чанбин.              — Теплицы, – принц развернул чертёж, который готовил несколько недель. – Большие, тёплые помещения, где мы сможем создать идеальные условия для роста. Подогрев от печей, освещение магическими кристаллами, почва, обогащённая компостом. И главное – магия фэйри.              — Магия фэйри? – переспросил мастер Тиан. – Но все фэйри, способные на такое, давно покинули наши земли или лишились сил.              — Не все. В приюте у меня есть одна девочка, Айлин. У неё проявился дар – она может ускорять рост растений, слабенько, но может. Мы проверяли – с её помощью рассада всходит в два раза быстрее.              В зале повисла тишина. Чанбин смотрел на брата с гордостью и изумлением.              — Ты хочешь сказать… у нас есть своя фэйри?              — Маленькая, – уточнил Чан. – И пока необученная. Но если мы найдём наставников, если создадим условия… она сможет помогать. И не только она. Таких детей, как Айлин, может быть больше. Мы просто не искали.              — Будем искать, – решительно сказал Чанбин. – Организуем отбор по всему королевству. Всех, у кого есть хоть искра магии – к нам, а пока… стройте теплицы.              Теплицы построили к концу года. Огромные, застеклённые, с системой подогрева, которая тянулась от дворцовых котельных. Печи топили день и ночь – топлива в лесах хватало, деревья росли, несмотря на зиму, и дровяной запас был практически неисчерпаем.              Айлин, семилетняя девочка с серьёзными глазами и рыжими кудряшками, стала главной героиней этого предприятия. Она переехала во дворец (в отдельные покои, с няньками и учителями) и каждый день проводила в теплицах, касаясь маленькими ручками земли и шепча слова, которые никто не понимал. Растения откликались – тянулись к ней, росли быстрее, давали более крупные плоды.              Чан часто приходил смотреть на происходящее. Он сидел на скамеечке в углу теплицы, укутанный в тёплый плащ, и наблюдал, как Айлин разговаривает с ростками. Иногда она подбегала к нему, хвасталась новым листочком или бутоном, и тогда Чан гладил её по голове и говорил, что она молодец.              К весне (условной, конечно, снег всё ещё лежал, но уже не так глубоко) теплицы дали первый полноценный урожай. Овощи, зелень, даже немного зерна – не так много, чтобы накормить всю страну, но достаточно, чтобы перестать зависеть от импорта.              Чанбин подписал указ о создании Королевской сельскохозяйственной службы. Учёные, собранные со всего королевства, теперь занимались селекцией, выведением новых сортов, адаптированных к тепличным условиям. Торговые караваны, отправлявшиеся на юг и восток, везли не только меха и лес, но и овощи – свежие, что было немыслимо ещё год назад.              Цены на продовольствие упали, люди перестали голодать. В приютах, которые опекал Чан, теперь кормили досыта, а не впроголодь. Дети перестали болеть цингой – в их рационе появилась свежая зелень.              — Ты знаешь, – сказал как-то Чанбин за ужином, глядя на брата, – я ведь думал, что это конец. В тот год, когда отец умер, когда казна была пуста, когда ты кашлял каждую ночь… я думал, что не оправдаю ожиданий, возложенных на меня.              — Но мы справились, – Чан улыбнулся той своей редкой, тёплой улыбкой. – Ты справился.              — Мы, – поправил Чанбин. – Мы вместе. Ты, Айлин, учёные, тётушка, и даже этот старый лорд Фьордаль. Самостоятельно мы так и сидели бы, отсчитывая дни до голодной и холодной смерти.              — А теперь нам нужно думать о будущем, – добавил младший брат. – О моём будущем, например.              Чанбин вздохнул. Разговор о замужестве Чана всплывал регулярно, и каждый раз он откладывал его, находя новые отговорки. Но Чан был прав – ему вот-вот стукнет восемнадцать, и нужно было что-то решать.              — Ты уверен, что хочешь этого? – тихо спросил он.              — Я хочу, чтобы у меня была своя жизнь, – так же тихо ответил омега. – Не только приюты, не только заботы. Я хочу… любить, и быть любимым.              Чанбин долго молчал, глядя на огонь в камине. Потом кивнул.              — Хорошо. Мы начнём искать. Но ты обещай мне одно.              — Всё что угодно.              — Не соглашайся на того, кто тебе не понравится. Никакой политики, никакого « блага государства ». Только если почувствуешь, что это твой эльф.              Чан улыбнулся, и в этой улыбке была вся его мудрость, нажитая за годы хрупкой жизни.              — Обещаю, Бинни. Только по любви.              Снег за окном всё падал.              

***

             Письмо пришло на закате, когда солнце, пробившееся сквозь многолетнюю пелену, окрасило снега в густые оттенки меди и старого золота. Длинные тени легли на сугробы, превратив их в сиреневые волны застывшего времени, и в этом неестественном, тревожном свете даже привычные шпили дворца казались чужими, вырезанными из вулканического стекла.              Гонец появился у восточных ворот, когда стража уже готовилась к смене караула. Он был необычным – не в форме императорской почты, к которой привыкли приграничные смотрители, а в простом дорожном плаще из грубой шерсти, покрытом инеем и дорожной пылью. Нашивка на его груди заставила побелеть даже видавшего виды начальника стражи: клыкастый дракон, терзающий солнце. Герб Нордланда. Тот самый, о котором шептались в тавернах, рассказывая, что под этим знаменем идут армии, не знающие поражений, а сам император пьёт кровь побеждённых из черепов врагов.              Гонца не пропустили сразу. Его обыскивали дважды, допрашивали, заставляли ждать в нетопленой караулке, пока из дворца не подтвердили, что король готов принять послание. Всё это время письмо – тяжёлый конверт из плотной, шершавой бумаги, запечатанный тёмно-красным сургучом – лежало на столе начальника стражи, и все, кто входил в комнату, невольно косились на него, словно боялись, что оно может заговорить голосом самого дьявола.              Чанбин работал в кабинете, когда секретарь постучал. Обычно этот человек входил без лишних церемоний, докладывая о текущих делах тем ровным, чуть скрипучим голосом, к которому король привык за три года. Сегодня он замер за дверью, и тишина за резным полотном была такой напряжённой, что Чанбин отложил перо раньше, чем услышал:       — Ваше величество… послание от императора Ёнбока. Лично вам.              — Я занят.              — Это очень важно.              Чанбин замер. Перо в его руке дрогнуло, оставив на пергаменте неровную, портящую документ кляксу. Он смотрел на неё несколько секунд, потом аккуратно положил перо в подставку и откинулся в кресле.              — Давай.              Секретарь вошёл, и омега заметил, как дрожат его руки, когда он кладёт конверт на стол. Обычно бесстрастное лицо чиновника было бледнее обычного, под глазами залегли тени – он не спал эту ночь, обдумывая, как сообщить королю то, что сам едва осмелился прочесть в сопроводительной записке от начальника стражи.              Чанбин взял письмо. Оно было тяжёлым – не столько весом, сколько смыслом, который угадывался в плотной, дорогой бумаге, в тёмно-красном сургуче, в чётком оттиске герба, который, казалось, обжигал пальцы. Там явно не что-то радостное.              — Оставь меня, – сказал король, и голос его прозвучал глухо.              Секретарь поклонился и вышел, бесшумно притворив дверь. Щёлкнул замок, и в кабинете стало очень тихо. Только часы на каминной полке отбивали секунды, да за окном, где-то в вышине, завывал ветер, срывая с крыш снежные шапки.              Чанбин сломал печать. Сургуч хрустнул, рассыпаясь мелкими красными осколками, которые упали на стол, как капли застывшей крови. Он развернул письмо – листов было несколько, бумага была плотной, чуть шершавой, с едва заметным знаком – дракон, терзающий солнце, – и пахла странно: не воском и чернилами, как обычные послания, а чем-то пряным, горьковатым, напоминающим запах северных трав, которые Чанбин никогда не нюхал, но почему-то узнал.              Письмо было написано от руки – твёрдым, размашистым почерком, без лишних завитушек. Почерк человека, привыкшего, чтобы его слушали.       

« Сиридину Эредину Алариону о'Бану, королю Элириала, из дома эльфийской крови,

Я слежу за тобой три года. Три года ты таился, как мышь под веником, надеясь, что северный ветер обойдёт твоё королевство стороной. Ты умён – я ценю это. Ты не лез под руку, не слал послов с дарами, не пытался унижаться или торговаться. У тебя получилось стать хорошим монархом – ваше королевство, которое должно было рухнуть, держится. Даже больше – встаёт на ноги.

Я уважаю тех, кто умеет выживать.

Но время игры закончилась. Моя империя вышла к твоим границам, дальше – только Элириал. Я мог бы просто взять вас силой – моя армия в десять раз больше твоей, моя казна полна, мои воины не знают поражений. Но я не хочу разрушать то, что ты построил. Мне нужно другое.

Я предлагаю тебе сделку.

Ты выйдешь за меня замуж. Как омега, ты родишь мне наследника – здорового альфу, который продолжит мой род. Взамен я сделаю следующее:

1. Погашу все долги Элириала. До последней монеты.

2. Признаю Элириал вассальным государством с правом внутреннего самоуправления – ваши законы, ваша вера, ваши традиции останутся неприкосновенны. Твой брат Чансоль сохранит титул принца и все привилегии.

3. Обеспечу ваше королевство продовольствием, тёплыми тканями, лесом и всем необходимым для жизни в вечной зиме. Мои земли богаты, мои люди умеют работать в холоде.

4. Защищу ваши границы от любых врагов. Отныне враг Элириала – враг Нордланда.

Взамен я прошу только тебя. Твою руку, твоё тело, твоего наследника в моём роду. И твою верность – не как раба, а как супруга императора. Ты примешь титул императрицы и сделаешь это с присущей тебе гордостью.

Подумай. Я даю тебе три дня. Если откажешься – жди меня у южных ворот Элириала через месяц с огромным войском. Если ты не хочешь пойти на мои условия – я приду сам. И тогда разговора не будет.

Император Севера – Ёнбок, Покоритель драконов,

Владыка Нордланда, Победитель Василиска,

Завоеватель двенадцати земель.

P.S. Ты красивее, чем я думал. На портретах твоей красоты не передать ».

             Чанбин дочитал до конца, потом перечитал сначала. Потом ещё раз. Руки его задрожали, сначала мелко, едва заметно – только кончики пальцев, лежащие на бумаге, чуть подрагивали. Дрожь пошла выше, охватила запястья, предплечья, и он почувствовал, как напряглись мышцы спины, как свело челюсть. В груди разрастался ком – не боли, нет, настоящей ярости.              Он сжал письмо в кулаке. Бумага смялась, хрустнула, и этот звук показался ему музыкой. Чанбин поднялся, отшвырнув кресло назад так, что оно с грохотом ударилось о стену, и в два шага оказался у камина. Пламя лизнуло край конверта, бумага вспыхнула, скручиваясь, чернея, превращаясь в пепел, который медленно оседал на дно камина.              — Мразь! – выдохнул он, и это слово вырвалось из горла с хрипом, с болью, с той первобытной яростью, которую он сдерживал три года. – Какая мразь… какой самоуверенный, наглый…!              Он заметался по кабинету. Схватил со стола стопку отчётов, сжал, швырнул обратно – бумаги разлетелись веером, некоторые упали на пол, другие – на каминную решётку, и край одного листа тут же вспыхнул огнём. Чанбин не заметил этого, схватил подсвечник, стоявший на краю стола, и, подняв его, едва не запустил в стену, но в последний момент замер, тяжело дыша, и с глухим стуком поставил обратно.              — Предлагает мне лечь под себя! – голос его сорвался, стал выше, почти истеричным. – Роди ему наследника, а взамен – подачки! Вассал! Продовольствие! – он расхохотался, и смех этот был страшным – надтреснутым, сухим, похожим на лай больной собаки. – Да я лучше умру! Лучше сожгу Элириал дотла своими руками, чем…              Он замер на полуслове.              Слова повисли в воздухе, и тишина, наступившая после них, была тяжелее любого крика. Чанбин стоял посреди кабинета, растрёпанный, с горящими глазами, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на огонь в камине. Пламя догорало, пожирая последние клочки письма, и в его свете лицо короля казалось маской – бледной, измождённой, с глубокими тенями под глазами.              Ярость отступала. Уходила, как отступает шторм после того, как снёс всё, что мог. На её месте оставалась пустота – холодная, звенящая, в которой, как в бездонном колодце, тонули все звуки.              « Ты красивее, чем я думал. На портретах твоей красоты не передать ».              Он выдохнул, провёл рукой по лицу, пригладил волосы, поправил воротник платья, который сбился во время его бешеной метели по комнате. Потом подошёл к окну. Стекло было холодным. Он прижался к нему лбом, и холод этот был почти приятным – он отрезвлял, заставлял мысли течь ровнее, медленнее, без той панической скачки, которая только что разрывала сознание.              За окном темнело. Последние лучи солнца умирали на горизонте, окрашивая снега в цвет запёкшейся крови. Тени удлинялись, заползали на стены, на башни, на шпили, и казалось, что город медленно погружается в пучину, из которой нет выхода.              Три года. Три года он тянул эту лямку, три года вытаскивал страну из ямы. Каждое утро – вставал затемно, каждую ночь – засыпал над бумагами. Он сокращал расходы, заключал сделки, торговался с соседями, улаживал ссоры министров, успокаивал бунтующие провинции. Он делал всё, что мог, и даже больше – того, что не мог, тоже делал, потому что некому было сделать за него.              И что? Да, стало лучше. Казна больше не пуста, Чанни здоров, приюты полны детей, которые больше не мрут от голода, а играют в снежки и слушают сказки о храбрых принцах. Но надолго ли? Хватит ли этого, если северный сосед всё же решит напасть? Если его армия, что за три года смела двенадцать королевств, двинется на юг?              — Нет, – прошептал он в стекло, и его дыхание затуманило отражение. – Не хватит. Совсем не хватит.              Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встали картины. Чанни, кашляющий кровью в ту страшную ночь, когда умер отец. Чанни, бледный, как полотно, с ингалятором в дрожащих руках. Чанни, который улыбался и говорил, что всё будет хорошо, хотя сам едва дышал. А потом – отец, сидящий в кресле с портретом Вивьена, пустая казна, голодные глаза детей в приюте, Айлин, прижимающая к груди куклу с белыми нитяными волосами.              И серебряные волосы, чёрные веснушки, ледяные глаза. Человек, который голыми руками отрубил голову чудовищу, который создал империю из ничего и сейчас стоял на пороге, ожидая ответа.       « Я мог бы просто взять вас силой ».              Он мог. И если Чанбин откажется – он так и сделает. Придёт, раздавит, сожжёт. И Чанни… Чанни, которого он защищал всю жизнь, окажется в самом эпицентре ада.              А если согласится?              Чанбин открыл глаза. В тёмном стекле отражалось его лицо – бледное, усталое, с резкими скулами и впалыми щеками. Тёмные кудри, которые он так и не научился укладывать, как подобает королю, выбились из причёски и падали на лоб. Платье – то самое, дневное, тёмно-синее, практичное – было помято, воротник сбился. Он выглядел не как омега, которому пишут письма с предложением руки и сердца, а как загнанный зверь, который оборачивается, понимая, что ловушка захлопнулась.              « Ты выйдешь за меня замуж. Как омега, ты родишь мне наследника ».              Это было унизительно, страшно. Это был… единственный выход.              Он отошёл от окна, сделал несколько шагов по кабинету, переступая через разлетевшиеся бумаги, и опустился в кресло – то самое, отцовское, с высокой спинкой, в котором Август просиживал ночи, решая судьбы королевства. Дерево жалобно скрипнуло, словно протестуя против нового хозяина.              Чанбин закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули – один раз, другой, – но он не заплакал. Слёзы были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он сидел так долго, чувствуя, как в груди разгорается что-то тяжёлое, вязкое, похожее на раскалённый свинец.              Что бы сказал отец? Август пожертвовал бы собой ради королевства. Он уже пожертвовал – своей жизнью, своим счастьем, своей любовью, он ушёл к Вивьену, оставив сыновьям долг и корону.              Что бы сказал папа? Вивьен, с присущей ему бесконечной добротой, с ласковым взглядом, с готовностью отдавать себя другим… Он бы понял. Он бы обнял Чанбина и сказал, что всё будет хорошо, что любовь бывает разной, что долг – это тоже любовь.              Что скажет Чанни? Чанни заплачет. Бросится к нему, будет умолять не делать этого. А потом… потом поймёт. Потому что он умный, потому что он сам был готов продать себя в брак ради спасения страны в гораздо раннем возрасте.              Чанбин сидел так долго, часы на каминной полке отбивали время, свечи оплывали, догорали, гасли одна за другой, погружая кабинет в полумрак. Слуги не решались войти – они слышали грохот, крики, а потом наступившую тишину, которая была страшнее любого шума. Только иногда за дверью слышалось осторожное движение – кто-то проверял, жив ли король, не нужна ли помощь, – но так и не решался постучать.              Он встал. Медленно, словно каждое движение давалось с трудом. Подошёл к столу, зажёг новую свечу – старую, ту, что стояла в канделябре, он сам же и опрокинул в приступе ярости, и она догорала на полу, оставляя тёмное пятно воска на паркете. Достал из ящика лист чистой бумаги – той самой, на которой писал указы и распоряжения, той, что была с гербом Элириала, с эльфийской вязью по краям. Обмакнул перо в чернильницу.              Рука дрогнула, перо замерло над белым листом, и омега смотрел на эту пустоту. Он знал, что напишет.       

« Императору Ёнбоку, Владыке Нордланда,

Я принимаю ваше предложение ».

      Перо заскрипело по бумаге. Слова ложились ровно, твёрдо – он заставлял себя писать спокойно, без эмоций.       

« Я согласен стать вашим супругом, родить вам наследника и разделить с вами бремя власти. Взамен я требую письменных гарантий по каждому пункту вашего предложения, заверенных вашей подписью и печатью, а также подписями трёх свидетелей из числа ваших приближённых. Мои советники составят договор, который мы подпишем до брачной церемонии.

Я также ставлю условие: мой брат, принц Чансоль, сохранит полную свободу передвижения и право выбора супруга по своему усмотрению. Он не будет использован как заложник или разменная монета в ваших играх. Если с ним что-то случится – сделка аннулируется, и я скорее умру, чем останусь вашим мужем.

Сиридин Эредин Аларион о'Бан, король Великого королевства Элириал ».

      Он перечитал письмо дважды, трижды. Потом сложил, запечатал своей личной печатью и вызвал секретаря.              — Отправьте это с самым быстрым гонцом лично в руки императору.              Секретарь взял письмо, поклонился и вышел.              Чанбин остался один. Он подошёл к окну, открыл створку – морозный воздух ворвался в комнату, обжёг лицо, заставил вздрогнуть. Омега стоял, глядя на звёзды, и думал.              « Через месяц я стану мужем тирана, буду делить ложе с человеком, которого боятся все. Рожу ему ребёнка, буду жить среди северных снегов, вдали от всего, что люблю. Но Чанни будет в безопасности, Элириал выживет. Мой народ не познает ужасов войны. Значит, это того стоит. Я – король. Носитель крови династии Эредин. Это моя обязанность, государство – на первом месте ».              Даже если цена – его собственная свобода, его тело и будущее.              Он закрыл окно, задул свечи и вышел из кабинета. В коридоре было темно и тихо – только стража у дверей неслышно переступила с ноги на ногу, приветствуя короля.              — Ваше величество, принц Чансоль спрашивал о вас. Сказал, что будет ждать в ваших покоях.              Чанбин кивнул. Конечно, будет ждать. Они всегда ждали друг друга. Он пошёл к себе, чувствуя, как под платьем колотится сердце. Завтра он скажет Чанни, завтра начнётся самое трудное – объяснить, убедить, утешить. Коридоры были тёмными – слуги уже погасили большинство светильников, оставив только редкие факелы у поворотов. Шаги гулко отдавались в тишине, и эхо разносилось под высокими сводами, будто кто-то невидимый шёл за ним след в след.              В покоях было тихо. Камин горел, отбрасывая на стены пляшущие тени, и в его свете Чанбин увидел брата. Чан сидел в кресле – том самом, где они сидели много лет назад, когда он был маленьким, а старший – подростком, – укутанный в плед, с книгой на коленях. Но книга была закрыта, а глаза его закрыты – он задремал, ожидая.              Белые кудри рассыпались по плечам, в свете огня они казались не волосами, а расплавленным серебром, застывшим в причудливых завитках. Розовые губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, спокойное – сегодня приступы не мучили его, и Ланис, наверное, уже ушла, оставив микстуру на столике. На коленях у Чана лежала та самая кукла – с белыми нитяными волосами, которую он сшил для Айлин, но почему-то не отдал, оставил у себя.              Чанбин постоял на пороге, вглядываясь в это лицо – прекрасное, живое, родное. Лицо, которое он знал с той самой минуты, как впервые увидел его – крошечным, сморщенным, с полупрозрачной кожей и серебристым пушком на головке. Личико, ради которого он готов был убить, уничтожить, сжечь дотла весь мир, и ради которого он сейчас отдавал себя – без боя, без надежды на победу.              Он тихо подошёл, осторожно взял книгу – та выскользнула из ослабевших пальцев, и Чанбин поймал её, не дав упасть, положил на столик. Опустился на колени перед креслом – так, чтобы видеть лицо брата снизу вверх, как в детстве, когда они были маленькими и Чанни засыпал у него на руках.              Он коснулся пальцами щеки. Кожа была прохладной, гладкой, под тонкой кожей чувствовался слабый пульс.              — Чанни, – прошептал он. – Иди в постель, здесь холодно.              Чан вздрогнул, открыл глаза. Спросонья они казались огромными, тёмными, в них ещё не было той осознанной тревоги, которая появится, когда он поймёт, что случилось. Он увидел брата, улыбнулся – сонной, беззащитной улыбкой, от которой у Чанбина сжималось сердце.              — Бинни… ты поздно. Я ждал…              — Знаю. Иди спать. Я провожу.              Он помог брату подняться – Чан, как всегда, был лёгким, почти невесомым, и это сходство с пушинкой, с птицей, с той самой снежинкой, которую они когда-то поймали на рукавицу, напомнило о том, что он никогда не перестанет бояться. Не перестанет слушать дыхание брата по ночам, не перестанет считать удары его сердца, не перестанет думать о том, что может его потерять.              Он довёл Чана до кровати, укутал одеялом. Тот уже почти спал, но на мгновение открыл глаза и поймал руку Чанбина – холодными, тонкими пальцами, вцепившись в запястье с той детской доверчивостью, которая осталась у него навсегда.              — Ты чего? – спросил Чан, и в его голосе, сонном, чуть хриплом, прозвучала тревога. – Что случилось?              Чанбин покачал головой. Улыбнулся – через силу, но тепло, как мог.              — Ничего, маленький. Спи. Завтра поговорим.              Чан хотел возразить – Чанбин видел, как напряглись его брови, как чуть приоткрылись губы, чтобы задать ещё один вопрос. Но сон уже тянул его вниз, и глаза закрывались, и дыхание становилось ровным, и пальцы, сжимавшие запястье, ослабевали, соскальзывали.              Чанбин сидел у кровати, пока дыхание брата не стало глубоким и спокойным. Потом встал, поправил одеяло – подоткнул края, чтобы не дуло, – и поцеловал Чана в лоб. Губы коснулись прохладной кожи, пахнущей лавандой и лекарствами, и этот запах, знакомый до боли, до слёз, до желания остаться здесь, навсегда, укрыться от мира, от себя, от того, что ждёт завтра.              Он вышел в свою спальню, смежную с этой. Здесь тоже горел камин – слуги подготовили всё, как всегда, но Чанбин не лёг. Он сел в кресло у огня, глядя на тлеющие угли.       

***

      Утро после того, как письмо ушло на север, было серым и тихим. Небо затянули тяжёлые облака, и снег, который последние дни радовал редким солнцем, снова пошёл – мелкий, колючий, он бился в окна, как тысячи крошечных белых мошек, и завывал в трубах тоскливым, безнадёжным воем.              Чанбин не спал. Он вообще не сомкнул глаз, ворочаясь в постели и глядя, как за окном медленно светлеет небо. Всю ночь он лежал на спине, уставившись в потолок, где плясали тени от догорающего камина, и перебирал в голове одни и те же слова. Письмо императора, своё – написанное и отправленное, – и то, что он скажет Чанни. Каждое утро он просыпался с мыслью о брате, но сегодня эта мысль была острой, как нож, поднесённый к горлу.              Он встал, когда первые лучи солнца – бледные, сквозь пелену облаков – коснулись шпилей дворца. Служанки, дежурившие в коридоре, удивлённо переглянулись – король поднимался рано, но не настолько. Чанбин отмахнулся от их помощи, сам набросил халат, сам зашнуровал дневное платье – тёмно-зелёное, простое, без лишних украшений. Ему не нужны были сейчас драгоценности и вышивка.              Он пошёл будить брата.              Покои Чана находились рядом, через смежную дверь, которую никогда не запирали. Чанбин вошёл без стука, бесшумно ступая по толстому ковру. В спальне было тепло – камин ещё догорал, отбрасывая красноватые отсветы на стены. Чан спал, свернувшись калачиком под тяжёлым одеялом, его белые кудри разметались по подушке, и в этом полумраке он казался ещё моложе, ещё беззащитнее. На прикроватном столике стоял нетронутый стакан с травяным настоем и лежала та самая кукла с белыми нитяными волосами.              Чанбин сел на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить резким движением. Несколько мгновений он просто смотрел на брата – на его спокойное лицо, на розовые губы, чуть приоткрытые во сне, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Потом коснулся его плеча.              — Чанни.              Тот вздохнул во сне, пошевелился, но не проснулся.              — Чанни, – повторил Чанбин громче. – Просыпайся, голубушка. Нам нужно поговорить.              Глаза Чана открылись не сразу – сначала дрогнули ресницы, потом он поморщился, пряча лицо в подушку, и только потом, окончательно просыпаясь, взглянул на брата. В его взгляде было удивление – Чанбин редко будил его сам, обычно ждал, пока он спустится к завтраку.              — Бинни? – голос его был сонным, хрипловатым. – Что случилось? Уже завтрак?              — Нет, – омега взял его за руку – холодные, тонкие пальцы, которые он держал в своих ладонях с того самого дня, когда Чанни впервые сжал его палец в кулачке. – Нам нужно поговорить.              Чан сел в постели, кутаясь в одеяло. Его лицо, ещё сонное, вдруг напряглось – он умел читать настроение брата, как никто другой. И сейчас он видел: что-то случилось. Что-то страшное.              — Бинни? – повторил он, и в голосе его появилась тревога.              Чанбин молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Он готовился к этому разговору всю ночь, но сейчас, глядя в эти огромные, испуганные глаза, не находил слов.              — Вчера пришло письмо, – начал он наконец. – От императора Нордланда.              Чан вздрогнул. Имя Ёнбока в их доме произносили шёпотом, как имя злого духа. За три года оно обросло легендами, страшными историями, и даже министры на совете бледнели, когда речь заходила о северном соседе.              — Он… он угрожает нам? – спросил Чан, и его пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.              — Нет, – Чанбин выдохнул. – Он предлагает сделку. Он хочет… он хочет, чтобы я вышел за него замуж.              Тишина, наступившая после этих слов, была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Чан смотрел на брата, и его лицо медленно менялось – от непонимания к ужасу, от ужаса к отрицанию.              — Нет, – прошептал он. – Нет, Бинни, ты не можешь… ты не сделаешь этого.              — Я отправил ответ сегодня ночью. Я согласился.              Слёзы хлынули из глаз юноши – крупные, чистые, они текли по щекам, падали на одеяло, оставляя тёмные пятна. Он вырвал руку, отшатнулся, прижался спиной к изголовью кровати, и смотрел на брата так, будто видел его впервые.              — Нет, – повторил он, и голос его сорвался. – Нет, ты не можешь, ты не имеешь права! Это… это чудовище! Он убивает людей, он… он отрубил голову дракону голыми руками, он… Бинни, он тебя убьёт!              — Не убьёт. – Чанбин попытался взять его за руки, но младший отстранился, вжался в подушки. – Ему нужен наследник, нужен союз. Я ему нужен живым и здоровым.              — Наследник! – Чан всхлипнул, и его дыхание начало сбиваться – тот самый опасный свист, который Чанбин боялся услышать больше всего. – Ты будешь рожать ему детей! Ты… ты ляжешь под этого монстра, а он… он…              — Чанни, дыши, – Чанбин схватил ингалятор с прикроватного столика, вложил в дрожащие пальцы брата. – Дыши, маленький. Не сейчас, пожалуйста.              Чан сделал несколько вдохов – резких, прерывистых, – и спазм постепенно отступил. Он сидел, прижимая ингалятор к груди, и смотрел на брата мокрыми, покрасневшими глазами. В его взгляде было что-то такое, от чего у Чанбина разрывалось сердце.              — Зачем? Почему ты? – Чан всхлипнул, прижимаясь щекой к его ладони. – Почему именно ты?              — Потому что я король, – старший вытер слёзы с его щёк большими пальцами. – Потому что я старший, потому что я обещал отцу, что буду защищать тебя. И я сдержу это обещание.              Чан заплакал снова – беззвучно, судорожно, всем телом содрогаясь от рыданий, которые душили его, не давая дышать. Он уткнулся лицом в плечо брата и трясся в безмолвных конвульсиях, и каждый всхлип отдавался болью в груди. Чанбин гладил его по голове, по белым кудрям, мягким и тонким, как шёлк, по спине, чувствуя под рубашкой острые лопатки, позвонки.              Они просидели так долго. Камин догорал, в комнате становилось прохладно, но Чанбин не решался отпустить брата, позвать служанок, нарушить это хрупкое, страшное спокойствие. Чан постепенно затихал – дыхание выравнивалось, всхлипы становились реже, плечи перестали вздрагивать.              — Я понимаю, – прошептал он наконец, тихим, севшим, безжизненным голосом. – Ты делаешь это для нас, для меня. Я… я буду гордиться тобой.              Он поднял голову, вытер лицо рукавом ночной рубашки и посмотрел на брата. В его глазах, красных, опухших, горел тот самый огонь, который Чанбин видел в нём, когда тот упрямился.       Они просидели вдвоём до самого завтрака. Служанка, заглянувшая в спальню, чтобы позвать принцев к столу, застала их сидящими на кровати – Чанбин прислонился спиной к изголовью, Чан прижался к его плечу, укутанный в одеяло. Они держались за руки и молча глядели на огонь в камине, который давно погас, оставив после себя только пепел и холод.       

***

      Чрезвычайный совет собрался в полдень. Чанбин шёл по коридорам, и его шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой только шёпотом придворных, которые жались к стенам, провожая короля испуганными взглядами. Слухи уже поползли по дворцу – что-то случилось, что-то страшное, что-то, что заставило принца Чансоля плакать всё утро, а короля – вызывать советников на внеочередное заседание.              Министры входили в малый зал совета с мрачными лицами. Никто не ждал хороших новостей. Канцлер граф Эдмон, самый старый и опытный из них, шёл медленно, опираясь на трость, и его лицо было серым, как зимнее небо. Генерал Вэриан, всегда прямой и резкий, сегодня молчал, стиснув зубы. Барон Фокс перебирал бумаги дрожащими руками. Лорд Кай выглядел так, будто его вели на казнь.              Чанбин стоял у своего кресла, когда они вошли. Прямой, как струна, с руками, сложенными на груди, и с лицом, на котором не читалось ничего – ни страха, ни надежды, ни отчаяния. На нём было церемониальное платье – тёмно-синий бархат, тяжелый, с серебряным шитьём по вороту и рукавам, с фамильными сапфирами на груди. Волосы, всегда непослушные, сегодня были уложены с особой тщательностью – высокий пучок, жемчужные шпильки, ни одной выбившейся пряди. Он хотел, чтобы этот день запомнился, чтобы они видели в нём не жертву, а короля, принимающего решение. Чтобы, когда он уйдёт, они помнили его таким – сильным, несгибаемым, достойным своего отца.              — Садитесь, – сказал он, когда все заняли места. – У меня есть объявление.              Советники опустились на стулья, и в зале повисла тишина – такая густая, что слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах и как за окном шуршит снег, осыпающийся с крыш.              Чанбин начал говорить. Голос его был ровным, спокойным, без лишних эмоций. Он изложил суть предложения императора – условия сделки, свои требования, гарантии, которые он выторговал. Не скрыл ничего – ни унижения, ни страха, ни надежды. Он говорил о долгах, которые будут погашены, о продовольствии, которое придёт в Элириал, о защите границ, которую получит королевство. Упомянул о брате, который сохранит титул и свободу, и о себе – о том, что станет императрицей Севера, родит наследника и навсегда покинет свой дом.              Когда он закончил, в зале повисла тишина. Министры переглядывались, никто не решался заговорить первым. Канцлер сидел, опустив голову, его пальцы, унизанные перстнями, сжимали набалдашник трости. Генерал Вэриан смотрел в стол, и его кулаки, сжатые на коленях, побелели от напряжения. Барон Фокс закрыл лицо руками.              Первым поднялся канцлер.              Граф Эдмон был стар – он помнил ещё деда Августа, служил отцу, учил молодого короля азам управления. Его лицо, изрезанное морщинами, было бледно, но глаза смотрели ясно и твёрдо. Он медленно, опираясь на трость, обошёл стол и остановился перед Чанбином. Потом, к удивлению всех, опустился на одно колено.              — Ваше величество, – сказал он, и голос его, обычно сухой и ровный, дрогнул. – То, что вы делаете… это выше долга. Это жертва, которую не каждая корона способна принести. Элириал будет помнить это вечно.              Он склонил голову, и седые волосы его, тщательно причёсанные, рассыпались по плечам. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как ком подступает к горлу.              Один за другим советники вставали из-за стола. Лорд Кай, молодой и амбициозный, обычно всегда готовый поспорить, сегодня молча опустился на колено рядом с канцлером. Барон Фокс, вечно недовольный и ворчливый, вытирал глаза краем рукава. Мастер Тиан, которого никто никогда не видел растроганным, низко склонил голову, положив руку на сердце.              Даже генерал Вэриан, всегда суровый и несгибаемый, поднялся с места. Он подошёл к королю, и его тяжёлая рука легла на плечо Чанбина – жест, который он позволял себе только в минуты высшего доверия.              — Мы принимаем ваше решение, ваше величество, – сказал он глухо. – И сделаем всё, чтобы эти… северяне… поняли, какую цену они должны будут заплатить, если посмеют вас обидеть. Моя армия, – он запнулся, голос его сорвался, – моя армия будет ждать вас. Если понадобится – мы пройдём сквозь вечную мерзлоту и вызволим вас оттуда, даже если сам император будет стоять на пороге с мечом.              Чанбин смотрел на них – на коленопреклонённых советников, на старого канцлера, который служил его семье полвека, на генерала, чья рука всё ещё лежала на его плече, – и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, что он так долго сдерживал. Он не ждал такой реакции. Он ждал споров, возражений, может быть, даже обвинений в трусости и предательстве, а получил уважение.              — Встаньте, – сказал он, и голос его, несмотря на ком в горле, прозвучал твёрдо. – Встаньте, прошу вас. Я не заслужил…              — Вы заслужили больше, чем можем дать, – перебил его канцлер, поднимаясь с помощью лорда Кая. – Вы – достойный сын своего отца, ваше величество. И мы сделаем всё, чтобы ваша жертва не была напрасной.       Дни до прибытия императора летели с пугающей скоростью. Каждое утро Чанбин просыпался с мыслью о том, что ещё один день прожит, ещё один шаг сделан, ещё немного – и пути назад не будет.              Он почти не спал. Совещания с портными, которые шили брачное платье, затягивались до полуночи – мастера из королевской швейной приносили образцы тканей, кружев, мехов, спорили о фасоне, о вышивке, о том, что должно быть на императрице Севера. Чанбин смотрел на их эскизы равнодушным взглядом – ему было всё равно, во что его оденут, но министры настаивали: платье должно быть достойно королевского дома Элириала. Должно показать северянам, что они не берут в мужья какого-то захудалого принца, а получают в свой род наследника древней династии.              — Ваше величество, – портной, пожилой эльф с длинными ушами и вечно испуганным выражением лица, разворачивал перед ним очередной эскиз, – мы предлагаем серебряный атлас, он будет переливаться на свету, как снег в лунную ночь. И горностаевый мех – на подоле, на воротнике, на рукавах. Вышивка – серебряной нитью, эльфийские руны, которые защитят вас в чужом краю.              — Делайте, – отвечал Чанбин, даже не глядя на рисунок. – Делайте так, как считаете нужным.              Встречи с законниками, составлявшими брачный договор, были ещё более мучительными. Юристы спорили о каждой запятой, о каждом пункте, добиваясь от императора письменных гарантий, которые нельзя будет нарушить. Чанбин сидел во главе стола и слушал их препирательства, чувствуя, как голова начинает кружиться от усталости и бесконечных формулировок.              И только ночью, оставшись один в кабинете, он позволял себе опустить плечи, закрыть лицо руками и просто сидеть в тишине, слушая, как за окном воет ветер.       До прибытия императора оставалось пять дней, когда на заставу у южных ворот прибыл неожиданный гость.              Это случилось под вечер, когда солнце уже садилось, окрашивая снега в розовый и золотой, а тени от башен ложились на город длинными, причудливыми полосами. Дозорные заметили отряд ещё на подходе – небольшой, человек двадцать, но двигались они слаженно, по-военному быстро, и над ними реяли знамёна, которых в Элириале боялись больше всего на свете: клыкастый дракон, терзающий солнце.              Командир стражи, старый вояка, видавший и не такое, побледнел, когда разглядел герб, но приказа не нарушил – король велел впустить посольство без боя, если оно придёт с миром. Он выслал навстречу парламентёров, а сам отправил гонца во дворец с донесением.              Через час гонец уже мчался по коридорам, распугивая придворных, и вбежал в кабинет Чанбина, запыхавшийся, но старающийся сохранить достоинство.              — Ваше величество! – выпалил он, прижимая руку к груди. – У южных ворот отряд с севера! Требуют впустить! Говорят, посланник императора с важной миссией.              Чанбин отложил перо. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, глуше, отдаваясь в висках. Так рано? Ёнбок обещал через месяц, а прошло всего три недели. Неужели он передумал? Неужели решил не ждать ответа, а просто взять силой?              — Кто именно? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Сколько их? Есть ли среди них… сам император?              — Нет, ваше величество, – гонец покачал головой, и Чанбин почувствовал, как напряжение чуть отпускает. – Говорят, это племянник императора – Хан Джисон. Он прибыл… – гонец запнулся, покосился на короля, словно боясь произнести следующее слово, – прибыл обучать вас культуре империи, ваше величество.