Загаданное желание

Над городом висел холодный, сухой туман. Листья с клёнов давно облетели, оставив после себя голые ветви. В квартире на третьем этаже старого дома пахло масляными красками, имбирным чаем и сладким, чуть ореховым ароматом фисташковых булочек, которые Джотаро снова принёс вчера. Нориаки сидел на диване, укутанный в новый молочный свитер. Его волосы, теперь чёрные, густые, без единого рыжего проблеска, были собраны в небрежный хвост. Он перекрасил их почти сразу после расставания, будто пытался сжечь прошлого рыжего мальчишку, который так отчаянно верил в «любовь до гроба».‎ Джотаро стоял у кухонной стойки, раскладывая купленные продукты. — Может, вернёмся в Токио? — сказал он, не глядя на Нориаки, будто боялся увидеть реакцию. — Наша квартира… довольно просторная и есть лишняя комната, которую мы могли бы переделать под детскую. На мгновение в квартире повисла тишина, нарушаемая только чуть уловимым завыванием ветра за окном. А потом случился настоящий взрыв. Нориаки резко поднялся, свитер сполз с одного плеча, обнажив молочную кожу и яркую метку. Его фиолетовые глаза вспыхнули от старой, не зажившей боли. — Ты серьёзно? — голос дрожал, но не от слабости, а от обид, накопленных годами. — В ту квартиру, где всё напоминает о том, что мы потеряли? — Нориаки сделал шаг, поддерживая живот. — Я не вернусь туда! — выдохнул он. — Мы с малышом останемся жить здесь, в Киото. Джотаро не стал уговаривать, не стал оправдываться. Он просто убрал оставшиеся покупки по своим местам и взглянул на Нориаки с тихим, глубоким пониманием. — Прости… Я не подумал.

***

Начало декабря в Киото выдалось холодным. Земля была покрыта лёгким инеем, а над Камогавой стелился тонкий туман. В квартире на третьем этаже всё также пахло красками и апельсинами — теми самыми, что Джотаро привёз неделю назад, в свой последний визит. Он не исчез, просто приезжал реже. Нориаки не удивлялся, ведь он сам отталкивал Джотаро весь ноябрь. И он должен был быть рад, что наконец-то добился своего. Но без Джотаро было пусто и уже непривычно. Недели он коротал с Шином — тот приходил почти каждый день, приносил тёплый суп, молчал, когда нужно, и говорил ровно столько, сколько требовалось. Но Нориаки уже привык к присутствию Джотаро. Привык к тому, что тот всегда возвращался. В один из морозных декабрьских дней Нориаки сидел у окна, прижав ладонь к огромному, тяжёлому животу, где малыш нетерпеливо шевелился. На коленях лежал альбом с зарисовками: вид из окна, любимая кофейня, бездомная кошка, живущая в их подъезде. Нориаки почти смирился с тем, что Джотаро больше не вернётся. Он не злился и снова готовился быть один. За окном снег падал редкими хлопьями, цепляясь за ветви деревьев, которые давно сбросили листву. По гостинной разносились голоса ведущих какой-то передачи. На кухне остывал чай, а на столе лежала упаковка любимых конфет, которую он так и не открыл. В дверь позвонили. Нориаки замер. Сердце заколотилось, будто бы он надеялся увидеть кого-то вполне конкретного. Он медленно встал, опираясь на спинку дивана, и подошёл к двери. На пороге стоял Джотаро: в простой чёрной водолазке и лёгкой потрёпанной куртке, несмотря на мороз. Лазурные глаза были полны решимости. За его спиной стоял Шин с коробкой инструментов в руках и едва заметной усмешкой на губах. — Пойдём, — сказал Джотаро, подавая Нориаки его тёплое шерстяное пальто. — Есть кое-что, что ты должен увидеть. Нориаки не ответил сразу. Он посмотрел на пальто. Потом на руки Джотаро: знакомые, с лёгкими мозолями, и, наконец, на его лицо — усталое, но спокойное, без маски отстранённости, которую он так долго носил. — Куда? — спросил он хриплым от долгого молчания голосом. — В твой новый дом, — ответил Джотаро. Он не стал объяснять. Просто повернулся и направился к машине, припаркованной у подъезда. Нориаки медленно натянул пальто, осторожно придерживая живот. Каждый шаг давался с трудом: спина ныла, ноги отекли. У машины Джотаро открыл дверь и протянул руку. Ненавязчиво. Нориаки на миг замер, потом положил руку поверх чужой ладони и, опираясь, осторожно сел. Джотаро не закрыл дверь сразу. Какое-то время он просто любовался Нориаки, изучая того взглядом. И только после закрыл дверь. В салоне было тепло. Обогрев уже давно работал. Сбоку стояла термокружка с утренним кофе Джотаро. — Ты… где ты был всё это время? — тихо спросил Нориаки, глядя в окно, где мимо проплывали усыпанные инеем деревья. — Готовил для вас сюрприз, — ответил Джотаро, заводя двигатель. Он не стал говорить больше. Просто ехал, держа руки на руле, взгляд устремлён прямо перед собой, но всё внимание было направлено на того, кто сидел рядом. Машина плавно скользила по улицам Киото. За окном тихий город в преддверии Рождества: фонари горели мягко, на витринах висели гирлянды. А внутри машины царила тишина, но не пустая, а наполненная всем тем, что они не говорили друг другу годами. Через двадцать минут Джотаро остановился у десятиэтажного дома в тихом спальном районе, недалеко от реки. Он снова обошёл машину, помог Нориаки выйти, и повёл того к подъезду. Они не держались за руки, но шли так близко друг к другу, что их локти почти соприкасались. Пара зашла в лифт и поднялась на девятый этаж. Дверь открылась тихо, без скрипа, только лёгкий щелчок нового замка. Холодный декабрьский воздух ворвался внутрь, смешавшись с резким, чистым запахом свежей краски, лакированного дерева и чего-то нового. Нориаки шагнул через порог и остановился. Квартира была почти пустой, светлой и просторной. На полу лежал чистый паркет, ещё не затоптанный, блестящий под зимним светом. У стены стоял диван, с которого ещё не была снята защитная плёнка, рядом был стол, только что собранный, с инструкцией, забытой под ножкой. — Что это? — спросил Нориаки, оглядываясь. Его голос звучал настороженно, почти растерянно. Он прошёл в гостиную, медленно, придерживая живот. Всё было новым, чужим, ещё не обжитым. Но взгляд зацепился за что-то знакомое. На полке у окна стояла его старая керамическая чашка: та самая, с трещиной по краю, которую он слепил на мастер-классе вместе с Джотаро, когда они ещё учились в университете. Рядом, в потрёпанной кожаной обложке, лежал скетчбук. Нориаки оставил его в Токио, думая, что никогда не вернётся за ним. На спинке стула висел его старый шарф, оливково-серый, с вышитым в углу смайликом, который он забыл забрать, покидая их с Джотаро квартиру. Нориаки замер. Он подошёл к полке и провёл пальцами по краю чашки, предаваясь воспоминаниям о том самом мастер-классе. — Ты… — он обернулся к Джотаро. — Ты привёз это из Токио? Джотаро стоял у двери, руки в карманах, плечи чуть опущены. — Да, — сказал он. — Я знал, ты не вернёшься за ними. А они… — он сделал паузу, — они тебе дороги. Нориаки молчал. Он прошёл дальше, заглянул в каждую комнату: все светлые, с большими окнами и минимальным набором новой мебели. Последняя комната была совершенно пустой, кроме одной вещи. Посередине, под лучами зимнего солнца стояла детская кроватка. Внутри лежала игрушка: маленький плюшевый дельфинчик. Тот самый, которого они купили вместе пару недель назад в небольшом детском магазинчике. Он тогда очень сильно понравился Нориаки, а Джотаро просто взял и купил его. Теперь плюшевый дельфин лежал в кроватке, как первый житель этого дома. Нориаки подошёл ближе, осторожно провёл ладонью по новой кроватке. Потом наклонился, взял игрушку и прижал ту к груди. Дельфин пах тканью и чем-то едва уловимо знакомым: им и Джотаро, потому что они оба держали его в руках. Нориаки прижал ладонь к животу. — Это… для нас? — спросил он, оборачиваясь. Джотаро кивнул. — Только для вас. Нориаки не ответил. Он просто вздохнул, как будто наконец-то смог вдохнуть полной грудью, и тихо сказал: — Спасибо, Джоджо… Первые недели в новой квартире прошли в тихом ритме заботы, где каждое действие было жестом, а не словом. Шин приходил каждое утро, как по расписанию, помогая собирать новую мебель и перетаскивать вещи. Иногда они с Джотаро спорили о том, как лучше собирать шкаф или как ровно повесить полку, но чаще просто молчали, работая бок о бок. Параллельно сбору мебели начались походы за «мелочами для уюта». За тем, что делает дом — домом: ночные светильники, пледы, коврики, различный текстиль, красивая посуда, декоративные подушки. И так, незаметно, без объявления, они стали жить вместе. Джотаро готовил завтрак, Нориаки рисовал бессонными ночами, а Джотаро готовил лекции и учебные материалы на следующий семестр, иногда засыпая за ноутбуком. Утром всегда был чай, днём работа по дому, а вечером тихие разговоры, которые всегда заканчивались пожеланием спокойной ночи. Джотаро спал на диване в гостиной. Он не просился в спальню, не пытался «вернуть близость». Он просто был рядом: днём, вечером, и даже ночью, когда Нориаки не мог уснуть. Иногда Нориаки ворочался, стонал, хватался за живот, тренировочные схватки приходили всё чаще, тогда Джотаро садился, гладил его по спине и успокаивал. Он не уходил, пока дыхание Нориаки не выравнивалось, пока его пальцы не разжимались, пока он не погружался в сон. Только тогда Джотаро вставал, укрывал его пледом и возвращался на диван, где его ждала холодная подушка и чашка остывшего чая на столике. Когда основная мебель была собрана: кровать, комод, полки, даже огромный шкаф в спальню, а вещи начали обретать свои новые места, Нориаки взялся за главное — детскую. Однажды утром, ещё до рассвета, он встал тише обычного, будто боялся разбудить не только Джотаро, но малыша. Он надел старую футболку с потёртой надписью на спине и собрал волосы в пучок. Они были огненно-рыжими, как прежде: накануне он сам перекрасил их сидя на полу ванной, пока Джотаро готовил ужин. А потом взял кисти. Он не стал ждать «идеального момента». Нориаки просто вошёл в пустую комнату, где стояла белая кроватка с плюшевым дельфином, и начал рисовать. Сначала были звёзды. Не точные, не астрономически верные, а тёплые, мягкие, как свет в детских сказках. Потом нарисовал облака, плывущие над рекой, которую он изобразил почти у самого пола. На стенах также красовались три маленькие чиби-версии стендов: Hierophant Green с огромными глазами и шапкой в виде вишенки, Star Platinum с серьёзным взглядом и приставкой в руках, Silver Chariot в мини-доспехах с черепахой на голове. Нориаки работал медленно, часто останавливался, чтобы присесть на стул, потому что спина уже не выдерживала больше десяти минут стоя, а когда кисть падала из уставших пальцев, то не вставал, а тихо щёлкал пальцами. И тогда из воздуха возникал зелёный отблеск — Hierophant Green. Стенд поднимал кисть, передавал краски, придерживал стремянку, когда Нориаки всё же решался подняться. Иногда рисовал в тех местах, до куда Нориаки никак не мог дотянуться в своём положении. Джотаро увидел это случайно. Он вышел на кухню за водой и замер в дверях детской. Утро было тихим, солнце ещё низким, и луч падал прямо на Нориаки, освещая рыжие пряди, выбившиеся из пучка, пот, поблёскивающий на висках, напряжённые пальцы, и зелёную фигуру рядом, которая подавала краски и заканчивала звёзды на другом конце комнаты. Джотаро не вошёл. Он просто смотрел, как человек, которого он любил, создавал целый мир для их сына — без его участия, но с частичкой их обоих. Когда Нориаки наконец опустил кисть, вытер лоб тыльной стороной ладони и увидел его, то не смутился. — Что? — бросил он, чуть хрипло. — Я подумал, что обои будут смотреться скучно. Джотаро медленно вошёл, подошёл ближе, и осторожно провёл ладонью по свежей краске на стене там, где Star Platinum держал за руку мультяшную версию Hierophant Green. — Ты… — его голос дрогнул, — ты сделал нашу историю частью этой комнаты. Нориаки отвёл взгляд, но уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Когда-нибудь он узнает, что значат эти «персонажи» и почему их нет ни в одной детской книжке, ‎– тихо проговорил красноволосый. Джотаро подошёл ближе, осторожно обнял Нориаки сзади, обхватывая не только его, но и живот. — Спасибо, — прошептал он в рыжие волосы. — За то что сделал и меня частью этой комнаты. — Да ладно тебе, тут и Польнарефф так-то тоже есть, — пошутил Нориаки, но его ладонь всё равно легла поверх руки Джотаро. Однажды вечером, когда за окном шёл снег, а в детской ещё сохли последние мазки краски, они сидели на кухне и молчали, смотря на то, как малыш нетерпеливо толкался. — Мы так и не выбрали имя, — сказал вдруг Нориаки, не поднимая глаз. Джотаро долго смотрел на партнёра. — Выбери сам. — он сделал паузу. — Ты уже знаешь его лучше, чем кто-либо. Нориаки замер. Он ожидал спора, предложений, слов «пусть будет на ‘Джо’, как у меня, это же традиция». Но получил чистое доверие без условий. Нориаки вздохнул, прижал ладонь к животу и тихо сказал: — Джохару. Джотаро не улыбнулся сразу. Он повторил имя про себя, как будто примерял его к будущему: «Джохару Куджо». Потом взглянул на Нориаки самым тёплым взглядом за всю свою жизнь. — Прекрасное имя, — сказал он. — Для прекрасного сына. Нориаки не ответил. Но его пальцы сжали край свитера, а губы дрогнули в самой слабой, но самой настоящей улыбке. За окном снег падал гуще, а в квартире пахло краской, чаем и чем-то новым.

***

24 декабря выдалось чересчур снежным: Киото буквально утопал в снегу, будто небеса решили укрыть город белым покрывалом перед священным праздником Рождества. Квартира Нориаки была украшена гирляндами, а в гостиной стояла настоящая ёлка, на которой настоял прилетевший из Франции Польнарефф. В воздухе висел запах имбирных пряников, травяного чая и хвои, смешанный с лёгким ароматом дерева. На диване, укутанный в плед, лежал Нориаки. На его лице читалась усталость и теплота всего этого мира. На груди, завёрнутый в плюшевый плед, спал Джохару: огненно-рыжий, с лазурными глазами и крошечной родинкой в виде звезды на плече. — Он… наконец-то уснул, — прошептал Нориаки, не отрывая взгляда от своего крохотного чуда. — Малыш Джохару продолжает испытывать своих папочек на прочность, — ответил Джотаро, осторожно подавая Нориаки чашку чая. — Ты молодец… Из кухни доносился звон посуды и какая-то французская песня: Польнарефф решил, что новорождённый обязан слушать только самое лучшее, а что может быть лучше французской музыки? Шин тем временем раскладывал подарки под ёлкой, ворча, что все подарки не влезают под такой маленькой ёлкой, с которой ещё и иголки осыпаются. Нориаки не обращал на это внимания и не мог оторвать взгляда от крошечного Джохару, который родился спустя два дня боли, после ночи, когда Нориаки кричал, что больше не может, а Джотаро держал его за руку и шептал: «Ты можешь. Я с тобой». Роды начались ещё 19 декабря и осложнились последствиями того самого путешествия в Египет. Врачи запретили эпидуральную анестезию. Нориаки пришлось справляться со всем процессом самостоятельно. И он боролся. Два дня в поту, слезах и тихой ярости. Он ругал Джотаро, выгонял из палаты, обвинял в том, что всё это происходит из-за него. Но каждый раз, когда терял силы, ловил его лазурный и твёрдый взгляд, полный веры, и продолжал. А 21 декабря 05:42 утра, когда за окном больницы перестал падать снег, в палате раздался долгожданный крик. — Джохару, — прошептал Нориаки, обессиленный, но смеющийся сквозь слёзы. Джотаро не плакал, но его руки дрожали, когда он взял сына впервые. Он прижал его к груди, осторожно, как самое ценное, что у него есть, и прошептал простое: «Привет, сын… Мы тебя заждались…»‎. А потом подошёл к кровати, где лежал Нориаки, бледный, уставший, с полуоткрытыми глазами, и аккуратно положил малыша ему на грудь. Нориаки не сказал ничего. Он просто прижался лбом к голове сына, вдохнул его запах и закрыл глаза. Сейчас, вечером, в канун Рождества, дома было спокойно: Польнарефф накрывал праздничный стол, Шин помогал на кухне, а Джотаро сидел рядом с Нориаки, держа их сына на руках. — Счастливого Рождества, — тихо сказал он, глядя на них обоих. Нориаки улыбнулся по-настоящему и впервые за долгое время чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. — Счастливого Рождества, — прошептал он. — Мои Джоджо…

***

Февраль 2022 года, Токио. Токио просыпался не спеша. Снег почти сошёл, оставив после себя серую влагу на тротуарах, лёгкий пар над рекой и запах земли, готовящейся к весне: тонкий и терпкий. На деревьях ещё не было листьев, но ветви уже не хрустели от холода, а гнулись под тёплым дуновением ветра. Джотаро и Нориаки приехали в Токио ненадолго — всего на два дня в гости к Холи, матери брюнета. Она впервые увидела Джохару утром, и с тех пор не выпускала его из объятий, укутывая в плед, связанный её собственными руками. Теперь малыш спал в её комнате, а молодые отцы вышли прогуляться. Впервые вдвоём с момента рождения Джохару. Нориаки шёл в новой тёмно-зелёной куртке, которую Джотаро купил ему в Киото. Его огненно-рыжие волосы развевались на ветру, как знамя, которое больше не нужно прятать за скучной чёрной краской. Джотаро шёл рядом в потёртой кожанке, что сопровождала его с университетских времён. Его взгляд был спокойным и слегка задумчивым, будто внутри него всё ещё жила тень прошлого. Их руки были сплетены вместе. И вдруг Джотаро остановился. Перед ними раскинулось старое кладбище, укрытое тенью вековых клёнов и каменных ангелов с опущенными глазами. Воздух здесь был другим: плотным, священным, наполненным молчанием тех, кто ушёл, и эхом тех, кто остался. — Подожди меня минутку, — тихо проговорил Джотаро. Нориаки кивнул, не задавая вопросов. Он давно перестал требовать объяснений и научился снова доверять. Джотаро вошёл. Тропинка скрипела под ногами, будто время тоже ступало осторожно. Он шёл мимо надгробий, покрытых мхом, мимо венков, выцветших от дождей, мимо имён, забытых всеми, кроме ветра. И остановился там, где не было могилы. Только участок земли под старым клёном, чьи ветви наклонились к земле, как скорбящие плечи. Сюда он приходил каждый год на все праздники, на вск годовщины. Здесь он говорил вслух то, что не мог сказать при жизни тому, кто уже не мог его выслушать. Джотаро положил ладонь на шершавую кору дерева и прошептал так тихо, как будто сам боялся услышать сказанное. — Я больше не приду сюда. Он закрыл глаза и впервые за десять лет не почувствовал боли и тяжёлого груза вины. Только благодарность. — Спасибо за второй шанс… И спасибо, что позволил мне заново полюбить тебя. Джотаро повернулся и увидел его: Нориаки стоял у ворот, прислонившись к холодному каменному столбу, руки в карманах куртки, взгляд устремлён в горизонт, где небо сливалось с городом. Он подошёл. — Ты… часто сюда приходишь? — спросил Нориаки, не глядя на него. — Приходил. Даже слишком часто. — горько усмехнулся Джотаро. — Но теперь… Я готов отпустить всех своих призраков. Нориаки долго молчал. А потом взглянул на своего альфу. В его фиолетовых глазах не было ни ненависти, ни страха, ни сомнений. Только тёплая, глубокая мягкость. — Я не знаю, к кому ты приходил… — начал он. — Но… — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Спасибо, что ты вернулся к нам. Джотаро не ответил словами. Он просто взял Нориаки за руку, и они пошли обратно к дому, где их ждал сын, и где каждый новый день — чудо, о котором Джотаро мечтал последние десять лет, но никогда не верил, что заслужил его.