Ваши чувства холодней, чем погода в России

17 ГЛАВА

         Звук скребущих щёток о чугунные котлы, мерное тиканье часов и редкие тяжёлые вздохи студентов, отрабатывающих наказание, дробно разбавляли тишину кабинета.          Профессор Блэк восседала за своим столом. На этот раз она не листала бумаги, а вертела в пальцах стеклянный шар — тот самый подарок, — пытаясь разглядеть в его прозрачных гранях что-то недоступное взгляду других. Прищуренные глаза отражали усталое раздражение.          — О, прекратите вздыхать, будто древние маглы, едва одолевшие десяток ступеней, — язвительно бросила Беллатриса, резко отложив шар.          В классе воцарилась ещё более вязкая тишина; провинившиеся напряглись, как струны, готовые лопнуть от одного лишнего движения. Ведьма уже было потянулась к шару вновь, но громкий стук в дверь сорвал её внимание, вызвав раздражённое фырканье.          — Кто там ещё?! — рявкнула профессор, и в голосе её слышалось явное недовольство концом дня.          Дверь со скрипом распахнулась, и в проёме сначала робко показалась голова, затем плечи, корпус, и вот уже внутрь проскользнула вся фигура Александры. Дверь за ней закрылась с тем же жалобным скрипом.          — Можно войти? — подала голос русская ведьма, стараясь не смотреть на согбенных студентов у котлов. Их вид слишком напоминал ей саму себя в начале учебного года — ту, что и помыслить не могла, что однажды окажется дипломницей под руководством этой опасной женщины.          — Вы уже вошли, — сухо заметила Беллатриса, откинувшись на спинку кресла.          Саша бросила быстрый взгляд на студентов и нерешительно подошла ближе к столу. Она сама не могла понять, чего хочет: чтобы Блэк выгнала её и велела прийти позже — или наоборот, чтобы разговор состоялся прямо сейчас, при свидетелях. С одной стороны, было неловко озвучивать свою тему диплома на глазах у других. С другой — присутствие свидетелей дарило странное чувство безопасности, возможно их взгляды служили ей щитом от внезапной перемены настроения ведьмы.          — Соскучились по отработке? — голос Беллатрисы звучал опять мягко, почти снисходительно, — Или… по мне?          Глаза Вертинской распахнулись шире, дыхание сбилось, а в горле застрял вязкий, липкий ком. Ведьма же громко, зловеще рассмеялась — смех был пронзительным, тягучим, как будто ей доставляло наслаждение не сама шутка, а то, как её слова вывели студентку из равновесия.          — Вертинская, неужели в России ещё не изобрели такую вещь, как юмор? Или это личная особенность — полное отсутствие чувства юмора? — профессорша медленно смаковала каждое слово, — Ну же, хоть раз посмейтесь при мне. Я ведь ни разу не слышала, как вы это делаете в трезвом состоянии. Или я настолько вас напрягаю, что ваши мысли в моем присутствие ограничиваются лишь одним: «Что выкинет эта сумасшедшая в следующий раз?»          Улыбка на её губах была опасной, как лезвие ножа. Саша почувствовала, как щёки полыхнули, кровь бросилась к лицу так стремительно, что ещё миг — и пар поднимется от кожи.          «Какое ей вообще дело до моего смеха? — мысленно возмутилась девушка. — И неужели я действительно ни разу не смеялась при ней? Ничего удивительного… С таким-то общением. Ну да… еще и упомянула случай у озера. Ладно, соберись. Нужно привыкнуть. Она меняется пятьдесят раз на дню — и это никогда не прекратится».          — Я не нахожу вашу шутку забавной, — наконец выдавила из себя гриффиндорка, сухо и с нажимом, бросив беглый взгляд на других студентов.          Но лица тех словно исчезли: каждый уставился в котёл перед собой с маниакальным усердием, будто чистка чугуна была их заветным делом жизни. И Саша остро ощутила — здесь и сейчас, в этой комнате, они двое, она и Беллатриса. Остальные лишь тени, притворяющиеся частью фона.          — Смело, — коротко бросила Беллатриса. В голосе не было ни злости, ни раздражения — лишь сухая констатация факта. Гриффиндорка даже растерялась: она ожидала вспышки ярости, но не… спокойствия.          — Полагаю, вы пришли наконец озвучить то, что так стремились сказать за обедом? — женщина медленно склонила голову набок, изучая девушку, как редкий экспонат в витрине.          — Какая вы догадливая, — почти неслышно, по-русски, прошептала Вертинская.          Беллатриса мгновенно нахмурилась, локти легли на стол, а тело подалось вперёд. От её движения воздух будто стал гуще, и в кабинете стало душно.          — Что вы там шепчете? — ледяным, опасно ровным тоном процедила она, и этот тон был страшнее любого крика.          — Ничего, — поспешно выдохнула Саша, голос дрогнул, и она сама услышала, как жалко прозвучали эти слова. — Я… хотела озвучить тему диплома.          — Так озвучивайте, — резко оборвала Беллатриса, откидываясь на спинку кресла. В голосе снова зазвенела сталь, и прежнее странное «тепло» мигом рассеялось. — У меня нет времени на пустую болтовню.          «Ну конечно, теперь я ещё и виновата, — мрачно отметила про себя Саша, — это ведь я тут дурачусь с нелепыми шутками, пытаясь её рассмешить. Пусть уж лучше она будет холодной и колкой. Это меньше пугает, чем… её попытки быть милой».          — Да… конечно, — почти шёпотом произнесла девушка, больше себе под нос, чем Беллатрисе. — Я хочу предложить тему: «Любовные зелья в сравнении и различиях русской и британской школ магии».          Брови Блэк изогнулись вверх — скорее в насмешке, чем в удивлении. Женщина чуть подалась вперёд, переплела пальцы в замок и, подперев ими подбородок, смотрела на Сашу с тем самым выражением, от которого хотелось одновременно и отступить, и доказать ей что-то.          — Ох… Вертинская, — протянула она с ленивым удовольствием, но в голосе всё ещё звенела холодная сталь. — Вы не перестаёте меня удивлять… А удивить меня, как вы, думаю, уже поняли, довольно сложно.          Щёки Вертинской мгновенно вспыхнули румянцем — как всегда, не вовремя, словно выдавая её смущение на показ. Отрабатывающие студенты, услышав непривычно мягкий тон профессорши, притихли, склонившись над котлами, но уши их явно были насторожены.          — Если вам не нравится, у меня есть ещё пару тем… — торопливо заговорила Саша, чувствуя, как каждая секунда тишины превращается в липкое ожидание. Ей чудилось, будто слова Блэк уже завтра будут пересказаны всеми студентами.          — Ооо, — перебила её Беллатриса, лениво потянувшись к стеклянному шару — тому самому, что подарила ей Саша. Подняв его, она начала перекатывать его в ладонях, будто нарочно дразня студентку. — Я ведь не сказала, что мне не нравится. Я сказала, что вы удивили меня. Почему вы каждое моё слово воспринимаете как нападку? Неужели я действительно настолько ужасна в ваших глазах?          Александра сглотнула, следя за тем, как свет отражается в гладкой поверхности шара. Казалось, что он вот-вот выскользнет из пальцев профессорши, и это напряжение загипнотизировало её. В кабинете повисла гробовая тишина.          «Как же иначе воспринимать её после всего? — мелькнуло у Саши. — Но, конечно, внешне — только вежливость. Главное, не показать, что меня трясёт от нее.»          — Я?! Нет, что вы… — пролепетала она, чувствуя, как пламя заливает лицо до кончиков ушей.          Беллатриса рассмеялась — громко, почти зловеще. Смех её отозвался эхом от каменных стен, как удар грома. Остальные студенты торопливо вернулись к чистке котлов, будто их жизнь зависела от чистоты поверхности.          — Ладно, Вертинская, допустим — тема о любовных зельях, — протянула женщина, опираясь на спинку кресла. Голос стал медовым, почти мурлыкающим, и от этого только опаснее. — Исследовательская часть понятна — сравнение ингредиентов, процессов, эффектов…          Она крутила шар одной рукой, глядя на Сашу с хищной тягой, как пантера на дрожащую добычу.          — А вот практическая… На ком же вы собираетесь проверять эффект? На себе? На друзьях? — Беллатриса чуть прищурилась, — или… на мне? Думаете, задобрить меня, влюбив в себя?          Саша сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как все невольные свидетели смотрит на них, и как её лицо полыхает.          Беллатриса, похоже, только этого и ждала — наблюдать, как её студентка сгорает от смущения. И она явно наслаждалась этим.          — Хотя… — продолжила профессор, тихо, почти размышляя, — с этим можно разобраться. Но какая цель? В чём актуальность вашей темы? Какова гипотеза, Вертинская?          — Профессор! — не выдержала Саша. Голос сорвался, дрогнул, но прозвучал громко и отчаянно.          Беллатриса замерла. Шар перестал двигаться. Тишина навалилась снова, плотная, как бархатная ткань. И вдруг — ни слова больше. Ни насмешки, ни угрозы. Только взгляд. Холодный, долгий, непроницаемый.          Блэк медленно выдохнула, откинулась в кресле и, уже совсем другим, ровным тоном, сказала:          — На субботнюю встречу принесите мне обоснование выбранной темы. Цель, гипотезу, задачи, актуальность. — Она опустила взгляд на бумаги, тем самым объявляя разговор оконченным.          Саша молча кивнула. Воздух в кабинете будто стал вязким, и каждый вдох давался с трудом.          Не дожидаясь ни разрешения, ни новых язвительных замечаний, она почти бегом покинула кабинет, чувствуя, как сердце грохочет где-то под горлом.          Всю последующую неделю до индивидуального занятия Саша упорно избегала встреч с Блэк. И, к её удивлению, это ей почти удавалось. За исключением пар по зельеварению, Беллатрису нигде не было видно — ни в коридорах, ни за общим столом в Большом зале. Казалось, профессорша знала какие-то тайные проходы замка, чтобы не сталкиваться с раздражающими студентами. Или же она, как затворница, целыми днями запиралась в своём кабинете, вынашивая очередные способы поразить Вертинскую своими непредсказуемыми выходками. Хотя… оба варианта звучали неправдоподобно. Даже для Хогвартса.          Мысли о Беллатрисе не отпускали русскую ведьму. Они сбивали её с учебы, с размышлений о дипломе, с привычного ритма. Её всё меньше занимали книги и формулы, и всё больше — сама загадка женщины, которая то ранила, то спасала.          В редкие свободные вечера Саша снова копалась в библиотеке, просматривая старые архивы и выцветшие газетные вырезки, надеясь найти хоть крупицу информации о Блэк — или о её загадочном бывшем муже, Рудольфусе. И чем больше девушка рылась, тем яснее понимала: кроме неё самой, никто, кажется, не знал — или не хотел знать — что эта мрачная ведьма когда-то была замужем.          Все изменил, казалось бы, самый обычный субботний завтрак. Как всегда, утренняя пресса уже лежала перед входом в Большой зал — стопки шуршащих газет для тех, кто хотел начать день с новостей. Вертинская, как обычно, проходила мимо, не испытывая ни малейшего желания вчитываться в очередные политические интриги. Зато Гермиона, по традиции, взяла несколько выпусков, чтобы читать за завтраком.          — Опять вводят новые правила полёта на метлах, — возмущённо пробормотала Джинни, заглядывая через плечо Грейнджер. —Что ж они не запретят метлы совсем!?          Гермиона никак не отреагировала, сосредоточенно пробегая глазами следующий столбец.          — Зачем ты вообще это читаешь? — с набитым ртом спросил Рон, глядя на девушек с непониманием. — Там же одна пустая болтовня.          — Вовсе нет, — тут же возразила Гермиона, вскинув голову. — Вот, например, интересная новость: по делу осуждённого двадцать шесть лет назад брата Рабастана Лестрейнджа собираются провести повторное слушание.          Рон лишь почесал затылок и отмахнулся, мол, ничего интересного. А вот Саша замерла. Ложка с кашей застыла на полпути ко рту.          — Лестрейнджа? — переспросила она чуть тише, чем хотела. — У Рудольфуса есть брат?          Трое друзей синхронно уставились на неё, словно видели впервые.          — Ну… да, — протянула Джинни, медленно моргая. — А ты откуда вообще знаешь Рудольфуса?          — Эм… я… да так, прочитала в одной книге, — поспешно выдохнула Вертинская, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули. Гермиона нахмурилась, сверля её внимательным взглядом.          — Рабастан — один из старших чинов Министерства, — задумчиво произнесла она. — Удивительно, что вообще его младшего брата посадили. Ходят слухи, что дело было сфальсифицировано, будто кто-то хотел его подставить. Что сам Рудольфус невиновен.          Саша не слушала последние слова — вернее, слушала, но не воспринимала. Мысль застряла в голове, как острый осколок. «Невиновен?.. Подставлен?..»          Она медленно опустила взгляд на свой стакан с тыквенным соком, где лениво дрожало отражение потолка. Всё внутри сжалось от противоречий. Эта новость должна была прояснить картину, но, напротив, запутала всё ещё сильнее. Кому верить? Газетным слухам? Архивным записям? Или собственным инстинктам, которые подсказывали, что за этой фамилией скрывается нечто большее, чем просто старое дело?          Идти на индивидуальное занятие в тот день было страшнее и волнительнее, чем когда-либо. Саша чувствовала, как сердце будто глухо отзывается на каждый шаг по каменному полу. Беллатриса наверняка уже знала о новости — невозможно представить, чтобы такая женщина упустила подобную информацию. Но вот как она к этому отнеслась?          Могла ли сама Блэк быть замешана в том деле? Или всё устроили её родственники, решившие спасти честь древнего рода?          Что же сделал Рудольфус, если жена поступила с ним так — не просто разошлась, а, возможно, уничтожила? Хотя… может, всё куда сложнее, чем кажется.          Но главным оставался другой вопрос: как семье Блэк удалось скрыть сам факт брака? И зачем? Чтобы не очернять и без того черную фамилию? Или чтобы стереть из памяти всё, что связывало Беллу с Лестрейнджами?          Эти мысли крутились в голове, пока Вертинская стояла перед дверью кабинета. Запах табака и бергамота ударил в нос сразу, как только она вошла. Сегодня он казался особенно резким — тяжёлым, будто воздух сам не хотел пускать её внутрь.          Беллатриса металась по кабинету, нервно и быстро собирая вещи. Каждое движение — резкое, отрывистое, будто она боялась хоть на мгновение остановиться.          — Радуйтесь, Вертинская, — произнесла профессор, по обычаю даже не удостоив студентку взглядом. Голос был сух, ровен, но в нём сквозило раздражение. — На вашей улице тоже праздник: сегодня занятий не будет.          Саша не успела и слова сказать, как Блэк стремительно пронеслась мимо, почти сбив её с ног. Шлейф знакомого аромата коснулся кожи, словно невидимое напоминание о женщине, исчезнувшей в коридорах Хогвартса. А Вертинская всё стояла на месте, ощущая, как тишина после её ухода давит на уши. И только теперь пришло осознание: что бы там ни произошло, Беллатриса явно знала больше, чем показывала и явно была во всем замешана.