Цена независимости

. Тишина в кабинете была не пустой — она казалась густой, удушливой, наполненной ядовитым напряжением. Системы жизнеобеспечения работали в своем штатном режиме: мерное гудение вентиляции и едва слышный писк серверов лишь подчеркивали мертвенный покой стен СБЦ, не решаясь нарушить личную бурю того, кто заперся внутри. По кабинету, словно раненый зверь, бродил турианец. Скорость его шагов выдавала предельную нервозность. Гаррус не мог выбросить из головы образ этого Кайдена — спокойного, защищенного броней своего нового статуса. Какой же он самоуверенный! Но больше всего жгло изнутри воспоминание о Спартусе. Собственный советник, символ турианской чести и дисциплины, приказал ему: «Не мешай!». Эти слова до сих пор звенели в ушах, как пощечина. Его выставили из зала, как нашкодившего ребенка, чтобы не мешать людям праздновать их триумф. — Ненавижу! — голос Гарруса сорвался на хриплый вскрик. Он резко взмахнул рукой, и тяжелая ладонь в броне сбила со стола терминал. Техника с жалобным звоном ударилась о пол, разлетаясь искрами и осколками пластика. Затем с утробным рыком он ударил обеими руками в стену, чувствуя, как вибрация от удара проходит через всё тело. — Ублюдки! Предатели! — он прижался лбом к холодному металлу, тяжело дыша. Пластины на его лице мелко дрожали. — Отреклись от своей расы!!Его раса, его Иерархия, которая всегда была для него незыблемой скалой, сейчас казалась кучей продажного мусора. Они променяли правду о гетах на политический комфорт и улыбку Спектра-человека. Он снова ударил по стене, но теперь слабее, чувствуя, как ярость превращается в холодную, кристальную решимость. Если Совет и Спартус выбрали ложь, чтобы не «мешать» Альянсу, то Гаррус Вакариан найдет способ сделать так, чтобы им всем стало очень, очень неудобно. Тишина в кабинете взорвалась резким сигналом. Звонок. По зашифрованному каналу? Встрепенувшись, Гаррус подбежал к столу, едва не зацепив обломки разбитой техники. Его когти судорожно коснулись панели. — Да? — выдохнул он. В голове в этот короткий миг пронеслась безумная чехарда эмоций: надежда, вспыхнувшая ослепляющим, болезненным огнем; радость, робко шевельнувшаяся в груди; и жгучее смятение. Вдруг это Найлус все же вспомнил о нем? Или Паллин одумался? Гаррус чувствовал себя сейчас как пластиковая фигурка, которую чья-то рука резко выдернула из коробки с хламом. — Гаррус Вакариан? Это Сарен Артериус. По спине Гарруса пробежали мурашки, такие холодные, что казалось, будто его окатили жидким азотом. Смесь восторга и первобытного ужаса прокатилась по его душе. Неужели это правда? Ему позвонил сам Сарен — живая легенда Иерархии. — Гаррус... Я все слышал. Вакариан судорожно вздохнул. Казалось, эта поддержка лишила его последних сил, которые до этого подпитывала ярость. В присутствии такого голоса он внезапно ощутил себя жалким, маленьким. — Вы про Аленко? — его голос прозвучал тише, чем ему хотелось бы. — Да. Думаю, тебе следует знать кое-что важное. На Терра-Нове не произошло того, что все называют подвигом Кайдена. Альянс обманул Совет, Гаррус. Люди сами подстроили этот теракт. Они убили батарианцев и подбросили их трупы, чтобы свалить все на них. Взгляни сам. На экране возникла Омега — огромная, грязная, словно проржавевшая опухоль на теле Галактики. Гаррус увидел нескольких батарианцев. Они шли по техническому ярусу, никого не трогая. Внезапно из теней выскочили люди. Началась беспорядочная стрельба. Батарианцы падали один за другим, а затем эти люди, деловито и холодно, начали утаскивать их трупы во тьму. — Что... я должен делать? — Гаррус чувствовал, как мир вокруг него рушится. — Почему Спартус на его стороне? Если у вас есть доказательства, почему вы не показали их Совету? Вакариан устыдился того, насколько жалко прозвучал его голос. А вот смешок Сарена был грустным: — Не могу. Доказательств мало для официального суда. Да и политика замешана слишком глубоко. Посмотри на Аленко, Гаррус. Ты думаешь, Альянс такой везучий, что оказался там именно в нужный момент? Их выманили туда обещаниями, а потом уничтожили «неизвестные наемники», чтобы создать повод для назначения Спектра. Кайден не спасал астероид, он участвовал в постановке. Его звание оплачено кровью, которую он сам же и пролил для кадра в новостях. Его «доброта» — это маска. Он знал, что делает, когда шел по телам ради своего значка. — Мне нужна твоя помощь, — продолжал голос из динамика, чеканя каждое слово. — Я дам тебе доступ Спектра. — Правда?! — Гаррус выдохнул это слово прежде, чем успел осознать его смысл. Сердце колотилось о грудную клетку, как пойманная птица. Он боялся пошевелиться, опасаясь спугнуть это внезапное, ослепительное счастье. Доступ Спектра! Ключи от всех дверей Цитадели, возможность заглянуть за любую ширму, которую так тщательно выстраивал «Директор» Паллин. Это было больше, чем звание, это было признание его права на истину. — Мне нужно следить за Кайденом. Но сам я это сделать не могу. Слишком занят, — голос Сарена оставался холодным и деловым. — Просто присылай копии его файлов. И, когда все закончится — я помогу, чтобы тебя приняли в Спектры. Экран погас. Гаррус остался стоять в темноте своего разгромленного кабинета, глядя на отражение собственного лица в треснувшем мониторе. Он чувствовал себя куклой, которой только что подарили настоящие, стальные нити вместо гнилых веревок СБЦ. А в это же время на другом конце станции, в стерильной тишине секретной лаборатории, Сарен Артериус медленно опустил руку с инструментроном. Его взгляд был устремлен вперед, туда, где за толстым, в палец толщиной бронированным стеклом, скрывалась она. Ожившая легенда, возвращенная из небытия спустя долгие века, лениво шевелила усиками и тонкими, хитиновыми лапками. В тусклом свете инкубатора царица рахни казалась чем-то нереальным, галлюцинацией из древних учебников истории. Испытывал ли Сарен перед ней благоговение? Вряд ли. Для него это было просто оружие — сложное, древнее, капризное, но всего лишь орудие в его руках. — Она такая... спокойная, — раздался тихий, певучий голос Бенезии. Невзирая на то, что матриарх появилась внезапно, словно соткалась из теней за его спиной, Сарен даже не вздрогнул. Тяжелая рука азари мягко опустилась на его плечо, но Сарен лишь усмехнулся, не отрывая взгляда от существа за стеклом. — Ее уже пора увозить, — бросил он, и в его голосе прорезались нотки нетерпения. — У нас мало времени, — согласилась Бенезия, и сиреневый свет её биотической ауры на миг отразился на хитине царицы. — А еще меня озадачивает исчезновение Найлуса, — голос Сарена внезапно прозвучал отрешенно, почти равнодушно, словно он говорил о потерянной детали механизма.— Его могло что-то задержать, — возразила Бенезия неуверенно, стараясь сохранить остатки спокойствия. — На Цитадели всегда полно суеты, особенно после назначения Спектра-человека... — Нет, — отрезал Сарен, и его жвалы хищно дернулись. — Найлуса не задерживают мелочи. Что-то случилось. Он повернулся к матриарху, и в его взгляде вспыхнул ледяной расчет. Каждое слово падало, как капля яда: — Либо он наткнулся на след, который я не успел замести, либо... — Сарен снова посмотрел на рахни за стеклом. — Либо он все же увидел это. Увидел её. И если он сбежал, то он сейчас — самая большая угроза нашему плану. Больше, чем все СБЦ и этот выскочка Аленко вместе взятые. Бенезия почувствовала, как по залу пробежал холодный биотический ветерок. Сарен не просто подозревал друга — он уже выносил ему приговор в своей голове. — Найлус слишком предан Совету, — Сарен прищурился. — Если он увидел рахни, он не пойдет к «Директору». Он пойдет прямиком к Советнику. Мы должны перехватить его до того, как он откроет рот. Они вышли в коридор. Сарен накрыл ее ладонью, сминая латекс костюма на груди, и другой рукой жестко зафиксировал ее лицо, заставляя смотреть прямо в горящие огни визора. Когда он наклонился, Бенезия почувствовала запах озона и раскаленного металла, исходящий от его чешуйчатой кожи. Их поцелуй не был мягким — это было столкновение двух разных миров. Жесткие, костяные жвалы Сарена с сухим шелестом раздвинулись, обхватывая ее лицо, и Бенезия ощутила их пугающий холод на своих щеках. Но когда его рот коснулся ее губ, этот холод сменился обжигающим жаром. Он целовал ее так, как вел допрос: властно, глубоко, стремясь подчинить себе каждый ее вздох. Мягкость губ азари бессильно плавилась под напором его грубых, непривычных человеческому глазу движений. Сарен не просто целовал ее — он забирал ее дыхание, его язык ощущался жестким и горячим, а вибрация его утробного рокота передавалась Бенезии прямо в кровь. Она застонала, вжимаясь затылком в ледяную стену, пока его жвалы почти до боли сжимали ее челюсть, фиксируя этот поцелуй, как смертельный захват. В этом смешении податливой плоти и негнущегося хитина не было нежности, только дикая, первобытная жажда обладания, которая выжигала всё вокруг. Его руки — когтистые, сухие — не ласкают, а клеймят её кожу, оставляя белесые следы на синих бедрах, когда он грубо задирает подол её платья.Только его низкий, рокочущий субгармоник, от которого у Бенезии вибрируют кости. Слышен шорох шелка о металл и резкие, рваные выдохи Сарена. Он не целует её губами — он прижимается жвалами к её шее, почти до боли, и она чувствует его жаркое, пахнущее озоном дыхание на своей шен. С каждым ударом его нагрудная пластина скрежетала о металл стены, а по коридору разносился низкий, утробный рокот его субгармоник. Он зафиксировал её голову своими жвалами, прижимаясь ими к её виску, и Бенезия чувствовала, как вибрирует каждый дюйм её тела под этим давлением. Она вцепилась в его наплечники, чувствуя пальцами холод имплантов, пока её собственная биотика непроизвольно вспыхивала синими искрами, подсвечивая их тени на стене.Сарен брал её так, будто вырывал признание у врага — безжалостно, сосредоточенно, вкладывая в каждый толчок всю свою ярость и превосходство. В момент пика он впился когтями в её плечи, почти пробивая кожу, и замер, содрогаясь всем своим хитиновым корпусом, пока его горячее дыхание обжигало её шею.Стена коридора за спиной Бенезии отозвалась ледяной вибрацией, когда Сарен впечатал её в переборку. В этом стерильном мире их столкновение казалось коротким замыканием. Сарен не тратил время на прелюдии — его пальцы, увенчанные жесткими когтями, впились в её бедра, сминая тяжелый шелк платья и бесцеремонно задирая его вверх. Когда он вошел в неё — резко, одним мощным толчком — Бенезия судорожно выдохнула, запрокидывая голову. Это не было похоже на человеческую мягкость. Внутри неё пульсировала раскаленная, пугающая жесткость. Это было наслаждение, неразрывно спаянное с болью. С каждым его рывком Бенезия чувствовала, как эта инопланетная анатомия царапает её изнутри, заставляя биотику пульсировать в такт его ударам. Она всхлипывала, и этот звук тонул в его утробном рокоте. Боль от когтей на бедрах и резкая, обжигающая полнота внутри создавали коктейль, от которого кружилась голова. Сарен двигался в рваном, сокрушительном ритме. Он зафиксировал её голову своими жвалами, прижимаясь ими к её виску. Она вцепилась в его наплечники, чувствуя пальцами холод имплантов, пока её собственная биотика непроизвольно вспыхивала синими искрами.В момент пика он замер, содрогаясь всем своим хитиновым корпусом, пока его горячее дыхание обжигало её шею. Бенезия прижималась к нему, жаждая этой боли, потому что только через неё она могла почувствовать его — настоящего и дикого. Тишина, последовавшая за этим, была тяжелой. Сарен отстранился почти мгновенно. Он не смотрел на неё, когда поправлял свой доспех точным, механическим жестом. На синей коже Бенезии медленно проступали багровые полосы от его хватки. — Жди здесь, — бросил он, и его голос уже был ровным, лишенным страсти. Он повернулся и шагнул к двери допросной. Свет из открывающегося проема упал на его суровый профиль, и через секунду дверь захлопнулась, оставляя Бенезию в полумраке коридора под мерный гул отопления.Он не смотрел на неё — его взгляд уже был прикован к двери лаборатории, за которой ждал ученый. Одним точным движением он поправил воротник, и лишь тяжелое, неровное дыхание выдавало недавнюю вспышку. Бенезия осталась стоять у стены, поправляя смятое платье, а Сарен уже входил в комнату допроса, неся на себе её запах и холодную решимость Спектра.