Don't let me love you

      — Условия? Это какие же? — Хенджин ухмыляется, смакуя вопрос.       Заигрывающая хитрая усмешка вызывает у Чонина странный всплеск эмоций. С одной стороны раздражает так, что хочется назло отзеркалить поведение собеседника, огрызнуться, показать всем своим недовольным видом, как ему осточертело терпеть подобное хамское отношение, однако, с другой стороны, сейчас он отчетливо ощущает в этой ухмылке нечто неискреннее, намеренно деланное. Будто бы одну эмоцию преувеличили раз в десять, чтобы спрятать другую, более важную — настоящую.       — Хочу гарантию того, что я в любой момент смогу разорвать контракт без каких-либо штрафов и неустоек, — звонко отчеканивает Чонин, проговаривая каждое слово.       Цепкие лисьи глазки с превеликим удовольствием подмечают слегка дрогнувшую верхнюю губу собеседника, которого, очевидно, не устроило такое условие.       — Вау, — Хван коротко похлопал в ответ, вальяжно откидываясь на спинку кресла, — учитесь на своих ошибках?       Фраза задевает за живое, ледяным колом пробивая грудную клетку насквозь.       — А у вас, я смотрю, так принято — заваливать вопросами потенциальных работников, — пропитанная ядом колкость вырывается из уст. Перед этим статным мужчиной сдерживать льющиеся через край эмоции получается из рук вон плохо: улыбчивая маска с треском разбивается, оголяя чувства и развязывая язык.       Минуту Хенджин пристально смотрит на своенравного юношу, слегка сощурившись и внимательно изучая, будто бы в очередной раз вглядывается в мелкий шрифт одной из его многочисленных ценных бумаг, а затем как ни в чем не бывало почти беззвучно смеется:       — Так и быть. Я сделаю так, как Вы скажете.       — Отлично, — Чонину приходится приложить колоссальные усилия, чтобы языком тела и тоном голоса ненароком не выдать своё облегчение.       Перед тем, как прийти на своеобразное собеседование, он предполагал, что добиться подобных нереалистичных пунктов будет крайне непросто, и ему непременно придется вступить в словесную перепалку, бесконечно спорить, пытаясь отстоять собственные интересы.       К счастью, на деле же всё оказывается гораздо проще.       — Если на этом всё, то я сейчас же звоню своему юридическому отделу, чтобы...       — Нет. Есть еще кое-что, — резко прерывает его Чонин, — Я требую оплату авансом, — темные, почти черные глаза блестят непоколебимой решимостью, едва ли не оставляя прожженый след на переносице собеседника, что с легкостью и озорством в глазах выдерживает тяжелый пронзительный взгляд.       — Замечательно. Получишь всю сумму на руки, как только подпишем договор, — Хван демонстративно смотрит на наручные часы, хитро улыбаясь. — Я надеюсь, ты не против остаться здесь до вечера? Составление договора — штука сложная, может занять много времени, даже несколько часов.       Чонин не понимает, чему поражается сильнее: тому, как сидящий перед ним человек внезапно переходит на «ты», или тому, как тот с завидной и подозрительной легкостью идёт навстречу и соглашается с любым выдвинутым требованием. Будущий работодатель представлялся ему ходячим противоречием. Его непредсказуемость пугала и подкупала одновременно.       Минутой позже Хенджин делает пару звонков на разных языках. Чонин не особо вслушивается, но порядком впечатляется, заслышав практически лишенную акцента чистую речь на английском, немецком и китайском. Для среднестатистического корейца знание английского на разговорном уровне — уже достижение, а тут перед ним сидит настоящий полиглот. Красивый, богатый, еще и умный.       Юноша не удивится, если тот еще и петь умеет. О таких юных талантах на просторах интернета часто шутят «сын маминой подруги» и гаденько посмеиваются, втихую обнимаясь со своей завистью, потому что не могут так же.       Вскоре просторный кабинет заполоняет целая толпа людей в деловых костюмах, одетых ровно с иголочки. Все как на подбор — профессионалы своего дела. Начинается бурная деятельность. Из-за всех углов доносятся клацающие звуки нажатий клавиш. Хенджин уделяет своим сотрудникам буквально пару минут, практически наотмашь указывая пальцем на какие-то пункты в бланках, а затем присаживается за свой письменный стол, погружаясь в собственную работу. Учитывая высоту башни из документов — работы у него хоть отбавляй.       При всей этой суматохе Чонин даже успел почувствовать себя лишним: только он и сидел без дела. За всё время к нему подошли раза три, и то — всего-то уточнить личные данные. Любому бездельнику известно, что лучший способ занять себя — окунуться в любимую игру и выполнить в ней ежедневные задания. Вот и согласный с утверждением юноша нажимает на иконку недавно скачанной нашумевшей игры. Побеждая очередного противника, яркий экран внезапно погасает, а картинку загораживает предупреждение о малом проценте заряда батареи. Чонин лишь фыркает, закрывая всплывшее окошко, как телефон внезапно отключается, напоследок завибрировав в руках. Сжав в ладони предавшую его технику, он мысленно делает пометку о покупке нового телефона после получения обещанной выплаты.

***

      — Всем большое спасибо! Хорошо поработали сегодня, — со съемочной площадки вразнобой слышатся слова благодарности.       Взяв любезно принесенное полотенце, Чан вытирает со лба блестящие капельки пота: под яркими прожекторами было невыносимо жарко. Сегодня его группа снялась в очередном развлекательном шоу для промоушена альбома, в котором нужно было отвечать на откровенно странные вопросы от фанатов и танцевать под сменяющие друг друга песни ради вкусной еды. Было весело, несмотря на дикую усталость, ноющую в каждой части тела.       — Ты как? — мускулистая рука хлопает по спине и Чан чувствует на себе плоды тренировок их главного рэппера.       — Всё окей, — смеётся он, снимая с себя мешающую аппаратуру.       — Да брось, Чан. Вроде старше нас всех, а врёшь как пятилетка, — Чанбин был хорош в чтении эмоций и настроения окружающих, поэтому раскусить лидера, с которым он прошел сквозь огонь, воду и медные трубы, было делом плёвым.       Вначале Чан нелепо отнекивается, прячась за неловкими шуточками, но под напором упёртого друга довольно быстро раскалывается:       — Твоя взяла. Просто за Чонина переживаю. Когда мы виделись в последний раз, он был очень изможденным, бледным даже. Что, если он снова во что-то вляпался, но как всегда держит всё в себе?       — Ты слишком его опекаешь, — вздыхает Чанбин. — Я понимаю твоё беспокойство, сам волнуюсь за него, но он уже давно не ребёнок, пойми это. Чонин — взрослый осознанный человек, который в состоянии самостоятельно решать свои проблемы. Если бы ему нужна была помощь, уверен, он бы написал либо тебе, либо мне.       В какой компании Чанбин ни был — он всегда был тем самым человеком, что здраво рассуждал, объективно смотря на ситуацию с разных сторон, и находил золотую середину там, где любой бы потерялся. У Чана не было причин не верить своему давнему приятелю. Да и он уже говорил себе нечто похожее в попытке убедить внутренний паникующий голос, что смысла для переживаний нет, однако гадкое предчувствие на душе, к сожалению, было в стократ сильнее рассудка.       — Ну если уж так волнуешься, просто напиши и спроси его об этом, — не сдается голос разума в лице Чанбина.       — Да ты же его знаешь, он просто не станет говорить или вообще соврёт, что всё в порядке, — Чан горько улыбается, осознавая, что неосознанно стал примером для подражания и научил Чонина молчать, оставаясь со своей болью один на один.       — Тогда лучше позвони. По голосу уж точно поймешь — врёт он тебе или нет, — резонно предлагает Со, забирая у стаффа их изъятые телефоны. — Эх, вот когда дело касается младшенького, ты всегда так туго соображаешь! — смешной ворчливый голос повышается на несколько тонов и Чан заливисто смеётся: его всегда смешил этот пронзительный раздраженный тон их любимого свинолика.       Идею Чанбина он воплощает уже в своей личной гримерной, где было тихо и безлюдно. Привычные действия идут своим чередом строго друг за другом: разблокировка экрана, список контактов, «малыш Иени», вызов и… «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».       Чонин никогда не выключал телефон прежде. Гнусный противный червячок сомнений, тревог и страхов захватил рассудок Чана, окончательно и бесповоротно въедаясь в мозг и резвясь среди извилин. Измученную голову тут же с шумом заполонили тревожные вопросы начинающиеся с пресловутого издевающегося «а вдруг».       «А вдруг тот сумасшедший сталкер всё-таки добрался до него и…»       Быстрым шагом Чан покидает студию, расталкивая недоумевающих коллег. Приходится проигнорировать окликнувшего его директора, отмахнуться от бежавшего за ним менеджера и перепрыгнуть преградивший путь турникет. Позже будет разбираться с последствиями: сейчас нет на это времени. Он должен срочно увидеть Чонина и убедиться в его безопасности. Должен опровергнуть гадкие страшные мысли, захватившие кипящий мозг, должен дать себе весомый повод, самое достоверное доказательство, что можно успокоиться.       Чан ни за что не простит себя, если снова будет стоять и бездействовать.

***

      Громкий стук печати приводит расписанные пункты договора в действие. Чонин теперь официально принят на работу в одну из самых крупных южнокорейских звукозаписывающих компаний и агентств по поиску талантов. Первый за всю историю «личный айдол», хотя юноша бы не удивился, услышав, что эту должность могли занимать и до него.       Составление и заполнение документов дело действительно долгое и сложное, Хенджин, при всей игривости его интонаций, не лукавил, обмолвившись, что они закончат только к вечеру: небо за окном приобрело нежный серо-синеватый оттенок. Радовало, что на часах было всего шесть вечера — он еще успевал к ужину. Юристы покинули кабинет, кротко поклонившись, стоило директору хлестнуть их острым взглядом.       — Поздравляю, — усмехается Хван, протягивая руку.       Чонин секунду мнётся, но таки отвечает и пожимает протянутую ладонь. Кажется, ему вновь неловко находиться с этим наглым человеком наедине.       — Спасибо, — неловко улыбается юноша.       — Ну раз уж договор подписан... — Хенджин лезет рукой в один из ящиков письменного стола и достает какой-то продолговатый предмет: тяжело разобрать при приглушенном свете.       Воображение вырисовывает в голове особые «игрушки», которые ему довелось увидеть краем глаза на сайте для взрослых. Чонин жмурится от вспышек карнавала пошлых мыслей, успевая нафантазировать себе различные мерзкие извращенные сцены. Сердце сжимается в тиски от мысли как низко он пал, стоило кому-то поманить кругленькой суммой перед удрученно повешенным носом.       — Ты чего? — удивленный голос где-то сбоку приводит его в чувства. Внимательные темные омуты рассматривают испуганное лицо.       — Я-я в порядке! — вспыхивает юноша, немного попятившись. — Так что Вы говорили?..       — Да вот, — он протягивает ему микрофон — тот самый продолговатый предмет.       Стыд румянит юношеские щеки. И о чем он только подумал? Хочется обратиться в страуса и спрятать лицо глубоко под землю.       — А зачем мне это?.. — он разглядывает в руках злосчастный микрофон наподобие тех, что выдают перед выходом на сцену.       — Спой мне что-нибудь собственного сочинения, — довольно расплывается в улыбке Хенджин, словно только и ждал подходящего момента, чтобы наконец произнести эти сладкие слова. — Насколько я знаю, ты должен был выпустить свою сольную песню перед тем, как покинуть группу. Вроде даже на трансляциях напевал мотив.       — Да Вы прямо-таки мой главный фанат, — поражается Чонин осведомленностью своей деятельности такого влиятельного человека перед собой.       Всё же тяжело представить выдающегося генерального директора «Hwang Entertainment»-а за просмотром его личного стрима, где он дурачился на камеру да общался с фанатами, рассказывая забавные истории, приключившиеся с ним во время тура.       — Все мы не без греха, — загадочно произносит Хенджин. — Пойдем в мое тайное место, там есть всё необходимое.       Чонин не понимает, что скрывается за загадочным «тайным местом», пока они не оказываются посреди живого воплощения его давней мечты: в величественном убранстве вокального зала — места, где звуки воспевают свои сладострастные мелодии, где искусство и музыка соединялись в живом танце, где каждая нота, каждое слово песни приобретали особое, сакральное значение. Зал буквально ошеломляет своей архитектурной изысканностью: высокие мраморные колонны поднимались к потолку, а свет от многочисленных люстр создавал игру теней, придавая окружению магическую атмосферу. Чонин вдруг почувствовал себя таким маленьким и неаккуратным для подобного места, но воодушевление и восхищение не позволило бы и мысли о том, чтобы остановиться.       Главным героем зала было величественное фортепиано, стоявшее на плавно изогнутой платформе, словно алтарь музыкального искусства. Его клавиши будто бы манили к созданию шедевров, а грандиозные размеры инструмента придавали ему ореол величия и мощи.       Смотрящий во все глаза юноша ничуть бы не преувеличил, назвав это место своим персональным раем.       — Как тебе? — гордо выпрямив спину задает вопрос хозяин музыкальной обители.       — Это… это прекрасно, — не сразу оживает очарованный Чонин. Он словно завороженный идет в сторону манящего фортепиано цвета слоновой кости, чей вид с первых секунд захватило его дух. Табун мурашек проходится по рукам, стоит длинным пальцам прикоснуться к зеркально гладкой поверхности клавиш.       — Рад, что тебе нравится, — улыбка на красивом лице уже не кажется такой хищной. Было в ней что-то нежное, чего юноша не замечал раньше. — Можешь начинать, — статная фигура усаживается в мягкое велюровое кресло, совсем как пришедший на концерт зритель.       Присев на банкетку, Чонин взволнованно перебирает ноты. Юноша уже давным-давно поборол страх сцены, однако под пристальным внимательным взглядом Хвана вновь ощущает себя тем зеленым юнцом, впервые пришедшим на ежегодное прослушивание.       Сглотнув комок переживаний, он дрожащими длинными тонкими пальцами начинает играть вступление — нежную мелодию, что с первых нот ласкает слух. Музыка будто по велению волшебства поглощает тревогу — и Чонин уже уверенно продолжает свою игру, искусно и с невероятной легкостью скользя по клавишам. Его лицо выражает полную гармонию и страсть: малиновые губы слегка приоткрываются, а глаза, блеснувшие вдохновением, словно светятся внутренним огнем.       Завершив прелюдию, он начинает петь чарующей сиреной, готовый завлечь и сковать весь мир своим мелодичным голосом:

«Мне нравится, когда ты смеешься и когда плачешь. И сегодня мне хочется снова обнимать тебя. Мои мысли заполнены лишь тобой, Не могу перестать думать о тебе. Давай обниматься, когда мы вместе. Я буду рядом с тобой, даже когда ты будешь валиться с ног от усталости. В тяжелые дни ты можешь положиться на меня, Я крепко обниму тебя. Только не бросай меня, Ведь ты никогда не потеряешь свою теплую улыбку рядом со мной»

      Чонин пел о любви и надежде с терпким привкусом грусти на губах, словно лирический герой произведения знал, что его чувства обречены.       Когда юноша доигрывает последний аккорд, Хенджин, что всё это время сидел неподвижно и глазами будто живыми объективами фиксировал каждую деталь, отмирает и начинает воодушевлённо хлопать:       — Красивая песня. Ты кем-то вдохновлялся, или так?..       Опешивший Чонин смущается вопроса, но отвечает честно:       — Можно сказать, что вдохновился. Я посвятил эту песню человеку, в которого влюблен.       — Понятно.       Пунцовый юноша прячет взгляд в пол, а потому не замечает опасный огонек загоревшийся в карамельных прищуренных глазах, взглядом готовым убивать.