Пятнадцать обезглавленных трупов

***

      Тюремная камера была сырой и тёмной. Лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь маленькое зарешёченное оконце под потолком, рисуя на каменном полу бледный прямоугольник. Пахло отвратительной плесенью, камнем и чем‑то ещё — горечью поражения и отчаяния. Пленник сидел на краю жёсткой койки, сгорбившись, то сжимая, то разжимая кулаки. Его некогда безупречный сюртук валялся на полу измятым и грязным, весь покрытый пятнами от воды и пыли, а волосы, прежде аккуратно причёсанные, теперь спутались и свисали неопрятными прядями, выглядя хуже даже самой старой изорванной мочалки. Казалось, что он постарел за эти несколько дней лет на 40. Теперь ему никак невозможно было дать 26 по одному внешнему виду. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а взгляд, когда он поднял его на вошедшего, был пустым, почти безжизненным. Однако Эдмунд замер. На пороге стоял Элиас. — Ты… — только и смог вымолвить бывший детектив. Элиас молча вошёл, плотно закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Сейчас он выглядел иначе. Не как наёмный убийца, скрывающийся в тенях, а как человек, решивший что‑то для себя раз и навсегда. Простая рубашка, кожаный пояс, никаких кинжалов на виду. В руках он держал небольшой узелок — видимо, принёс что‑то из еды. — Я выпросил у стражников разговор с тобой, — сказал он тихо. — Тет‑а‑тет. Знал бы ты, как это было тяжело. Эдмунд нервно усмехнулся, и его всего передёрнуло. — Ну-ну. Пришёл поглумиться? — Нет, — Элиас сделал шаг вперёд. Ему было обидно, что молодой человек так думает о нём после всего. — Пришёл понять. И, может быть, помочь. Он подошёл ближе и, не дожидаясь ответа, положил руки на плечи Эдмунда. Тот вздрогнул, попытался отстраниться, но наёмник держал мягко, но уверенно. — Расслабься, — тихо произнёс Элиас. — Я просто разомну тебе спину. Ты весь каменный. Эдмунд хотел возразить, сказать что‑то резкое, обидное, но не смог. Мышцы и правда сводило от напряжения: от многодневного сидения в одной позе, от груза вины, который он теперь нёс, от бессонных ночей, когда в голове крутились одни и те же вопросы: «Как я мог? Почему не увидел границы дозволенного? Разве цель оправдывает средства?» Он медленно выдохнул и чуть опустил голову. Пальцы Элиаса начали осторожно разминать затекшие мышцы. Движения были уверенными, точными — он знал, как снять напряжение. Но в каждом касании чувствовалось что‑то ещё: не просто техника, а забота, почти нежность. Эдмунд закрыл глаза. В памяти всплыли моменты их недолгого партнёрства: поиск книги с чёрными страницами, особенно то, как Элиас легко достал фолиант с верхней полки, а он сам нелепо смутился, тот миг, когда Элиас впервые посмотрел на него не как на подозрительного незнакомца, а как на равного. И, особенно, то, как умело наёмный убийца размял его плечи и спину, тогда детектив впервые позволил кому-то быть настолько близко. «Как же я мог так ошибиться в себе?» — пронеслось в голове. — «И в нём?» — Почему ты это делаешь? — хрипло спросил он. Элиас на мгновение замер, потом продолжил движения. — Потому что ты был моим другом. Хоть и недолго. И потому что даже после всего, что случилось, я вижу в тебе того человека, который хотел делать добро. Просто сбился с пути. Эдмунд сжал зубы. Боль в спине отступала, но на её место приходило что‑то другое, жгучее и колючее, разрывающее грудь изнутри. Он вдруг осознал, как сильно ему не хватало этого простого человеческого тепла. Все годы неудач, отказов, унижений, он копил обиду, пока она не отравила его разум. — Я убил людей, — прошептал он. — Пятнадцать человек. — Да, — согласился Элиас. — Убил. Но ты можешь ответить за это. И, возможно, когда‑нибудь искупить. Его пальцы скользнули выше, к шее, привычными движениями разминая напряжённые связки. — Ты умный, Эдмунд, талантливый, но поставил цель выше средств, а так нельзя. Нельзя строить справедливость на крови. Детектив почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — А если я не смогу искупить? Если это навсегда останется со мной? — Тогда ты будешь жить с этим, — просто ответил Элиас. — Как живу я со своими заказами. Но выбор всегда есть. Можно замкнуться в вине и ненависти к себе. А можно попытаться стать лучше.

***

      Массаж закончился так же неожиданно, как и начался. Элиас отступил на шаг, убрал руки. Эдмунд медленно выпрямился, чувствуя, как уходит физическая боль, но остаётся другая — душевная. И глубокая. Элиас молча достал из кармана платок, аккуратно вытер пот со лба того, кого считал своим другом — тот даже не заметил, как вспотел. — Спасибо, — выдавил бывший детектив. — За всё. Элиас кивнул. В его зелёных глазах не было ни осуждения, ни жалости, только понимание. Он повернулся к двери, взялся за ручку. — Элиас, — окликнул его Эдмунд. — Ты… ты придёшь ещё? Наёмник обернулся. На его лице появилась едва заметная тёплая улыбка, почти дружеская. — Возможно. Если ты будешь готов говорить не только о прошлом, но и о будущем. Он открыл дверь и вышел, оставив Эдмунда одного. И пленник остался сидеть на краю койки, глядя на закрывшуюся дверь. В теле была непривычная лёгкость — мышцы больше не сводило судорогой. Но в душе царил хаос. «Он простил меня? Или просто пытается помочь?» — думал он. — «И почему это так важно? Почему его мнение вдруг стало иметь такое больше значение для меня?» Он провёл рукой по лицу, ощущая сухость кожи, следы усталости. В голове крутились слова Элиаса, и впервые за долгое время Эдмунд позволил себе задуматься не о карьере, не о славе, а о чём‑то большем. О том, что значит быть по‑настоящему честным. О том, как исправить содеянное. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на полоску неба за решёткой. Где‑то там, за стенами тюрьмы, пошёл дождь, и первые капли ударили по камням, смывая пыль и грязь. А Элиас в то время шёл по улицам города, засунув руки в карманы. Дождь, начавшийся ещё тогда, когда он вышел из большого здания тюрьмы, теперь лил вовсю, но он не замечал сырости. В голове звучали слова, которые он так и не произнёс вслух…