Чужие среди своих

Утро пришло серым и влажным. Туман стелился по земле, окутывая хижину молочной, липкой пеленой, которая забиралась под одежду, оседала на лице, заставляла ежиться. Где-то в лесу кричали птицы, и этот звук казался почти мирным — если забыть на минуту, в каком мире они живут. Если на секунду закрыть глаза и представить, что за окном — обычное осеннее утро, что сейчас мама нальет кофе, а Джонатан включит музыку на полную громкость. Майк не закрывал глаза. Он знал: зажмуришься — и увидишь то, чего видеть не хочешь. Он так и не сомкнул глаз после своего кошмара. Сидел у костра, подбрасывая ветки, и смотрел, как просыпаются остальные. Тело ныло от усталости, мышцы затекли, голова гудела, но стоило закрыть веки — и перед глазами вставала та картина: Уилл с пистолетом, зараженный Джонатан, выстрел. Он боялся уснуть. Боялся снова это увидеть. Боялся, что в следующий раз выстрел прозвучит по-настоящему. Первой зашевелилась Карен. Она всегда просыпалась раньше всех — привычка матери семейства, которая годами вставала затемно, чтобы приготовить завтрак, пока дети спят. Сейчас её движения были такими же тихими, почти беззвучными, но в них не было прежней уверенности. Только усталость. Только привычка, которая помогала держаться. Она поправила сползшее одеяло на плечах Нэнси, взглянула на спящего Уилла, потом перевела взгляд на Майка. — Не спал? — спросила она тихо, чтобы не разбудить остальных. — Спал, — соврал Майк, отворачиваясь к костру. Ему не хотелось говорить о своем кошмаре. Не хотелось объяснять, что он видел. Не хотелось, чтобы Карен посмотрела на него тем взглядом, которым смотрят на безнадежных больных. Карен не стала настаивать. Она села рядом, протянула руки к огню, и Майк заметил, как они дрожат — не от холода. От всего. — Мне тоже снятся кошмары, — сказала она после долгого молчания. — Каждую ночь. О муже. О Холли. О том дне на заправке. Но я встаю. Потому что если лечь и не встать — значит, сдаться. А я не имею права сдаваться. У меня есть вы. Трое. Майк посмотрел на неё. Карен смотрела на огонь, и в отблесках пламени её лицо казалось чужим, изможденным, старым. Она была сильной — сильнее, чем казалась. Сильнее, чем он сам. — Я не сдаюсь, — сказал Майк. — Просто... иногда трудно. — Знаю, — Карен коснулась его плеча, и этот жест — теплый, материнский — заставил горло сжаться. — Но мы справимся. Все вместе. *** Когда Нэнси и Уилл проснулись, Карен уже разлила по кружкам остатки теплой воды — утренний ритуал, заменявший им теперь завтрак. Нэнси села на своей койке, зевнула, поежилась от утреннего холода, кутаясь в одеяло. — Холодно, — пробормотала она. — Осень, — коротко ответил Майк, но в его голосе не было прежней резкости. Уилл открыл глаза последним. Майк заметил это сразу: сегодня Уилл смотрел иначе. Не в пустоту, не сквозь окружающих, а осмысленно, собранно. Он сел, провел рукой по лицу, словно сгоняя остатки сна, и обвел взглядом хижину — медленно, внимательно, словно запоминая каждую трещину в стенах, каждый предмет, каждую тень. Взгляд остановился на Майке. — Ты не спал? — спросил Уилл, заметив темные, провалившиеся круги под глазами друга, покрасневшие веки, землистый цвет лица. — Спал, — соврал Майк, отводя взгляд. — Плохо. Уилл кивнул, как будто понимал. Может, действительно понимал. Может, тоже знал, что такое не спать ночами, боясь закрыть глаза. Нэнси принялась перебирать их скудные припасы. Её движения были быстрыми, хозяйственными, но Майк видел, как она взвешивает каждую банку на ладони, прикидывает, на сколько дней хватит. — Пара банок консервов, горсть сухарей, немного вяленого мяса, — перечислила она, и голос её звучал ровно, без паники, но пальцы дрожали. — Дня на три, если экономить. На четыре, если растянуть. — Значит, надо идти за припасами, — вздохнула Карен. В её голосе не было вопроса. Только констатация факта. — Нам нужно поговорить, — вдруг подал голос Уилл. Все обернулись к нему. За четыре дня, прошедшие с его возвращения, Уилл почти не разговаривал. А если и говорил, то односложно, нехотя, слова приходилось вытягивать клещами. Сейчас его голос звучал иначе — собранно, почти по-взрослому, и в нем было что-то такое, от чего Майк замер, перестав дышать. Майк насторожился. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он ждал этого четыре дня. Ждал, когда Уилл заговорит. И теперь, когда это наконец случилось, он боялся услышать то, что тот скажет. Уилл помолчал, собираясь с мыслями. В хижине было тихо — так тихо, что Майк слышал собственное сердцебиение, тяжелое, неровное. Уилл смотрел в пол, на свои руки, которые лежали на коленях, сжатые в замок. Пальцы его двигались — нервно, мелко, перебирая невидимые нити. — Когда мы с Джонатаном ушли... — начал он, и голос его сорвался. Он сглотнул, помолчал, собираясь с силами. — Мы зашли дальше, чем планировали. Нам пришлось. Там, куда мы пошли, ничего не было. Ферма оказалась пустой — не просто заброшенной, а выжженной дотла. Кто-то был там до нас и не оставил ничего. Он замолчал, и тишина снова навалилась на хижину, тяжелая, давящая. — Мы пошли дальше. На восток. Джонатан сказал, что там, по старым картам, должна быть больница. Старая, заброшенная, но большая. И мы её нашли. Уилл поднял глаза. В них было что-то — не страх, нет. Что-то другое. Более глубокое. — Она стояла посреди леса, как... как корабль, который выбросило на берег. Трехэтажное здание, окна разбиты, крыша местами провалилась. Вокруг — следы. Люди там жили. Недавно. — Какие следы? — спросила Нэнси тихо. — Палатки. Остатки костров. Ящики из-под консервов. Пустые бутылки. И... — он запнулся. — И следы крови. Старые, засохшие. Но крови было много. Карен прижала руку ко рту. — Кто-то напал на них? — Не знаю, — Уилл покачал головой. — Может, зараженные. Может, другие люди. Следы были старые, недельной давности, может, больше. Когда мы пришли, там никого не было. — А радиоприемник? — напомнил Майк, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Ты сказал про радиоприемник. Уилл кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — то ли страх, то ли надежда. — Мы вошли внутрь. Второй этаж, бывшая ординаторская. Там кто-то устроил что-то вроде штаба. Стол, стулья, карты на стенах. И на столе — радиоприемник. Старый, военный, с большими ручками настройки. Джонатан поколдовал над ним, нашел батареи, включил. Он замолчал. В хижине было тихо. Даже птицы за окном, казалось, замолкли, прислушиваясь. — Сначала были только помехи. Шипение, треск, иногда какие-то обрывки голосов, но неразборчиво. Джонатан крутил ручку, медленно, по сантиметру. А потом... потом мы поймали голос. Уилл сглотнул, и Майк увидел, как двигается его кадык, как напрягаются мышцы шеи. — Что за голос? — хрипло спросил Майк, и собственный голос показался ему чужим, далеким. — Говорили с акцентом, но чисто. Передавали в автоматическом режиме, — Уилл сжал кулон под футболкой, и этот жест был таким знакомым, таким отчаянным. — Запись, наверное, зацикленная. Она повторялась каждые полчаса. Говорили, что есть лагерь выживших. На другом континенте. В Европе, кажется. Или в Азии... я не разобрал точно. Сигнал был слабый, местами пробивали помехи. Но координаты продиктовали четко. И сказали: там безопасно. Там есть еда, вода, защита. Там можно начать сначала. Что они принимают всех. Любых выживших. Карен ахнула и прижала руки к груди. В её глазах блеснули слезы — первые слезы за много дней, которые она не пыталась скрыть. Её губы шевелились беззвучно, словно она молилась. — Другой континент? — переспросила она, и голос её дрожал. — Но как мы туда попадем? У нас нет ни лодки, ни самолета, ни... — Там сказали про маршрут, — перебил Уилл, и в его голосе впервые зазвучала твердость. — Надо идти на север. К побережью. Там, по словам диктора, до сих пор работают старые военные базы. Или что-то вроде того. Они организуют переправу для выживших. Корабли, которые ходят по расписанию. Говорили, что это организовано силами объединенного командования. Что не всё потеряно. Нэнси и Карен переглянулись. В их глазах зажглась надежда — такая хрупкая, почти болезненная, что на неё больно было смотреть. Нэнси схватила мать за руку, и они сидели так, сцепив пальцы, две женщины, которые потеряли почти всё и теперь держались за этот призрачный шанс. Майк молчал. Он смотрел на Уилла и пытался понять, что тот недоговаривает. Потому что было что-то в его голосе, во взгляде, в том, как он сжимал кулон, как отводил глаза... Какая-то тень. Что-то, что он прятал за словами. — А Джонатан? — спросил Майк тихо, почти шепотом. — Он слышал это? Уилл вздрогнул. Вздрогнул всем телом, как от удара, и Майк увидел, как побелели его костяшки, сжимающие кулон. — Да, — выдохнул Уилл. — Мы слушали вместе. Он... он обрадовался. Сказал, что это шанс. Что нам надо возвращаться за вами и идти туда. Все вместе. Что мы не должны медлить, потому что неизвестно, сколько эти базы еще проработают. Он был... он был счастлив. Впервые с того дня, как всё началось. — А потом? — Майк подался вперед, и голос его зазвенел, как натянутая струна. — Что было потом, Уилл? Вы нашли радиоприемник, вы услышали передачу, вы обрадовались. А потом? Тишина. Долгая, тягучая, липкая тишина, которая заполнила хижину, как вода заполняет тонущий корабль. Уилл смотрел куда-то в стену, в одну точку, и его лицо искажалось — то ли от боли, то ли от отчаянной, судорожной попытки вспомнить. Губы его шевелились, но звука не было. Только хриплое, прерывистое дыхание. — Я... — начал он, и голос его сломался. Он сглотнул, провел рукой по лицу, стирая пот, который выступил на лбу. — Я не помню. Правда не помню. Мы пошли обратно. Собрали вещи, закрыли радиоприемник, чтобы потом забрать. Вышли из больницы. А дальше — провал. Пустота. Темнота. Я очнулся в лесу, под деревом, через три дня. Один. В крови. И всё. Майк стиснул зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Тот же ответ. Те же слова. Та же стена, в которую он бился уже четыре дня. Карен мягко коснулась его плеча. — Майк, не дави, — сказала она тихо, и в её голосе была усталость и мудрость, которые даются только годами. — Он сам расскажет, когда сможет. Нельзя заставлять. Только хуже будет. — А если не сможет? — вырвалось у Майка, и он не узнал свой голос — срывающийся, почти истеричный. — Если Джонатан там, в лесу, раненый, или... или жив, и ждет помощи? Если мы теряем время, пока сидим здесь? — Если он жив, — твердо сказала Карен, и её голос прозвучал как приказ, — то мы его найдем. Но сначала нам нужно решить, что делать с информацией о лагере. Это меняет всё, Майк. Это не просто слух, не просто надежда. Это цель. Нэнси встала и подошла к Уиллу, села рядом на корточки, заглядывая ему в глаза. — Ты уверен, что это был не обман? — спросила она мягко, и в её голосе была не только надежда, но и трезвый расчет. — Может, ловушка? Люди сейчас всякое творят. Кто-то заманивает, чтобы забрать припасы. Или... Уилл покачал головой. Уверенно, твердо, как человек, который не сомневается в том, что говорит. — Голос был... спокойный. Официальный. Как военные сводки по радио раньше. Четкая дикция, правильные обороты. И повторялось каждые полчаса, как часы. Координаты, маршрут, призыв приходить. Я не думаю, что это ловушка. Зачем? Кому нужно заманивать людей в ловушку на другом континенте? Слишком сложно. Слишком бессмысленно. Логика в его словах была. Мародеры и бандиты охотились за припасами здесь и сейчас. Им не нужны были выжившие за океаном. Им нужна была еда, оружие, топливо. То, что можно взять руками. — Значит, идем, — подвел итог Майк. Голос его звучал твердо, но внутри всё дрожало. — Но сначала нам нужно вернуться в ту больницу. Уилл резко повернул голову. Так резко, что хрустнули позвонки. В его глазах мелькнул страх — быстрый, как вспышка, и тут же погас, спрятанный за маской спокойствия. — Зачем? — Затем, что нам нужны припасы, — Майк начал загибать пальцы, и голос его становился жестче с каждым словом. — Затем, что там есть радиоприемник, и мы должны убедиться, что передача все еще идет. Затем, что нам нужны координаты — точные, а не то, что ты запомнил со второго раза. Затем, что... — он запнулся, и голос его дрогнул, — затем, что там, возможно, остались следы. Джонатана. Тебя. Того, что там случилось. Уилл побледнел. Побледнел так, что его лицо стало одного цвета со старой, выцветшей футболкой. Губы его сжались в тонкую, почти невидимую полоску. — Я не уверен, что это хорошая идея, — тихо сказал он, и в этом шепоте было столько боли, что Майку захотелось остановиться. Но он не мог. — Почему? — Потому что... — Уилл сглотнул. Его кадык дернулся, и Майк увидел, как напряглись мышцы шеи. — Потому что, когда я уходил оттуда, я был не один. Там могли быть... другие. Зараженные. Или еще кто. Я не помню, что там было, но я чувствую... — он коснулся рукой головы, пальцы его запутались в волосах, дернули, — я чувствую, что что-то там не так. Что-то неправильное. Опасное. — Тем более надо проверить, — отрезал Майк, хотя внутри у него всё сжалось от этого признания. — Если там опасно, мы хотя бы будем знать. Если там есть припасы — заберем. Если там есть радиоприемник — послушаем. Мы не можем идти на север вслепую, Уилл. Нам нужно знать точно, куда идти. Иначе мы просто умрем в лесу, и никто нас не найдет. Карен кивнула. Медленно, тяжело, как человек, который принимает решение, от которого зависит всё. — Майк прав, — сказала она, и голос её был усталым, но твердым. — Мы должны быть уверены. И припасы нам нужны. Без них мы не дойдем. Неделя пути на север, может, больше. Нам нужно всё, что мы сможем найти. Нэнси сжала руку Уилла. Её пальцы были холодными, но сжимали крепко, как якорь. — Мы справимся, — сказала она, глядя ему в глаза. — Вместе. Как всегда. Ты не один, Уилл. Мы все с тобой. Что бы там ни было. Уилл долго молчал. Смотрел на их руки — переплетенные пальцы Нэнси, сжатые кулаки Майка, спокойные, усталые руки Карен. Потом перевел взгляд на окно, где туман медленно рассеивался, открывая серое, осеннее небо. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Хорошо, пойдем. Но... — он запнулся, и Майк увидел, как дрожат его ресницы. — Но если радиоприемника там не окажется? Если его забрали? Если его там нет, а мы... мы зря пойдем? Майк нахмурился. Эта мысль не приходила ему в голову. Вернее, приходила, но он её гнал, потому что не мог позволить себе думать о таком. — Кто мог его забрать? — Не знаю, — Уилл покачал головой. — Люди. Те, кто жил там до нас. Или... другие. Может, зараженные. Я просто... — он замолчал, сглотнул, — я просто чувствую, что его может не быть. Что-то внутри подсказывает. Как предчувствие. — Узнаем, когда придем, — твердо сказал Майк, хотя внутри у него всё похолодело. — А пока собираемся. Нам понадобится вода, еда, теплые вещи. До больницы идти полдня, если быстро. Заночуем там, а наутро — на север. Если радиоприемник там — заберем. Если нет — у нас хотя бы будут припасы. Он встал, отряхнул джинсы, и этот жест — такой обычный, такой мирный — показался почти кощунственным в этой хижине, полной страха и надежды. — Собираемся, — повторил он. — Через час выходим. *** День прошел в сборах. Карен руководила процессом с привычной материнской деловитостью, которая помогала ей не думать о страшном. Она перебирала вещи, раскладывала их по рюкзакам, проверяла, ничего ли не забыли. Её руки двигались быстро, уверенно, но Майк видел, как они дрожат, когда она берет в руки какую-нибудь мелочь — старую кружку, забытый носок, потрепанную книгу. Каждая вещь была частью той жизни, которая осталась позади. Нэнси упаковывала остатки еды, пересчитывала банки, прикидывала, сколько дней пути им понадобится. Она шевелила губами, считая про себя, и на лбу её залегла глубокая морщина. Майк видел, как она несколько раз перекладывала одну и ту же банку с места на место, не в силах решить, взять её или оставить. Майк чинил рюкзаки и точил ножи. Оружие было важнее всего. Он проверял лезвия на свет, проводил пальцем по острию, ища зазубрины, точил до тех пор, пока металл не начинал блестеть холодным, злым блеском. Он делал это медленно, сосредоточенно, позволяя механическим движениям успокоить разум. Уилл помогал молча. Он делал, что говорили, но Майк замечал, как часто его взгляд уходит в сторону, в лес, словно он пытается разглядеть что-то, невидимое остальным. Как он замирает на несколько секунд, глядя в одну точку, а потом вздрагивает и возвращается к работе. Как пальцы его сжимают кулон каждый раз, когда кто-то упоминает больницу. К вечеру всё было готово. Три рюкзака, набитых до отказа, два ножа, монтировка, фонарик с почти севшими батарейками, остатки еды и воды. И надежда, которую они несли с собой, как хрупкий, бьющийся предмет. Они поужинали остатками вчерашней похлебки, сидя у костра в последний раз в этой хижине. Карен смотрела на стены, на печку, на грубо сколоченные койки, которые они соорудили своими руками. В её глазах блестели слезы. — Столько всего здесь пережили, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Думали, здесь будем жить. Думали, это наш дом. — Это не навсегда, — ответила Нэнси, и в её голосе было столько уверенности, сколько она смогла в него вложить. — Может, когда-нибудь вернемся. Когда всё наладится. — Может, — эхом отозвалась Карен, и в этом слове было столько боли, что Майк отвернулся, чтобы не видеть её лица. Майк сидел рядом с Уиллом и краем глаза наблюдал за другом. Тот сжимал кулон под футболкой — машинально, не замечая этого, как делал уже сотни раз за последние дни. Взгляд его был устремлен в огонь, но Майк видел: Уилл не здесь. Он был где-то далеко, в том лесу, в той больнице, в той памяти, которая не хотела возвращаться. — Ты как? — тихо спросил Майк. Уилл вздрогнул, обернулся. В его глазах было что-то — страх, надежда, отчаяние, всё вместе. — Нормально, — сказал он, но голос его звучал неубедительно. — Просто... боюсь, что ничего не вспомню. Что приду туда, встану на то место, где... где всё случилось, и снова будет пустота. Темнота. И ничего. — Вспомнишь, — сказал Майк, и он хотел, чтобы его голос звучал уверенно, но в горле стоял ком. — Я рядом. Мы все рядом. Что бы там ни было, мы будем рядом. Уилл посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было всё: годы дружбы, общие тайны, обещания, данные в детстве, и страх, который они делили сейчас, в этом новом, жестоком мире. — Ты правда веришь, что мы найдем этот лагерь? — спросил Уилл тихо, чтобы не слышали остальные. — Что там есть кто-то, кто нас ждет? Что всё это не зря? Майк помолчал. Он хотел сказать «да». Хотел сказать, что верит, что надеется, что всё будет хорошо. Но врать Уиллу он не мог. Никогда не мог. — Понятия не имею, — честно ответил он, и этот ответ, такой простой и такой тяжелый, повис между ними. — Но выбора у нас все равно нет. Сидеть здесь и ждать, пока кончится еда или придут зараженные — не вариант. А если есть хоть один шанс на нормальную жизнь... я за него ухвачусь. За любой шанс. Уилл кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который принимает судьбу, как бы тяжела она ни была. — Джонатан сказал то же самое, — тихо произнес он, и при этих словах воздух в хижине, казалось, стал гуще. — Когда мы услышали ту передачу. Он сказал: «Уилл, это наш шанс. Мы должны попробовать. Ради мамы. Ради всех». Майк сглотнул ком в горле. Он чувствовал, как глаза начинают щипать, но заставил себя смотреть на Уилла, не отводить взгляд. — Значит, сделаем это за него, — сказал Майк, и голос его прозвучал тверже, чем он чувствовал себя. — За Джонатана. За маму. За всех, кого мы потеряли. *** Ночь прошла тревожно. Майк снова почти не спал — прислушивался к звукам леса, к дыханию Уилла, к тихим всхлипам Нэнси во сне. Но на этот раз кошмары не приходили. Только глухая, тягучая тревога, от которой никуда не деться, которая сидела в груди, как заноза, и ныла, ныла, ныла. Он думал о том, что ждет их в больнице. О радиоприемнике, который, возможно, все еще передает сигнал надежды на другом конце света. О Джонатане, который исчез в лесу, оставив после себя только вопросы и кровь на одежде Уилла. О том выстреле во сне, который продолжал звучать в голове, даже когда он не спал. Утром они позавтракали остатками сухарей, запили водой из фляги и вышли. Хижина осталась позади — маленький островок безопасности, который они покидали ради призрачной надежды. Карен обернулась на пороге, и Майк видел, как дрожат её губы. Нэнси взяла её за руку. — Не оборачивайся, мам, — тихо сказала она. — Смотри только вперед. И они пошли. Лес встретил их настороженной тишиной. Туман еще не рассеялся, и деревья выступали из молочной мглы, как призраки — белые, молчаливые, безликие. Ветви хватали за одежду, корни путались под ногами, и каждый шаг давался с трудом. Уилл шел первым — он единственный знал дорогу. Его спина была напряжена, плечи сведены, и Майк видел, как он вздрагивает при каждом шорохе, при каждом треске ветки под ногой. Но он шел. Не останавливался. Не сворачивал. Майк замыкал шествие, то и дело оглядываясь. Карен и Нэнси держались в середине, стараясь не отставать, хотя Нэнси несколько раз спотыкалась, а Карен тяжело дышала, хватаясь за стволы деревьев, чтобы перевести дух. Они шли к больнице. Туда, где, возможно, ждали ответы на вопросы, которые мучили их всех. Особенно Майка. Особенно Уилла. Майк смотрел на спину друга — узкую, напряженную, и думал о том, что он готов идти за ним куда угодно. В любую темноту. В любую больницу. В любой лес. Потому что они друзья. Потому что они всегда были вместе. И потому что правда, какой бы страшной она ни была, лучше, чем неизвестность, которая убивает медленно, по капле, каждый день. Впереди был неизвестный путь. Но они шли по нему вместе. Как всегда. Как учила их дружба, длиною в жизнь. Уилл шел впереди, сжимая кулон под футболкой, и молчал. Лес молчал вместе с ним. И где-то там, впереди, в серой, туманной дымке, ждала больница. Ждали ответы. Ждала правда. Майк ускорил шаг, поравнялся с Уиллом, и они пошли рядом. Плечо к плечу. Как в детстве. Как всегда. — Держись, Байерс, — тихо сказал Майк. Уилл не ответил. Но Майк видел: он слышал. Он кивнул — едва заметно, одними глазами. И они пошли дальше. Вместе. К ответам. К правде. К тому, что ждало их в сердце леса. Впереди была больница. Впереди была надежда. Впереди был страх. Но они шли. Потому что другого пути не было. Потому что они обещали друг другу. Потому что дружба, начавшаяся в песочнице, была сильнее любого апокалипсиса.