Другими тропами

Уже который час безрезультатно Пауль пытался написать любовное письмо почтенной Аресели Касилья Чавес. Дочка богатого винодела, статная белокожая красавица — Аресели заваливала Пауля длинными и страстными посланиями, наполненными восхищением и удушающим запахов духов. В витиеватых строчках, украшенных завитушками, Аресели разливалась звонким ручейком о том, какими глубокими чувствами она пылает к Паулю, день ото дня не в состоянии найти себе места в отцовском особняке и покоя в душных летних ночах. Она хотела встреч, хотела любви, хотела гулять под луной и звездами, хотела слушать серенады, о чем и просила, присылая каждую неделю гонца с очередным увесистым свитком. Поначалу Пауль внимательно читал каждое письмо в попытках продраться через нагромождение слащавых и громких эпитетов в свой адрес, чтобы уловить суть. Потом начал просто пробегаться глазами, опасаясь пропустить момент, когда все могло обостриться, но в письмах все еще были девичьи вздохи, поэтому и это он перестал делать. Свитки копились на подоконнике в его комнате и наполняли пространство сладким тяжелым ароматом, от которого он плохо спал и мучился головными болями — выбросить письма не поднималась рука. Все же, Пауль не был совсем бездушным, как и не был готов нанести оскорбление любимой дочурке влиятельного боклерского дельца. Изредка он отвечал что-нибудь односложное и после неизменно получал письма еще более длинные, чем прежде, в которых Аресели бесконечно благодарила его за внимание. В такие моменты сквозь строчки очередного послания Пауль видел ее фантазии: праздничные ленты и свадебное платье, море гостей и льющееся реками вино из подвалов помпезного особняка семьи Чавес. И все же бесконечно так продолжаться не могло, поэтому сейчас Пауль сочинял ответ, стараясь подобрать слова не обидные, но такие, чтобы Аресели оставила его наконец в покое. Все же, ее навязчивое внимание здорово утомляло. Как прозрачно намекнуть юной романтичной девице, что ее прелести Пауля совершенно не интересовали? Он мог отстраненно отметить и упругую грудь, и крутые бедра, и миловидное личико с пухлыми щечками, на котором двумя драгоценностями поблескивали наивные глаза светлого орехового цвета. Отметить, но не оценить. Пауль предпочитал вовсе не плавные изгибы женского тела, и ни одна грудь, ни одни бедра не заставляли его томиться ночами так, как крепкие мышцы и резкий очерк подбородка, покрытого щетиной. В очередной раз он набрал чернил и занес перо над пергаментом. Пауль уже успел лаконично восхититься внешностью госпожи Аресели, поблагодарил за оказываемое ему внимание и выразил осторожную надежду, что не поставил ее своими какими-либо словами в неловкое положение. Пора бы уже было переходить к сути, но все не получалось подобрать нужных слов. «Прошу простить меня за резкость, но вынужден отвергнуть…» «Молю более не искать со мной встреч, так как…» «Желая спасти Ваше доброе сердце от боли, а цветущую юность — от неисправимых ошибок, жажду предупредить, что…» Неплохо, но все равно не то. Пауль несколько мгновений пялился на бумагу, а после устало впечатался лбом в письменный стол и обиженно застонал. Может, написать прямо? «Восхитительная Аресели, я не смогу ответить Вам взаимностью, потому что предпочитаю крепкий мужской хуй и жажду только его у себя в руках, а не ваши титьки». Ляп! Пауль поднял голову и перевел взгляд на окно, гадая, что это могло загрохотать. Звук был такой, словно на черепицу упал мешок с потрохами. С одной стороны очень хотелось посмотреть, что происходило снаружи, с другой Паулю было как-то боязно. Он почти решился, когда снова зашуршала черепица, теперь прямо у него над головой — неожиданно громко и как-то зло, сразу после раздался нечеловеческий крик, от которого заложило уши, а в жилах застыла кровь. Колени подкосились, и Пауль, испуганно вскрикнув, укрылся под столом. Благо, крепкая толстая древесина, за которую он уплатил почти пятьдесят флоренов, могла защитить его от чего угодно. Наверное. Какое-то время больше ничего не было слышно, поэтому Пауль осторожно выглянул из-за столешницы. Из такого положения в окне виднелся только кусочек ярко-голубого неба — совершенно ничего интересного. Пауль замер и прислушался: снова зашуршала черепица: по крыше прямо над его головой кто-то ходил, тяжело переставляя ноги, а он не мог ни проверить, что происходит, ни даже закрыть ставни от греха подальше. Он снова вскрикнул, когда на подоконник неожиданно вскочила черная фигура. Было так страшно, что Пауль не мог понять, что видит, и фигура была просто фигурой, силуэтом без лица или других опознавательных знаков. Послышался дробный звук капель — это капали чернила из опрокинутой чернильницы, залив половину стола и почти весь пергамент с таким старательно сочиняемым письмом. — Пардоньте, — послышался мягкий приятный голос, заставивший Пауля заинтересовано встрепенуться. Оказалось, что на подоконнике у него сидела не просто фигура, а человек—- по крайней мере этот незнакомец выглядел как человек, и разговаривал как человек, и вел себя тоже как человек. Две руки, две ноги, одна голова, никакой пасти с частоколом острых клыков, никаких звериных когтей, зато — широкая грудь и тонкая талия, сочетание которых ввело Пауля в транс. Кроме этого определенно нечеловеческой чертой у незнакомца были два желтых глаза с вертикальными зрачками, поймавшие Пауля в капкан. Незнакомец ненадолго задержался на нем взглядом, криво усмехнулся, а после по-кошачьи легко и ловко вскарабкался наверх, мгновенно скрывшись из поля зрения. Слабо осознавая, что он делает, Пауль торопливо подскочил к окну, вывернул голову, стараясь рассмотреть, что происходило на крыше и куда делся таинственный незнакомец. Закономерно у него ничего не вышло — мешали откосы, зато над головой возобновился топот. Казалось, что кто-то бегал там, вверху, прыгал, перекатывался и может даже… Дрался? Пауль перевел взгляд на крышу цирюльни, приютившейся под окнами его кабинета — на ней красовалась большая, размером с упитанного барашка, вмятина. Получается, громкий звук, который Пауль слышал, был звуком именно падения, а упал… Незнакомец? В груди затянуло тревогой: лететь было порядочно и лично Пауль после такого бы не поднялся. Желтые глаза… Вверху снова раздался громкий визг, и Пауль присел, чтобы не маячить в проеме. Теперь, когда самый первый и самый сильный приступ страха схлынул в памяти всплывали детали. Блеск оружия у незнакомца в руках и скрип кожи плотно подогнанной брони, звякнувший на шее медальон в виде морды какого-то животного, те самые желтые глаза с вертикальными зрачками… Ведьмак. Прямо на крыше дома Пауля, у него над головой. Что он там мог делать? Учитывая тяжелое дыхание и обнаженное оружие — наверное, драться. Пауль похолодел, вспомнив, с кем как правило сражались ведьмаки — монстры, духи и прочие неприятные создания, закусывающие людьми на завтрак. Ой, мамочки… Его прошила крупная дрожь ужаса, но любопытство было сильнее. Оно или желание вновь полюбоваться плавными текучими движениями — пока Пауль предпочел об этом не думать. Он медленно вытянулся, стараясь окинуть взглядом окрестности и при этом показаться над подоконником не более, чем на величину лба. Ни ведьмака, ни его противника видно не было, зато взгляд зацепился за мельтешение чуть сбоку. Оказалось, что Пауль все же мог полюбоваться битвой: солнце обрисовало своим светом сражавшихся, и теперь по черепице и стенам плясали четкие тени. Или не совсем четкие… Слишком быстрые движения, мгновенная смена позиций, смазанное дрожание — это крутились в воздухе мечи. Происходящее сопровождалось все тем же противным, устрашающим визгом и скрежетом когтей по металлу. С замиранием сердца, костеря себя на все лады за любопытство, которое могло стоить ему жизни, Пауль наблюдал за происходящим, пока в один момент мельтешение не прекратилось, а тени не плеснулись крупными каплями. Спустя мгновение на крышу многострадальной цирюльни рухнула отрезанная одним слитным движением голова неведомой Паулю твари да брызнула густая темная кровь, изгваздав все вокруг. Смотреть на голову не хотелось, но и взгляд почему-то отвести не получалось. У этого существа были длинные темные волосы, набор тонких, как иглы, кривых клыков, землистого цвета кожа и страшные черные глаза, благо, хотя бы голодный огонь в них успел потухнуть. Зрелище до крайности отвратительное, но Пауль все смотрел и смотрел, ощущая, как сильно в груди колотится сердце от осознания, что такой монстр еще совсем недавно был живой и так близко от него. Он смог взять себя в руки только тогда, когда с крыши свесился ведьмак. Он какое-то время рассматривал Пауля своими желтыми глазищами почти настороженно, будто примеривался, стоит ли заговорить, после чего текуче спустился и уселся на подоконник. — Внеплановый заказ, — неожиданно пояснил он и перевел взгляд на голову чудовища, что так и продолжала покоиться на крыше внизу. — Старый склеп на городском кладбище — не самое лучшее логово. Так взбесилась, что погнала меня по крышам, как котенка. Он рассмеялся — отрывисто и громко, и Пауль подумал, что никогда прежде не слышал такого завораживающе глупого смеха. — Не подскажешь, как пройти к зданию городской стражи? Мягкий голос медом лился в уши, и Пауль не сразу понял, что обращаются вообще-то к нему. Теперь, когда ведьмак не спешил, можно было рассмотреть его лицо: неожиданно молодое и до крайности привлекательное. Жаль только, что капюшон скрывал от взгляда волосы и скрадывал черты лица. Пауль поймал себя на том, что бессовестно любуется острыми скулами и красиво изогнутыми губами, а еще буквально лапает глазами широкие плечи и длинные сильные ноги. Все остальное увидеть было проблематично из-за наглухо застегнутой брони, но Пауль не без оснований предполагал, что тело тренированного бойца вряд ли могло кого-то разочаровать. Ведьмак был чертовски хорош собой и наверняка об этом знал, пока так беспечно покачивал бедром, удобно устроившись на подоконнике. — От площади направо первый проулок, — без участия сознания откликнулся Пауль — слишком сильно ему хотелось предложить ведьмаку пересесть с теплых досок на свои колени. Так ведь тому наверняка будет удобнее?.. Колени у Пауля были что надо. — Премного благодарен, — откликнулся ведьмак, после чего мягко спрыгнул и схватил голову чудовища за волосы. Оказалось, что он довольно высок — точно выше Пауля, и до крайности пропорционально сложен. Пауль поймал себя на том, что жадно облизнулся, и досадливо тряхнул головой, но тут же простил себя — он впервые видел такого красивого мужчину, чтобы всерьез ожидать от себя достойного поведения. Ведьмак двинулся к краю крыши и только тогда Пауль понял, что короткая встреча вообще-то подходит к концу, ведьмак уходит, а значит вряд ли они увидятся еще раз. Не в этой жизни — Пауля как минимум. — Подожди! «Ты наверняка устал с дороги. Задержись, искупайся, поешь, а после приходи ко мне в спальню!», — хотелось взвыть Паулю, расстегнуть высокий ворот доспеха и покрыть длинную шею ведьмака укусами и поцелуями. — Крыша моей цирюльни пришла в негодность от твоих танцев! Кто покроет расходы? — вместо этого сказал он и ткнул пальцем во вмятину, не желая терять лицо. Ведьмак перевел взгляд на место своего падения, после снова посмотрел на Пауля и издевательски ухмыльнулся, блеснув глазами. Что-то неуловимо поменялось в его лице, и Пауль понял, что совершил огромную глупость. Стало ясно, что после услышанного ведьмак больше не желал с ним общаться и даже находиться поблизости дольше необходимого. — Ничего не попишешь — производственные издержки, — издевательски развел он руками. — Советую обратиться в канцелярию Ее светлости. Он быстро пропал с глаз: ни тени, ни звука шагов или бряцания оружия — ничего, что могло бы напомнить Паулю об этой встрече кроме злополучной разбитой черепицы, треснувших досок да перевернутой чернильницы. Какое-то время Пауль невидящим взглядом смотрел на безвозвратно испорченное письмо для Аресели, а после досадливо и очень больно ударил себя кулаком в лоб. Несколько дней прошли в тягостных раздумьях. Пауль корил себя, изводил тем, что почти ничего не ел, до глубокой ночи вертелся в постели — пустой и холодной, осыпая себя бранными словами, и доводил слуг до полуобморока необъяснимым поведением на грани с хандрой. Недосып сказывался на нем отвратительно, делал раздражительным и совершенно невыносимым. Пауль швырялся учетными бумагами, рычал на помощников и шатался от усталости. Он едва удержался от того, чтобы послать Аресели короткое письмо с одной единственной емкой фразой: «Пошла нахер!» — в последний момент отослал гонца прочь, а письмо бросил в печь. Он без конца думал о том, что можно было бы сказать ведьмаку, что-то такое, что позволило бы тому очутиться в кровати Пауля, а Паулю — в его крепких объятиях, после вспоминал, что вообще-то сказал глупость, а время не могло идти вспять, и все начиналось заново. Стены родного дома душили, собственные цирюльни, которые Пауль обустраивал с любовью и тщанием, больше не приносили радости, и даже небо, казалось, перестало быть таким ярко-синим, что конечно же было неправдой. Просто Пауль оказался идиотом.

— Я на прогулку. С собой никого не беру. Узнаю, что тайно послал кого-то вслед за мной — прикажу выпороть, — сказал он одним ранним утром своему мажордому, едва не доведя старика до сердечной жабы, и, оседлав коня, двинулся прочь от Боклера. Пока любимая кобылка Пауля медленно плелась по дороге, мимо проплывали виноградники и песчаные излучины рек — золотые и залитые солнцем, тенистые леса, синела вдалеке Горгона и одуряюще пахли луговые травы. Ничего из этого Пауль не замечал, старательно не размышляя о том, где логичнее всего следовало искать ведьмака. Захотелось свернуть к эльфским руинам, про которые ходили дурные слухи, и Пауль удержал себя от безрассудства только ценой невероятных усилий. Сам не заметив как, он как очутился у таверны «Куролиск». Остановившись, долго любовался тем, как Сансретур с успокаивающим шумом несла куда-то за горизонт свои воды и как сновали по мосту заядлые рыбаки, выискивая место с наилучшим клевом. Солнце припекало в макушку, тянуло ароматными запахами еды, да и в «Куролиске» часто останавливались те, кто нуждался в умелых и самое главное чужих руках… Это было идеальное место для того, чтобы в нем обосновался ведьмак! Пауль даже подпрыгнул в седле, впервые за эти дни ощутив прилив сил и чувств, отличных от черной тоски. Он мог только надеяться, что ведьмак еще не покинул Туссент… Поднявшись по лестнице к открытой террасе, Пауль сразу его заметил. Откинувшись на стуле к стене, ведьмак вытянул длинные ноги и задумчиво смотрел вдаль, потягивая пиво, выглядел как сытый кот, пригревшийся в пятне света. Сейчас на нем не было капюшона, поэтому ничто не мешало Паулю рассмотреть темные волнистые волосы, собранные в высокий хвост. Вместо брони на ведьмаке красовалась свободная рубаха, поэтому резким очерком челюсти и удивительно светлой кожей шеи Паулю тоже ничего не мешало полюбоваться. Он остановился рядом со столом и ведьмак медленно вскинул на него взгляд желтых глаз. Приблизившись, Пауль жадно ощупал глазами разлет тонких ключиц в вырезе рубахи и крепкие мышцы рук, раз уж рукава были так удачно закатаны. То тут, то там из-под ткани выглядывали жуткие шрамы, целые жгуты перекрученной кожи, но нисколько не портили общей картины. Пожалуй, даже наоборот — будоражили фантазию, отчего Пауль пришел к мысли, что окончательно сошел с ума. Еще на груди у ведьмака покоился медальон и насколько Пауль мог судить — это была оскаленная кошачья морда. Что ж, вполне подходящая зверушка конкретно для этого ведьмака. Без брони тот выглядел почти… Обнаженным? И Пауль чувствовал, что его неприлично сильно будоражил вид чужой беззащитной кожи, так сильно, что подобные эмоции было даже стыдно испытывать, особенно мужчине его возраста и положения. А не испытывать их не получалось, и Пауль не знал, пугаться ему или наслаждаться, по кругу прогоняя в голове одна другой разнузданнее фантазии, в которых он и ведьмак сплетались на одном ложе. «Поехали ко мне домой», — подумал он. — У меня есть для тебя заказ, — сказал Пауль и сел на соседний стул. Он ожидал, что ведьмак заинтересуется, встрепенется, посмотрит голодными глазами, но тот удивил: как сидел с безмятежным видом, так и остался сидеть, не обратив на Пауля особого внимания. По правде говоря создавалось впечатление, что пиво в кружке интересовало его куда больше, чем Пауль и его заказы. — Какой? — наконец ленивым голосом протянул ведьмак и посмотрел на Пауля с ухмылкой такой понимающей, что захотелось вписать ему по роже. А после, быть может, поцеловать. — Возглавь мою стражу. Охраняй меня, — сказал Пауль ни сделав ни того, ни другого. И если первое пережить можно было без особых потерь, то вот второе несказанно расстроило. — Нет. Лаконичный ответ лишил Пауля дара речи. — В каком смысле «нет»? — выкатив глаза, переспросил он, надеясь, что ему послышалось. Конечно же у Пауля не было никакого заказа для ведьмака, ни одной чертовой повозки, затерявшейся где-нибудь на туссентских дорогах, чтобы имелась необходимость привлекать такого специалиста, как охотник на чудовищ. Он просто ляпнул первое, что пришло в голову и теперь кипел от злости, потому что задумка не сработала. — Как «да», только наоборот, — мягко ответил ведьмак таким тоном, словно Пауль был несмышленым дитя. — В Боклере масса любителей помахать мечом и поохранять сиятельные задницы. Да и от кого тебя беречь? От тупых ножниц? Вот нагрянет какой-нибудь призрак — обращайся, помогу конечно за разумную плату. Он звучал так заносчиво, как пристало бы звучать Паулю, но никак не «махателю мечом», пусть и с кошачьими зенками. Пауль вскочил на ноги и срывающимся голосом заговорил, желая указать гадко ухмылявшемуся нахалу на его место как можно быстрее. — Чтоб ты знал, я — Пауль Хирше де Ландер, виконт и владелец цирюлен, в которые обращаются все самые сиятельные задницы этого княжества! Такие задницы, что их имя произносят шепотом и в темноте! А ты… Ты… Он сжал кулаки, не зная, кем там был этот пустоголовый болван, что сейчас даже не потрудился поднять головы и поглядывал на Пауля исподлобья. Наглым козлом? Мужчиной, которого Пауль желал так сильно, что не спал несколько дней подряд, коря себя за опрометчивые слова… — Ведьмак. Который просто хотел немного отдохнуть там, где никому нет дела до его желтых глаз. А теперь все на нас смотрят. Возможно, даже заинтересовались — тобой в первую очередь — и активно тупят ножницы. С тяжелым вздохом ведьмак поставил кружку на стол и сильнее откинулся на стуле, выгибаясь и потягиваясь с таким видом, будто его все смертельно утомило. Пауль уронил взгляд на чужой пах и больше не смог его оттуда поднять. — Я приношу свои извинения, — вытолкнул он из себя, оглянулся по сторонам — на них и правда косо поглядывали. Пауль медленно вновь сел на стул и подался к ведьмаку ближе, стараясь силой воли вложить тому в голову мысль, метавшуюся у Пауля по черепу — «только не сбегай». — Ты убил монстра и возможно спас мне жизнь. Я должен был поблагодарить тебя, а вместо этого несправедливо обвинил. Это позор, который я обязан и готов искупить. Бросив жмуриться и довольно кряхтеть, ведьмак посмотрел на Пауля неожиданно прямо, окинул с ног до головы таким взглядом, словно выбирал себе лошадь, особенно задержавшись на волосах, и произнес: — Получается, у тебя очень модная прическа? Жаркое и томительное смущение, поселившееся у Пауля в груди от такого пристального внимания, немедленно улетучилось — в голосе ведьмака явно слышалась насмешка. — Самая модная в этом сезоне, чтоб ты знал, — прошипел Пауль, едва удержавшись от того, чтобы пригладить коротко остриженные полукругом пряди. Стрижка и правда была смелой, но Пауль знал, что делал, и еще никто прежде не посмел усомниться в его вкусе. Никто, кроме этого ведьмака, бес бы его побрал. — Ага. Ладно. Может, постригусь когда-нибудь так же. По изящно слепленному лицу было видно, что эти слова — ложь, но Пауль не стал продолжать разговор, очевидно ведущий в никуда. — Как тебя зовут? Мое имя ты уже знаешь, неплохо бы представиться и самому, — вместо этого сказал он, ощутив маленький всплеск довольства, когда ведьмак скривил губы, попавшись в ловушку. Он долго медлил, мялся и молчал. Наверняка гадал, можно ли уйти от вопроса, но очевидно ничего не придумал и отрывисто бросил таким тоном, будто его заставили выпить ослиной мочи: — Шнайдер. Пауль задумчиво промычал — имя звучало странно. Он задумался, в каком королевстве такие были в ходу, но в голову ничего не шло и Пауль решил не заморачиваться. В конце концов то, что его интересовало, Пауль все равно получил. Или почти получил. — Если есть желание — приходи ко мне в цирюльню. «А еще лучше в мою спальню». — Полный комплекс услуг. Бесплатно, конечно же — в благодарность за спасение, — сказал Пауль, желая, чтобы Шнайдер прочитал его мысли и одновременно страшась этого. Но тому как будто не было ни до чего дела: он махнул трактирщику рукой, потребовав еще пива, и сидел с до крайности отрешенным видом, чем выводил Пауля из себя. В самом деле, разве он пустое место? Или имел такую неприметную и уродливую внешность, чтобы не заинтересовать вредного кошака хотя бы немного? — С радостью откажусь. Оставь мне мои мозоли и запах болотной тины. Пауль рассерженно фыркнул — ну что за вредная гадость? Каждое слово, слетавшее с красивых губ, против воли повышало его интерес к Шнайдеру, когда тянуло так сильно, что любой вдох давался с трудом. В голове сейчас роились картинки того, как Пауль мог бы стащить с широких плеч рубаху и облизать светлую кожу, двигать рукой внизу и пить с распахнутого рта надрывные стоны. О-о-о, он бы расстарался с этим мужчиной так, как ни с кем и никогда не старался, оседлал бы или дал оседлать себя — это было не важно, когда перед Паулем сидел обладатель такой изящно скроенной фигуры и крупных сильных ладоней. Он показательно втянул носом воздух, принюхиваясь, но тиной от Шнайдера точно не пахло. Скорее, Пауль ощущал от его кожи запах местной кухни и какой-то легкий жгучий аромат, который узнать не получалось, как бы он не старался. — Никакой тины. Чтоб ты знал — довольно приятный запах. А мозоли меня не пугают. Пауль решил перейти в наступление, заговорив откровенными намеками. Они встретились взглядами: прямой и уверенный его, настороженный — Шнайдера. Ветер посвистывал под крышей навеса, где-то стучала плохо закрепленная ставня, шумела река под мостом, а они играли в гляделки и Пауль чувствовал, что проигрывает черным щелкам вертикальных зрачков. Его затягивало в этот омут, затягивало тем сильнее, чем больше времени он проводил в непосредственной близости от Шнайдера. Сидел тут сейчас в этой второсортной таверне, недостойной его внимания, принюхивался и откровенно лапал ведьмака глазами, жаждая получить его так сильно, что подрагивали пальцы. «Ты мне нравишься», — хотел сказать Пауль, четко обозначить то, что кипело внутри, но не успел: Шнайдер заговорил первым. — Моя жизнь — это смерть, поджидающая за каждым поворотом бесконечной дороги. Если я не умру в этом году, то обязательно умру в следующем. Через неделю меня уже не будет в Туссенте, и я не хочу… Шнайдер задохнулся и осекся, прикрыл на мгновение глаза, в которых плеснулась застарелая боль, как Пауль успел заметить, но сумел взять себя в руки. — Так что оставь меня в покое. Уезжай, Пауль Хирше де Ландер, и не обижайся за непочтительное отношение к твоей виконтской заднице. Придумывай прически для княгинь и графинь и забудь о том, что меня видел. Шнайдер отвернулся, всем своим видом демонстрируя, что больше не желает общаться, оставил Пауля в полной растерянности и с горчащим на языке сожалением. Дорогу домой он не запомнил. Просто вот Пауль спускается по ступеням «Куролиска», а вот уж заезжает во двор своего дома и отдает поводья конюху. Хлоп — и вот он в своем кабинете лежит лицом в оттоманке и не хочет двигаться примерно никогда. Сообщение Шнайдера, оставленное между строк, Пауль считал без труда, но легче от этого не становилось. И без подсказок он мог бы догадаться, что ведьмачья жизнь состоит из непрекращающихся разъездов и смертельных схваток, лишений, холода, а затхлая постель с клопами — праздник, потому что альтернатива ей какой-нибудь мокрый овраг и колючий валежник. От догадок на душе нисколько не светлело, наоборот, желание предоставить Шнайдеру мягкую кровать — свою в идеале, еду и тепло только окрепло. Беда была в том, что тот не хотел все это принимать. Не хотел привыкать к хорошему, не хотел ненужной ему боли, Пауль это понимал, но… Но, но, но. Он ведь хотел! Так почему Шнайдеру просто не смириться с этим? Пауль не без оснований предполагал, что он достаточно привлекательный мужчина, при этом далеко не старый. А еще — успешный делец и обладатель неплохого состояния, которое Пауль только приумножал год от года. Завидная партия для многих знатных и зажиточных семей Боклера, вон, сколько на подоконнике писем от Аресели. Пауль не думал, что совсем никак не привлек Шнайдера: все же, за столом в «Куролиске» тот сидел в одиночестве и ни с кем не общался, а с Паулем поболтал вполне доброжелательно. Нахер конечно послал, но равнодушия в желтых глазах точно не наблюдалось. И раз Шнайдер отверг его так резко и так болезненно — что-то все же шевельнулось в его черствой душе? За этими мыслями Пауль не заметил, как провалился в глубокий сон, сраженный накопившейся усталостью и тревогами. Должно быть, слуги позаботились о нем, потому что проснулся Пауль в своей постели в полдень следующего дня отдохнувший и в крайне благодушном настроении. Какое-то время, толком еще не придя в себя, он лежал и довольно щурился на солнечные пятна, плясавшие на потолке, а после резко скатился с кровати, подгоняемый собственным нетерпением. Он вновь поедет в «Куролиск» и скажет все Шнайдеру прямо, без утаек и намеков! Что оказался сражен и пленен его красотой, что хочет продолжить знакомство в более приватной обстановке, что ведьмак может остаться у Пауля, потому что вовсе не обязательно куда-то ехать и рисковать жизнью за жалкие гроши… И что Паулю плевать, что у Шнайдера какая-то там бесконечная дорога и смерти! Это все глупости, которые можно и нужно оставить позади, в той части жизни ведьмака, где не было Пауля. В дверях спальни он столкнулся со служанкой, несущей поднос с завтраком, и едва не сбил несчастную с ног. В животе потянуло от голода: последний раз Пауль ел в лучшем случае сутки назад. Девушка смотрела на него растерянно и испуганно, дрожа с подносом у стены, Пауль поколебался, раздумывая, задержаться ли ему ради завтрака, но решил все же не медлить и поговорить со Шнайдером как можно скорее. Так что он схватил горячую свежую булочку и опрометью бросился к лестнице вниз, откусывая на ходу румяный бок и требуя запрячь ему коня. — Милсдарь ведьмак съехал, не далече, чем вчера пополудни, — сообщил трактирщик, а та булка, которую Пауль так торопливо проглотил, пока окрыленный мчался к «Куролиску», теперь стояла у него поперек горла. Он опоздал. На едва гнущихся ногах Пауль вышел на улицу и медленно стек на ступеньки, сел прямо на одну из них в нарушение всяких правил этикета, потому что мир опасно покачивался, а небо вдруг стало чернильно-черным вместо привычной глубокой синевы. Сердце колотилось у Пауля где-то в ушах, хотя обычно мерно стучало в груди, прошиб холодный пот и далеко не сразу получилось понять, что он сжал кулаки так сильно, что на ладонях остались ярко-красные глубокие лунки от ногтей. Собственное сорванное дыхание оглушало, оседало неряшливыми влажными клоками у Пауля перед лицом, и все, что он сейчас видел, оказалось подернуто странной рябью. Пауль моргнул и почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слеза. Он умрет. Ни сегодня, так завтра, ни в этом году, так в следующем. Не будет больше красивых губ, которые Пауль так и не попробовал на вкус, острых скул, что он так и не обласкал пальцами. Шнайдер умрет, пропадет, покинет Туссент, а Пауль до конца жизни будет помнить его, сожалеть — и бережно хранить в душе только лишь это сожаление. А больше у него не будет ничего. Почему он тогда сказал эту глупость про крышу? Ему ничего не стоило бы заменить доски и черепицу за собственные средства, он мог бы с легкостью выбить деньги на восстановление из городского бюджета, но Пауль предпочел поиграть в богатого и властного виконта. А Шнайдер предпочел не иметь с ним ничего общего. Конечно, на своем веку он наверняка насмотрелся, наобщался с заносчивыми и напыщенными болванами вроде Пауля, наслушался от них всяких приятных слов, чтобы перестать доверять вообще кому бы то ни было. И ничего уже нельзя было поделать. По щеке скатилась еще одна одинокая слеза, а после Пауль встал со ступеней, вернулся к своей лошади, вскочил в седло и, двинув кобылку пятками, выехал на дорогу в сторону Боклера. Больше в «Куролиске» ему делать было нечего. Ему и в мире этом больше нечего было делать. Покачиваясь в седле, Пауль не следил за тем, куда топала его умная девочка, полностью положившись на верную подругу. Ничего не хотелось и ни о чем не думалось, а в груди поселилась сосущая пустота. Синее небо и яркие цветы, сочная листва, голубые прозрачные воды рек — все это померкло для него, подернулось серым пеплом, и все, чего сейчас Паулю хотелось — это забраться под одеяло с головой и уснуть так надолго, как только получится. Он пришел в себя только тогда, когда лошадь под ним громко заржала и дернула поводья, пытаясь встать на дыбы. Пауль встрепенулся, заморгал часто и быстро, стараясь успокоить животное и понять, где он вообще находился. Судя по облезлым стенам, запаху тухлятины и оборванцам, что его окружали, это были Сиротки, и Пауль не имел ни малейшего представления, откуда его лошадь знала дорогу в эту часть города. Оборванцы нехорошо ухмылялись, поигрывали остро заточенными ножичками и обступали Пауля со всех сторон, очевидно, позарившись на его богато украшенный кафтан. Он медленно выдохнул, стараясь не бояться. Умереть в подворотне бедняцкого квартала — ни это ли достойная кончина для виконта Пауля Хирше де Ландера, так идиотски просравшего собственное счастье? Если он умрет здесь и сейчас, то хотя бы закончатся его страдания, и Паулю эта мысль импонировала. Либо руки Шнайдера у него на талии, либо нож под ребро — на иное Пауль сейчас был не согласен. — Вам подсказать дорогу, уважаемые? Потерялись, да? Знакомый мягкий голос заставил Пауля недоверчиво обернуться, но уши его не обманули и это правда был ведьмак собственной персоной. Облаченный в полный комплект брони, с капюшоном на голове, из-под которого голодно сверкали желтые глаза, он опирался на стену плечом и крутил в руке то ли короткий меч, то ли длинный нож, бритвенно-острый даже на вид. Еще один такой же в ножнах висел у Шнайдера на поясе, а в позе сквозило что-то такое, что не позволяло обмануться напускной расслабленностью. Он отлепился от стены и оборванцы торопливо растворились в проулках и тупиках Сироток. — Опасный маршрут для прогулки, Ваша милость, — сказал Шнайдер, спрятал оружие в ножны и медленно приблизился, вытянув вперед раскрытую ладонь так, чтобы лошадь Пауля его не испугалась. Оторопело Пауль следил за тем, как Шнайдер прижал пальцы к морде его кобылки и ласково погладил, а после мимолетно улыбнулся, когда лошадь пощекотала ему кожу подвижными усатыми губами, хотя обычно хотела откусить все, что имело неосторожность оказаться у нее перед носом. — Ты еще в Туссенте, — озвучил очевидное Пауль, даже не став корить себя за такое глупое замечание. Он чувствовал небывалое облегчение и одновременно опустошение такое сильное, что силы оставили его, а он этого даже не понял, начав выскальзывать из следа. Под спину и колени подхватили сильные руки, а лицо Шнайдера внезапно оказалось так близко, что получилось рассмотреть едва заметные точки веснушек у него на переносице и полюбоваться длинными, пушистыми ресницами, доселе незамеченными из-за ярко поблескивающих глаз. — А я там, где мечтал оказаться, — добавил Пауль расплывшись в улыбке. Слезать у Шнайдера с рук он в ближайшее время не планировал. Ладонями он мог щупать крепкую шею и плечи, прижиматься к широкой груди и разве это не было самым лучшим и самым правильным для него местом? Вот бы еще Шнайдер не строил такое непроницаемое лицо, а вместо этого поцеловал Пауля глубоко и страстно… Он прикрыл глаза, придвинулся ближе, чтобы Шнайдер точно ощутил его дыхание на своих губах, чтобы действовал смелее. Внезапно Пауль вспомнил про свои намерения прямо рассказать Шнайдеру о том, что чувствовал, открыл уже было рот, но его перебили, — а Пауль даже не захотел возмутиться. — Ненадолго. Как только травнику привезут то, что мне нужно, я со спокойной душой уеду, думаю, уже этим вечером. Удобно, надеюсь? Отрешенно Пауль кивнул. Уедет, значит… «Не уезжай». — Не уезжай, — наконец сказал, а не только подумал он и крепче обвил плечи Шнайдера руками. — И не зови меня «милостью». — Ну передо мной же сам виконт Пауль Хирше де бла-бла-бла, — округлил Шнайдер глаза. — Разве могу я… — Можешь. Ты ведь уже просил не обижаться за непочтительное отношение? Так вот, я благосклонно внял твоей мольбе и не обижаюсь. Шнайдер только усмехнулся, а затем осторожно поставил Пауля на землю к его некоторому недовольству — ну руках было очень уютно. Впрочем, Шнайдер все еще придерживал его под поясницу. Наверное думал, что Пауль может грохнуться в обморок, и переживал. Пауль раздувался от чего-то большого и теплого в груди, а еще из-за того, как правильно ощущалась горячая крупная ладонь Шнайдера на его спине. — Не уходи от ответа. Я хочу продолжить общение… Во всех смыслах. Пауль нервно облизнулся: думать о том, что он хотел бы сказать Шнайдеру, и правда говорить это оказалось двумя очень разными вещами. Или он просто терялся под внимательным взглядом желтых нечеловеческих глаз, особенно когда в тени от капюшона узкие щелки зрачков слегка расширились и Шнайдер как никогда напоминал Паулю кота, заинтересовавшегося шуршанием мыши под половицами. Пауль был той еще мышью. — Я не хочу общения. Не с тобой, — поспешил уточнить Шнайдер, заметив выражение лица Пауля. — В целом. Это… Больно. Особенно для таких, как я. Так что давай я проведу тебя до дома и… Что «и» Шнайдер не пояснил. Его взгляд стал закрытым, холодным и пустым, он придержал лошадь Пауля под уздцы, пока тот забирался в седло, и теперь шагал рядом в молчании. В голове у Пауля роились десятки, сотни мыслей, идей, что ему стоило сказать, чтобы Шнайдер передумал, но все они звучали жалко и больше напоминали скулеж, чем разумные предложения. — Разве дом — это так плохо? — спросил он в какой-то момент, когда Сиротки закончились, а лошадь Пауля ускорилась, ступив на знакомые улицы. — У меня нет дома. Примерно лет с семи. Мать продала меня — не от лучшей жизни, конечно, — и после завершения обучения я скитаюсь из города в город и из села в село, убивая чудовищ. — Печальная судьба. Почему же, испытывая такие лишения, ты не согласишься на мое предложение? Пауль даже подпрыгнул в седле. Он бы слез с лошади, чтобы идти рядом со Шнайдером и, возможно, касаться его руки или плеча, но в Верхнем квартале было слишком много людей, которые знали Пауля в лицо, и происхождение вынуждало вести себя подобающим образом. Он чувствовал, что поступает неправильно, ставя условности выше Шнайдера, но не мог с собой ничего поделать. — Потому что я охотник на порождений Сопряжения и мое предназначение — делать этот мир лучше. Если меня создали для того, чтобы убивать гулей и утопцев — так тому и быть. И кто знает, быть может, убитый именно мною монстр позволит сохранить жизнь, даже и одну. Я не обычный наемник и не такой, как мои коллеги по цеху, — мотнул Шнайдер головой и решительно нахмурился. Кажется, разговоры про ведьмачье ремесло и собратьев заставляли его нервничать, даже злиться. Пауль не знал, в чем причина, но расстраивать Шнайдера не хотел, поэтому захлопнул рот и больше не знал, что сказать. «Я очень хочу, чтобы ты остался со мной, отбросил мысли о высшем провидении, которые тебя убивают», — подумал Пауль. — Задержись хотя бы еще на несколько дней. Остановись у меня, — сказал он. За спиной у Пауля высились ворота его дома, со Шнайдером они стояли у калитки и смотрели друг на друга. Каждый из них понимал, что виделись они в последний раз. Шнайдер ответил не сразу, посмотрел на Пауля со скованной, слишком понимающей улыбкой. Пауль видел, как дернулась его рука: так, словно Шнайдер хотел прикоснуться к нему, но передумал в последний момент и так и остался стоять истуканом, тоскливо заглядывая в глаза. — Путь зовет, — произнес он и сделал шаг назад. Сильнее натянул на лицо капюшон, блеснув напоследок желтыми глазами, поправил пояс с притороченными к нему мечами, проверил, надежно ли закрыт подсумок… Шнайдер откровенно не хотел уходить, но все равно уходил, практически сбегал, оставляя Пауля одного. — На самом деле ты просто боишься. «И прикрываешься выдуманными обязательствами непонятно перед кем». Натянутые нервы резануло откровенное негодование в желтых глазах, но Шнайдер промолчал и дальше Пауль просто наблюдал, как широкая спина все отдаляется, пока Шнайдер окончательно не затерялся в толпе. Стража открыла ему ворота и Пауль наконец-то оказался дома, но если раньше, стоило только захлопнуться калитке за его спиной, все тело затапливало спокойствие, то сейчас он не ощущал ничего, кроме пустоты там, где гулко должно было биться сердце. С безучастным видом он долго сидел за обеденным столом, пока в красивых блюдах остывала еда, и не мог заставить себя съесть ни крошки. Было что-то ужасно неправильное в том, что уже сегодня Шнайдер покидал Боклер. Но что Пауль мог сделать? Он ведь пытался, правда пытался! Но никакие увещевания не сработали, и флирт тоже не сработал, Пауль еще и ударил по самолюбию Шнайдера напоследок так, что даже если они и встретятся когда-нибудь вновь тот наверняка сделает вид, что не знает Пауля. Он сидел в обеденной так долго, что начало смеркаться. Слуги, чувствуя его дурное настроение, старались не попадаться на глаза, прятались по углам, не решаясь даже убрать или сменить блюда, зажечь свечи на столе, пока Пауль отрешенно наблюдал за тем, как в отполированном столовом серебре дробились лучи закатного солнца. Небо потемнело как-то разом, очень резко, налилось черным, за окном поднялся ветер и сейчас в комнате свистел злой сквозняк, обдавая холодом ноги. Пауль хотел встать и закрыть ставни, но не мог заставить себя сделать это, найти сил на такое простое движение. Казалось бы, ничего сложного: встань и закрой окно. Встань и закрой окно. Встань! Отчего-то эта мысль у Пауля в голове прозвучала голосом Шнайдера, зазвенела почти приказом, наполненным тщательно скрываемым страхом. По натянутым нервам резанула необъяснимая тревога, Пауль помялся, но, преодолев слабость, поднялся со стула и подошел к окну. Кажется, собиралась гроза: небо нависало над головой тяжелое и угрожающее, клубилось плотными то ли облаками, то ли тучами и по земле стелилась густая тень. Горожане медленно покидали улицы, прятались в домах и трактирах, но прогуливающихся хватало, когда… — Беда-а-а! Беда-а-а! Бешено прогрохотала копытами лошадь по булыжникам мостовой в сторону дворца. Пока гонец не скрылся за поворотом, Пауль успел заметить, что животное исходит пеной и бешено раздувает ноздри, загнанное до предела, а у всадника искажено ужасом лицо и залит кровью доспех. — Чудища! Чудища вторглись в Боклер! Спасайтесь!!! — долетел до Пауля его удаляющийся голос. Какое-то время горожане недоумевающе переглядывались, после раздался громкий и надрывный женский крик. — Смотрите! Кто-то ткнул пальцем в сторону окраин, заторможено Пауль перевел туда взгляд и замер, одолеваемый удушливым ледяным ужасом. Это не тучи нависали над городом — тьмы и тьмы монстров бежали, летели и прыгали по улицам и крышам домов, ползли по стенам, прорываясь в сторону дворца. Ветер донес приглушенные пока еще крики и шелест разбитых стекол, редкий звон мечей, устрашающее рычание с отвратительными визгами. Все пришли в движение: люди принялись метаться среди домов, без разбора стучать в ближайшие двери с требованиями пустить их внутрь, спасти от неминуемой гибели. Поднялась паника, редкие стражники — растерянные и испуганные не меньше жителей, с обнаженными мечами замерли посреди людского беспорядочного потока, не зная, что им делать. — Баррикадируйте окна, скорее! — наконец пришел в себя Пауль. Отдав приказ собственной страже, он торопливо принялся закрывать ставни, но было слишком поздно: на стене соседнего дома уже висела отвратительного вида тварь, похожая на нетопыря-переростка. Среагировав на звук, она повернула к Паулю огромную голову и, раскрыв пасть, оглушительно заревела, расправила кожистые крылья, казалось, заслонив ими все небо. Тварь рванула вперед, одним прыжком преодолев улицу, в стену оглушительно громко впились длинные когти, но Пауль успел захлопнуть ставни у чудовища перед носом, пока в ушах грохотала кровь. Дерево затрещало под напором, тварь по ту сторону зашлась в истошных визгах, а Пауль уже бежал вниз, не разбирая дороги. — Все в подвал! Быстрее, быстрее! Он скатился по лестнице, едва не потеряв равновесие, дернул на себя одну из служанок: растерянная, та замерла в холле и широко распахнутыми от ужаса глазами наблюдала, как по двору уже рыскают монстры, а одна даже ломится в двери дома, которые пыталась закрыть стража. — Бросайте все, в подвал, живее! Крепко сжав ладонь девушки, Пауль потащил ее за собой. Он задыхался, сердце выпрыгивало из груди, слуги беспорядочно мельтешили перед носом и не знали, что им делать. Со двора доносился скрежет когтей о металл, крики и стоны боли, Пауль успел заметить, как отлетели в разные углы холла двое его бойцов — тварь ворвалась в дом. Она чудовищно заревела, подскочила к упавшему стражнику и вцепилась в лицо. Тут же брызнула во все стороны кровь, несчастный зашелся в визге и булькающем хрипе, а после Пауль почувствовал, как его тянут за плечо. Грюкнул засов, перед глазами резко потемнело — это остатки света от солнца и пламени свечей оказались по ту сторону двери. Пауля снова потащили — теперь уже вниз по лестнице, под защиту каменных стен. Все вместе они принялись перетаскивать ко входу уже в сам подвал огромный дубовый шкаф, пока сверху доносились приглушенные крики. Кто-то из девушек тихо плакал, но Пауль старался не обращать на это внимания: сейчас было важно как можно скорее обезопасить себя… Хотя бы немного. Хотя бы такой ненадежной преградой, как шкаф, подпирающий деревянную дверь. Они успели: с той стороны кто-то огромный и злой с сокрушительной силой вломился в проход и они едва удержали шкаф на месте. Тварь вломилась еще раз, и еще, зарычала так, что заложило уши, а со стен посыпалась каменная пыль. — Навались! Держите! — крикнул кто-то, Пауль не видел кто: он только изо всех сил упирался руками в деревянные дверцы и молился всем богам, чтобы это помогло, спасло им жизни… Хотя бы ненадолго. А что дальше? Он не знал, но, задыхаясь от паники и острого желания жить, мог лишь только надеяться, что чудо все же случится и монстры исчезнут так же быстро, как и появились. Через какое-то время шкаф перестал сотрясаться, а древесина трещать и лопаться под натиском когтей. Пауль и остальные мужчины тяжело дышали, у одного из стражников по висевшей плетью руке стекала кровь, женщины тихо плакали в самом дальнем углу подвала, но установилась хрупкая, напряженная тишина, позволившая ненадолго перевести дух. Благо, в подвале имела кладовая, так что голодная смерть им не грозила. Пока. Гораздо большую опасность несли монстры и то, что никто не придет на помощь. Отрешенно Пауль наблюдал, как помогли раненому стражнику, кое-как перевязав руку обрывком подола платья одной из служанок, а после устало сполз на пол и привалился к стене. Их никто не найдет здесь. Если вообще станет искать. Конечно, стража попытается укрыть как можно больше людей в безопасном месте, возможно, в казармах или дворце, но в нынешних условиях, когда улицы заполонили чудовища, никто не станет обследовать дома и искать выживших. Все силы будут брошены на защиту княгини, а Пауль и его люди умрут тут взаперти от истощения или когтей монстров. И быть может через недели или даже месяцы подвал все же вскроют, а внутри не будет ничего, кроме смрада трупов. Он прикрыл глаза, стараясь держать себя в руках, но обидные злые слезы все равно защекотали веки. Пауль не хотел умирать. Особенно сейчас, в расцвете лет, так и не испробовав, как ощущается под пальцами бледная кожа Шнайдера и какими иссушающими могут быть его поцелуи, а губы — сладкими. У него было столько еще идей и задумок, достойных воплощения в жизнь, столько планов — и все они теперь стали дымкой над рекой, что развеется под первыми лучами солнца. Пауль очень старался не впадать в панику, но чувствовал, что дрожит всем телом. Должно быть, в подвале просто было чересчур холодно. Он подтянул к груди колени и обвил их руками, замер, уставившись в одну точку и стараясь не думать ни о чем, чтобы не нервировать себя понапрасну. — Ваша милость… Нас ведь спасут? Подошла одна из кухарок: совсем молоденькая еще девушка с лицом, густо усыпанным рыжими конопушками. Она дрожала, как лист на ветру, и смотрела на Пауля заплаканными красными глазами с бешеной верой в то, что Пауль все знал и все мог. Он слышал, что следующей весной девушка планировала выйти замуж за хорошего парня, подмастерья столяра, талантливого и рукастого. Который, возможно, уже был мертв и лежал где-нибудь растерзанный монстрами… — Нас спасут. Обязательно. Городская стража выстоит и придет нам на помощь, — соврал Пауль и девушка вновь заплакала, закивала торопливо головой, растирая по щекам слезы. Она хотела верить в лучшее, как и сам Пауль, хотела, чтобы в сердце теплился хотя бы крошечный проблеск надежды. — Милдред, — позвал Пауль. Старику-мажордому повезло больше, чем двум бойцам, до последнего защищавшим вход в дом: он забежал в подвал первым и, как Пауль видел, все это время усиленно шевелил губами, видимо, молясь о спасении. — Нужно понимать, на сколько хватит еды и воды. И посмотрите, есть ли тут какие-нибудь одеяла, шкуры или любые другие тряпки — становится зябко. Может, и оружие какое-нибудь найдется. В общем, проверьте, что вообще тут есть из того, что может пригодиться. — Будет исполнено, Ваша милость. Голос старика дрожал, ему понадобилось прокашляться, чтобы заговорить привычным размеренным тоном, но он все же смог взять себя в руки, почтительно склонил голову и слуги боязливо расползлись по подвалу, заглядывая на полки и в сундуки. Пауль прикрыл глаза. Теперь, когда люди были заняты привычной работой, паника, что витала в воздухе, немного рассеялась. Можно было посидеть в одиночестве, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Иногда с потолка сыпалась пыль, иногда долетали звуки рева и запахи горящего дерева. Оставалось только гадать, что происходило наверху. Должно быть, сейчас Боклер напоминал поле брани: трупы, реки крови и баррикады, разрушенные дома и суетливая, растерянная стража… Паулю было горько за любимый город, но куда горше ему было за самого себя. Как так получалось: он погибнет со дня на день или, быть может даже, с минуты на минуту, а Шнайдер об этом даже не узнает? Это расстраивало даже сильнее, чем его отъезд, тот факт, что они больше никогда не увидятся. Ни тебе кошачьих зенок, ни длинных сильных ног и талии такой узкой, что при виде нее рот Пауля наполнялся слюной… Он поймал себя на том, что думает о каких-то глупостях, но думать о глупостях было куда приятнее, чем о смерти, и Пауль не стал отвлекаться. Намеренно он нарисовал себе в голове образ Шнайдера: статную фигуру, красивое лицо, вьющиеся волосы, собранные в хвост. Как бы они, должно быть, прекрасно смотрелись, рассыпавшись по широким плечам… И еще прекраснее — свисая у Пауля над лицом. А быть может даже намотанные на кулак… Подошел Милдред с докладом, а Пауль не запомнил, какие приказы отдал. Экономить и ждать, должно быть, если он не ударился где-нибудь головой и все происходящее сейчас не было бредом воспаленного сознания. Все, кому удалось спастись, скучковались в дальнем углу подвала, прижались друг к другу, сохраняя крохи тела, и Пауль, должно быть, задремал, потому что когда он в следующий раз открыл глаза все вновь суетились, кричали и плакали, а шкаф вновь ходил ходуном. Очередной монстр пытался проникнуть в укрытие и сожрать их. Пауль слышал рык, неприкрытый и неистовый голод в этом рыке, слышал скрежет когтей о дерево и то, как во все стороны летят щепки, кричал что-то и чувствовал, как скользят по каменному полу ноги — удержать монстра снаружи не получалось, сколько бы усилий они не прикладывали. Дверь давно сдалась натиску, щель между стеной и шкафом становилась все шире, и через нее было видно красные глаза монстра и слюну, что капала с его огромных клыков… К реву, от которого в жилах стыла кровь, внезапно добавился еще один — чуть более человечный, но оттого не менее страшный. Щелкнула тетива, монстр зарычал странно обиженно, отвернул морду, что-то блеснуло в неверном свете парочки одиноких свечей — и повисла тишина. Стараясь привести в порядок дыхание, Пауль старательно прислушался, но не услышал ни единого ошметка дыхания или, быть может, топота огромных лап. Ничего. Ни звука. — Ваша милость, нужно как можно скорее вернуть шкаф на место, пока монстр ушел… — забормотал один из стражников сбоку, но Пауль шикнул на него и снова прислушался. — Пауль!.. Пауль! В щели мелькнули желтые глаза с вертикальными зрачками, ярко блеснули во мраке, Пауль испуганно дернулся, не разобрав в хриплом шепоте свое имя, но в шкаф вцепились пальцы — вполне человеческие, и только тогда получилось понять, что это Шнайдер. В крови с ног до головы, с доспехом, истерзанным когтями, с выражением какого-то оголтелого ужаса на сильно побледневшем лице — живой. Настоящий. В Боклере, уничтожаемом монстрами. — Это я, Пауль, я убил монстра, Пауль!.. Он принялся протискиваться через образовавшийся проем, не сводя с Пауля испуганных глаз, ломиться так, что многострадальный шкаф заскрипел, зашатался — место для Шнайдера явно было маловато. От растерянности Пауль не двигался и ничего не говорил, лишь пялился как болван и не мог поверить в то, что видел. Наконец, Шнайдер оказался внутри, с силой схватил Пауля за плечи и принялся ощупывать лицо окровавленными пальцами. Желтые глаза светились дикостью, от Шнайдера тянуло запахом гари и еще чего-то отвратительного, он едва мог дышать, настолько сильно запыхался, но Пауль положил руки ему на плечи — и все это стало не важно. Вдвоем, не размыкая объятий, они сползли на пол, Шнайдер навалился, пока руками все скользил и скользил по телу Пауля и бесконечно заглядывал в лицо так, будто Пауль мог раствориться прямо у него в объятьях. Его зрачки едва заметно пульсировали, глаза горели непривычно ярко, а над верхней губой крупными каплями скопился пот. Никогда еще прежде Шнайдер не выглядел так прекрасно, как сейчас, с красными кровавыми брызгами на высоких скулах и когда шептал имя Пауля таким сорванным голосом. — Верните шкаф на место, скорее, их целые полчища на улицах… Пауль… — бросил Шнайдер слугами, не отводя глаз. — Ты жив, ты не ранен… Внезапно Шнайдер задрожал, его губы страдальчески сложились, а по щекам потекли слезы. Он тихо взвыл, оскалил зубы и сжал плечи Пауля с такой силой, что стало больно, уткнулся в Пауля лбом, сотрясаясь в откровенных рыданиях и обессиленно стекая на пол. — Шнайдер! Что?.. Что мне сделать?! Скажи, что мне сделать! Все происходило так быстро, что Пауль не знал, что ему чувствовать. Страх, отчаяние, растерянность? Все смешалось, замесилось в тесто такое крутое, что по итогу Пауль ощущал только бесконечное облегчение от того, что Шнайдер находился сейчас рядом с ним. Он наклонился над Шнайдером, пытаясь заглянуть в лицо, уложил его голову себе на колени и с силой вжал в виски пальцы. — Ничего… Ничего, все нормально. Я нестабилен… Эмоционально — особенность мутаций. Правда, до этого момента я успешно это контролировал… Шнайдер старался дышать глубоко и медленно, но слезы все продолжали течь из его глаз, а плечи содрогаться от рыданий. Не обращая на это внимания, он рвано улыбнулся Паулю и окончательно обмяк, едва понял, что его уложили на что-то достаточно удобное и мягкое. — Ты весь в крови… — прошептал Пауль и потянулся, чтобы смахнуть одну особенно крупную каплю с гладко выбритой щеки. Он не смотрел в сторону слуг, догадывался, что на них пялятся, но плевать на это хотел. Шнайдер снова был с ним, рядом, он пришел, чтобы спасти Пауля, и переживал так сильно, что скатился в истерику, едва оказался у Пауля в руках… Только это сейчас имело значение, важность в городе, терзаемом монстрами. — Она чужая. «Я думал, ты уехал», — хотел сказать Пауль. — Я боялся, что ты умер, — сказал Шнайдер и нерешительно, почти робко потянулся к ладони Пауля, чтобы нежно сжать его пальцы. От места, где Шнайдер касался его, немедленно растеклось приятное тепло, Пауль улыбнулся — ему даже было все равно, что Шнайдер всего его измазал кровью. Что угодно, лишь бы он не разжимал ладонь. — Успел порядочно отъехать от Боклера, но вдруг отовсюду ринулись полчища вампиров и все — в сторону дворца. А я следом за ними. Он говорил все тише, под конец — совсем неразборчиво, так, что Паулю пришлось прислушиваться. Внимательнее он осмотрел Шнайдера, только сейчас поняв, что неспроста доспех на нем был вспорот в нескольких местах и залит кровью. — Ты сказал, что она чужая! От охватившего его страха Пауль перешел на крик, потормошил Шнайдера за плечи, чтобы уберечь от падения в беспамятство, но напрасно: тот закатывал желтые глаза и явно отключался, держась в сознании только на чистом упрямстве. Или на том, чтобы смотреть безотрывно на Пауля — эта версия звучала поприятнее и не так страшно. — По большей части — да… — совсем слабо прошелестел Шнайдер и криво улыбнулся. — Идиот! — В подсумке три склянки с зельями, просто влей их мне в рот по очереди… — Я тебе такого в рот налью — сглотнуть не сможешь! — У тебя… Договорить Шнайдер не успел и Пауль, рассыпавшись проклятиями, с трудом принялся ворочать тяжелое тело. Где там этот чертов подсумок?! Шнайдер обязательно выживет, а после Пауль убьет его собственными руками, предварительно послушав, что там Шнайдер был готов сделать! По губам скользнула соленая капля, но Пауль только облизнулся и с силой моргнул — поплакать можно будет и потом… Погром закончился только к следующему вечеру, благо, судьба сжалилась над Паулем и больше в подвал не пытался вломиться ни один монстр. Возможно, чувствовали ведьмачий дух, а может просто нашли для себя более сговорчивую и легкодоступную добычу. Думать об этом было горько, но и лукавить душой тоже не хотелось. Все это время Пауль баюкал Шнайдера у себя на коленях и прислушивался к его дыханию, страшась момента, когда то могло остановиться. Иногда Шнайдер подрывался, схватившись за рукоять одного из мечей, оглядывал пространство невидящими дикими глазами, а после снова падал без чувств, видимо, удостоверившись, что поблизости нет опасности. Наверно, это было что-то сродни инстинктам, но Пауль в такие моменты здорово пугался и после еще долго дрожал всем телом. Чтобы успокоиться, он мягко гладил Шнайдера по волосам, ни на кого не смотря и наслаждаясь прикосновениями к гладким прядям. Он устал и хотел спать, но упорно не смыкал глаз до тех пор, пока не стала совершенно ясно, что все они слышат именно победный звук боевых горнов, а не неведомого монстра. Что происходило дальше Пауль не знал. Очнулся он уже у себя в постели, вымытый и переодетый. Шнайдера поблизости не было и понадобилось закатить скандал, чтобы до сих пор не очнувшегося ведьмака уложили в его постель. Спустя несколько дней пришел изможденный лекарь и, осмотрев рваную рану у Шнайдера на животе, к собственному сожалению ляпнул что-то вроде: «что сделается проклятущему мутанту, заживает как на собаке», после чего Пауль долго брызгал слюной и грозился отправить доморощенного врачевателя на плаху. Поправ всякие морали и этикеты Пауль дежурил у постели ведьмака днями напролет, ел и спал там же, а уйти даже не думал, запретив слугам затевать подобные разговоры. Под боком у Шнайдера было уютно и тепло, очень безопасно, очень правильно, словно Пауль наконец-то очутился там, где ему давно следовало быть. Он спал сладко настолько, убаюканный мерным стуком сердца Шнайдера у себя под щекой, что по утрам долго не хотелось открывать глаз и Пауль просто вслушивался в тихое дыхание и рассматривал нитки, целые канаты шрамов у того на теле. Конечно же, Шнайдер лежал в его постели обнаженным — пусть и не в таком смысле, в каком бы Паулю хотелось, и от вида его тела у Пауля слегка кружилась голова. В одно раннее серое утро, когда Пауль привычно использовал грудь Шнайдера в качестве подушки, тот очнулся уже по-настоящему. Мутным еще взглядом огляделся, а после перевел взгляд на Пауля — и слабо улыбнулся. — Куда лучше, чем на холодной земле, правда? — издевательским тоном протянул Пауль и тоже улыбнулся. Он давно уже знал, что жизни Шнайдера ничего не угрожает, но все равно был рад видеть того в сознании и добром здравии. Шнайдер не ответил, лишь мягко фыркнул — кот — и сонно перекатил головой по подушке. Несмело Пауль потянулся пальцами к медальону в виде кошачьей головы, покоящемся у Шнайдера на груди, после — под одеяло к бинтам, проверить, не выступила ли где-нибудь кровь. — Что еще хочешь потрогать? Голос Шнайдера звучал слабо и хрипло, но он был жив, а все остальное Пауля не интересовало. — Я тебе потом расскажу. Но дам подсказку: для этого дела нужна сноровка и хорошая физическая форма. Губы Шнайдера тронула легкая улыбка, он снова посмотрел на Пауля так, что вынимал всю душу своими желтыми внимательными и такими тоскливыми сейчас глазами. — Хотя, пожалуй… Помедлив, Пауль потянулся рукой к волнистым прядям волос, замер, дождавшись разрешения, и лишь только тогда вплел Шнайдеру в волосы пальцы, довольно вздохнув. — Такие густые… Можно заплетать и собирать по-всякому, чтобы красиво было… — завороженный мягкостью, забывшись, прошептал Пауль. Волосы были его слабостью, волосы Шнайдера — оружием, придуманным природой специально против него. — Даже не думай. Вопреки словам Шнайдер наконец-то смотрел на Пауля без утайки и непонятной вины, утопленной на дне зрачков. Он потянулся рукой и ласково мазнул пальцами Паулю по щеке так, что довольно зажмуриться оказалось самым естественным ответом. Медленно Пауль прижался губами к широкой груди, к одному из шрамов, к другому, и касался до тех пор, пока Шнайдер не притянул его к себе, перетащив поцелуи на свои губы.