Много утят не бывает!

Прошли месяцы. Наступил весенний призыв. Лисы, под негласным, но всё более уверенным руководством Дэйва, не просто играли в экси — они стали командой, способной бросить вызов любому. Нил, хоть и продолжал инстинктивно держаться поближе к теням и углам, уже не ощущал себя загнанным зверьком. Угроза отца растворилась, как утренний туман под лучами солнца, благодаря той самой Стене, что стояла рядом. Вечера в квартире №402 не изменились. Тот же облепиховый чай, тот же клубничный коктейль как показывал Джон, который теперь стал ритуалом и для Кевина, те же разговоры, перемежающиеся с тишиной. Однажды, после особенно напряженного матча, когда Дэйв, как всегда, разносил свои «диагнозы» по ошибкам игроков, он вдруг замолчал. Его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, за пределы этого времени. — Я помню... — тихо произнес он, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Была одна война. Много лет назад. На планете, где небо было всегда голубым из-за купола. Мы боролись против тоталитарного режима, который держал людей в страхе. Моя задача была — «переубеждать». Он взял кружку, остужая её дыханием. — Я находил их... полицейских. Полуживых, раненых. Я подбирал их, как своих. Относил в наш госпиталь, где их лечили. А потом... потом я приходил к ним. Тихо, ночью. И начинал говорить. О свободе. О том, что они заслуживают лучшей жизни. И если они не примут нашу сторону... то лучше бы им было умереть сразу. Кевин, который слушал с замиранием сердца, не выдержал. — Ты... ты переводил на свою сторону врагов, просто разговаривая с ними? Но... это же... как? — В тот раз мы использовали транквилизаторы, они засыпали, по ним топтались свои же, стреляли в них, добивая— продолжил Дэйв, его голос стал более ровным, словно он вспоминал учебник. — Убедительныая методика. Чтобы они не сопротивлялись. А потом, когда они приходили в себя, они уже были... на нашей стороне. Он отпил чай, и на его лице появилась легкая, печальная улыбка. — А была другая война. Гораздо более кровавая. Там не было времени на нежные переговоры. Если враг был слишком упрям... — Дэйв сделал паузу. — Я использовал боевые патроны. Вместо транквилизаторов. Говорили, что это «эффективнее». Кевин смотрел на него, его лицо выражало смесь ужаса и недоверия. — Ты... ты мог быть таким жестоким? Но... Ты... ты всегда такой заботливый, такой… мягкий, когда говоришь с нами. Дэйв рассмеялся. Это был не смех веселья, а смех существа, которое прожило столько эпох, что само понятие «жестокости» для него давно потеряло смысл. — Ох, милый, — он мягко потрепал Кевина по голове, словно тот был ещё маленьким ребенком. — Когда ты доживёшь до моего возраста... ты понимаешь, что понятие «жестокости» — это просто человеческий страх перед неизбежностью. А ещё, — он добавил, поднимая палец, — погоди, ты не доживешь до моего возраста. Указание было не грубым, а просто констатацией факта. В этой фразе не было угрозы, но была бездна вечности, отделяющая Дэйва от всех остальных. Это было молчаливое напоминание о том, насколько они все — лишь мгновения в его бесконечной жизни. — Я видел, как строились цивилизации и как они рушились, — продолжил Дэйв, его взгляд снова стал туманным. — Я видел, как рождаются и умирают боги. Убить врага — это просто. Но изменить его... заставить его переосмыслить свой путь... это гораздо сложнее. И гораздо более значимо. И то, и другое — лишь инструменты. Инструменты, которые я использовал, когда мир требовал от меня другого. Он взглянул на Нила, который слушал с непроницаемым выражением лица, но Дэйв видел, как его пальцы сжимаются. — Ты тоже, Нил, — тихо сказал Дэйв. — Ты тоже несешь в себе отзвуки войны. И тебе предстоит выбрать, какие инструменты ты будешь использовать. Но помни: даже самые страшные войны заканчиваются. И после них наступает время строить. В комнате воцарилась тишина. Отзвуки древних войн, которые вел Дэйв, смешались с отголосками их собственных битв. И в этой тишине Лисы, и даже Ичиро, который иногда заглядывал на «чаепития», чувствовали, что находятся рядом с чем-то поистине грандиозным. Не просто с мудрым наставником, а с самой историей, воплощенной в человеческом теле.