Священник

Ночь в отделе пахла иначе, чем день. Дневной запах - это смесь пота, кофе, канцелярской пыли и дешёвого табака Тодороки. Ночной - озон после разрядов блокираторов, металл, застоялая тишина и почему-то всегда хлорка, даже когда «санитары» не приезжали. Будто сама темнота дезинфицировала коридоры перед утренней сменой. Бакуго сидел в углу дивана, поджав под себя ногу, и сверлил взглядом дверь. Шинсо, устроившись рядом, делал вид, что читает методичку, но на самом просто копил силы, проваливаясь в дремоту. В комнате отдыха было тихо. Копилка, единственный, кто ещё не ушёл, с маниакальной страстью перекладывал папки с отчётами «санитаров», сверяя каждую цифру с какими-то своими записями. Бакуго перевёл взгляд на стену за спиной Копилки. Там висела большая, заляпанная кофе и заклеенная скотчем доска. Раньше он не обращал на неё внимания, принимая за очередной элемент местного бедлама. Но сейчас, в тишине, она притягивала взгляд. - А это что за стенд «Герои нашего времени»? - спросил Бакуго, кивая на доску. Копилка вздрогнул, едва не выронив папку. Поправил очки и уставился на доску так, будто видел её впервые. - А? Это? - Он захихикал нервно. - Это «Тень славы». Сакаки придумал. Для мотивации. Бакуго подошёл ближе. На доске, помимо каких-то графиков и вырезок, висели три распечатанные фотографии. Первая - Суги. Снимок был сделан скрытой камерой: Суги, весь в красном, с идиотской счастливой улыбкой прижимает к груди швабру, как олимпийский факел. Под фото маркером было выведено: «Мясник. Рекорд по биозагрязнению: 5 камер за смену. Не подходить, не кормить, не давать острых предметов». Бакуго хмыкнул. Рядом висела другая фотография, пожелтевшая от времени. На ней был запечатлён сам Копилка, только лет на двадцать моложе и с шевелюрой. Он сидел за тем же столом, но вокруг него высились горы идеально ровных стопок папок. Подпись гласила: «Копилка. Легенда архива. Сдался в плен бюрократии добровольно. Задерживает бумаги взглядом». - А это? - Бакуго указал на третье фото. Там, в углу, был снимок Сакаки, курящего на фоне заходящего солнца на крыше. Выглядел он на удивление философски. Подпись: «Дядя Хиро. Ветеран. Знает, где зарыты все трупы. В прямом и переносном смысле. Не будить». Но больше всего внимания привлекала не фотография, а записи под ней. Список, озаглавленный «Потенциальные цели / Слабые места». Бакуго пробежался глазами по корявому почерку. Копилка: Слабость - мокрые папки. Взять измором (не давать спать 2 дня). Суги: Слабость - критика художественного вкуса. И ТЕНЬ. (Зачеркнуто, дописано красным) Боится, когда не замечают его шедевров. Сакаки: Слабость - Зен. Если Зен в опасности - Сакаки теряет бдительность. А ещё у него больная спина (сквозняк). Бакуго перевёл взгляд ниже и замер. Зен: Слабость - кацудон, зелёный чай, старые записи допросов, мама… (зачёркнуто жирной линией, так, что прорвана бумага). Он машинально провёл пальцем по грубой бумаге. Чернила под линией были другими - свежими, будто кто-то совсем недавно взял маркер и навсегда убрал это слово из списка. Когда Бакуго убрал руку, на подушечке пальца остался едва заметный синий след. Дальше шли приписки другими почерками: (Почерк Суги) «Любит, когда бьют планшетом по голове. Проверено!» (Почерк Сакаки) «Бьют - это ты себя успокаиваешь, псих. Зен просто терпит». (Аккуратный, печатный почерк, похожий на шрифт) «Зен: Слабость - гиперответственность. Использовать с осторожностью. Чревато откатом. (Подпись - «Кукольник»)». - Это Зен всё написал, - раздался тихий голос Шинсо, который бесшумно подошёл и встал за плечом Бакуго. Тот дёрнулся, но смолчал. - Я видел его почерк в отчётах. - Шинсо кивнул на лист. - Анализ слабостей коллег. Он же и доску оформлял. - Зачем? - спросил Бакуго, всё ещё глядя на зачёркнутое слово. Копилка, услышав разговор, поднял голову и трагическим шёпотом добавил: - И большую часть отчётов о слабостях преступников, что вы читаете, - он ткнул пальцем в дверь, за которой скрывался коридор к камерам, - тоже Зен пишет. Ночью. Когда все спят. Говорит, так ему спокойнее. Систематизирует. Бакуго перевёл взгляд на дверь. За ней было темно и тихо. Сегодня была ночная смена Мидории и Юто. Он молча сел обратно на диван, рядом с Шинсо. Тот покосился на него, но ничего не спросил - только чуть заметно кивнул. В комнате снова стало тихо. Копилка уткнулся в свои папки. За стеной едва слышно гудели лампы. Бакуго взял со стола кружку с давно остывшим чаем, сделал глоток. Жидкость была горькой и противной, но он даже не поморщился. Шинсо, словно прочитав его мысли, тихо сказал: - Он правда пишет их ночью? Все эти отчёты? Копилка, не поднимая головы, кивнул: - Каждую ночь, когда у него смена. Говорит, днём слишком много шума. А ночью… - старик запнулся, поправил очки, - ночью мысли становятся тише. Бакуго хмыкнул. Как-то иначе, словно примеряя эти слова на себя. За окном моросил всё тот же унылый дождь. В комнате пахло старыми бумагами, кофе и хлоркой. Бакуго допил остывший чай, поставил кружку на стол и снова посмотрел на дверь. - Пойду пройдусь, - вдруг сказал он, поднимаясь. Шинсо только кивнул. Бакуго вышел в коридор. Там было темно. Горели только дежурные лампы, отбрасывая длинные тени. Он пошёл бесшумно, сам не зная, зачем. Тишина здесь была другой, чем в отделе. Более плотной, вязкой. Она давила на уши. Где-то вдалеке раздался глухой удар, потом скрежет. Бакуго ускорил шаг, но звук повторился уже с другой стороны. Он замер, прислушиваясь. Коридор раздваивался: одно крыло вело к камерам предварительного заключения, другое - к карцерам и изоляторам. Бакуго свернул налево. И сразу попал в звуковой ад. Из-за тяжёлой металлической двери в середине коридора доносились приглушённые, но отчётливые звуки: ритмичные, тяжёлые удары - бум… бум… бум… - от которых вибрировал пол. Между ударами - скрежет, будто что-то острое скребли по бетону. И поверх этого - голос Суги. Он не кричал, нет. Он напевал какую-то дурацкую, весёлую мелодию, перемежая её комментариями: - О, ты смотри! А я думал, там кость… Ну, бывает. Ничего, заживёт… если дать время. А мы не дадим, да? Мы сегодня торопимся! В ответ - сдавленный, булькающий всхлип. Бакуго застыл. Его рука сама собой сжалась в кулак. Он представил, что происходит за этой дверью. Представил Суги с его вечно перепачканным фартуком, с его безумным взглядом. Бакуго сделал шаг назад. Потом ещё один. И в этот момент из-за двери донёсся смех. Истерический, захлёбывающийся - и невозможно было разобрать, смеётся преступник или сам Суги. Бакуго развернулся и почти побежал прочь. Сердце колотилось где-то в горле. Он свернул в другое крыло, и звуки допроса Суги стихли, сменившись гулом вентиляции. Здесь горел тусклый красный свет - аварийный режим ночной смены. И здесь он услышал другой шум. Из-за массивной двери в конце коридора доносились приглушённые, ритмичные звуки: глухой стук, скрежет металла по бетону, и чей-то тихий, монотонный голос. Звуки были похожи - удар, скрежет, голос. Но интонация была другой. Там, в крыле Суги, была какофония насилия. Здесь - странная, почти гипнотическая ритмичность. Бакуго подошёл ближе. Дверь была приоткрыта. Внутри горел яркий, хирургически-белый свет. Он заглянул в щель. Камера была небольшой, полностью пустой, если не считать стула, привинченного к полу. На стуле, пристёгнутый ремнями, сидел мужчина. Он был в крови, но не похоже, чтобы его били. Кровь текла из его собственного носа, который он разбил, пытаясь вырваться. А в углу, на корточках, сидел Мидория. Он был в своей новой толстовке. Из-под капюшона выбивались влажные зелёные волосы. Он сидел неподвижно, уронив руки на колени. Его лицо было в тени, но Бакуго видел, как пульсируют в такт каким-то внутренним ритмам его жёлтые глаза. Он смотрел на преступника. Смотрел. И молчал. Преступник дёргался, что-то бормотал, снова начинал орать, захлёбываясь собственной кровью и слюной, и снова затихал, натыкаясь на этот пустой, выжидающий взгляд. Бакуго перевёл дыхание. Только сейчас он понял, что всё это время задерживал воздух. Контраст был настолько разительным, что у него заложило уши. Там - мясник с его весёлыми пытками. Здесь - тишина и пустота. И эта пустота была страшнее. - …хватит, - вдруг тихо, почти жалобно, произнёс преступник. - Смотреть хватит. Скажи что-нибудь! Убей меня, но не смотри так! Мидория не шелохнулся. Только спросил ровным, безжизненным голосом: - Где склад? - Я не знаю! - взвизгнул мужчина. - Мне заплатили за доставку! Мидория медленно, с хрустом в суставах, поднялся на ноги. На секунду покачнулся, но устоял. Его тень, искажённая ярким светом, накрыла преступника. Мидория сделал один шаг вперёд. Остановился в шаге от него. - Ты врёшь, - сказал он всё тем же ровным тоном. - Когда ты врёшь, у тебя на шее пульс бьётся чаще. Видишь? Он чуть наклонил голову, разглядывая пульсирующую жилку. И одновременно - машинально, почти неосознанно - коснулся пальцем аппарата в ухе. Бакуго, застывший в дверном проёме, перехватил этот жест. Он понял, что Мидория знает о его присутствии. С тех пор как поставили новые аппараты, Мидория, возможно, слышал его дыхание за дверью с самого начала. Но он не подал вида. Работал. Рука Бакуго сама собой потянулась к собственному виску - и он отдёрнул пальцы, словно обжёгся. Не сейчас. Не здесь. - И ты продолжишь врать, - продолжил Мидория, - а я продолжу смотреть. Через час сюда зайдёт мой напарник. Он просто посидит с тобой. Подождёт. А утром придёт Суги. Ему нужно практиковаться в новых методах. - Мидория говорил это так буднично, словно обсуждал меню. - Выбор за тобой. Преступник смотрел на него с ужасом. В этом зелёном парне в дурацкой толстовке не было ни капли злобы. Не было садистского удовольствия, как у Суги. Была только абсолютная, вымораживающая пустота. - Я скажу, - выдохнул мужчина, обмякая в ремнях. - …выключите свет. Мидория кивнул. Вышел из камеры и, не глядя на Бакуго, прикрыл за собой дверь. В коридоре горел тусклый красный свет. Мидория прислонился спиной к стене рядом с дверью и медленно сполз по ней вниз, садясь на холодный пол. Закрыл глаза. - Долго стоять будешь? - спросил он устало. Бакуго вышел из-за угла. Подошёл и сел рядом, на корточки, прислонившись спиной к противоположной стене. Некоторое время они молчали. Где-то далеко донёсся приглушённый стенами вопль - и оборвался. Бакуго вздрогнул. Мидория даже не открыл глаз. - Суги работает, - спокойно сказал он. - Значит, скоро утро. Бакуго посмотрел на него с прищуром. - Откуда ты знаешь, что он врёт? По пульсу? Мидория приоткрыл один глаз. Жёлтый, пульсирующий в темноте. - Нет. Я просто предположил. Они всегда пугаются, когда думаешь, что знаешь о них больше, чем они сами. - Он снова закрыл глаз. - Он бы сломался и так. Просто с Суги было бы быстрее. Но грязнее. - А ты чистеньким хочешь остаться? Мидория усмехнулся. Коротко, хрипло. - Я давно уже не чистенький, Каччан. Просто… Суги заслужил выходной. А мне не сложно. В глубине коридора бесшумно появилась фигура. Юто. Он шёл, не производя ни звука, и остановился в паре метров от них. Мидория, не открывая глаз, кивнул в сторону двери: - Клиент готов говорить. Запиши. Юто кивнул, бесшумно открыл дверь и скользнул внутрь. Мидория проводил его взглядом. - Они с Тенью - единственные, кто умеет двигаться так, что уши не закладывает, - пробормотал он. - Удобно. Бакуго смотрел на него. На чёрную толстовку с провокационной надписью, на усталое лицо, на дрожащие в такт пульсу зрачки. - Ты так и не сказал, - начал Бакуго. - Как ты вообще сюда попал? Мидория долго молчал. Потом открыл глаза и посмотрел на него. - Случайно, - сказал он наконец. - Год назад. После школы я… ну, ты знаешь, я хотел в герои. Мечтал об этом с детства. А потом понял, что не сложилось. Искал любую работу. Маме нужны были деньги на лекарства. Он говорил ровно, без надрыва, но Бакуго кожей чувствовал, сколько боли стоит за этими словами. - Я просто шёл мимо этого здания. Увидел двоих мужиков у входа. Один курил, второй сидел на корточках с ведром. - Суги и Сакаки, - догадался Бакуго. - Ага. Я услышал их разговор. Суги говорит: «Я уже всё перепробовал. Он просто молчит и улыбается». А Сакаки отвечает: «И мягкий подход не работает…». И тут до меня дошло. Они говорили про преступника. И я… не знаю, что на меня нашло. Подошёл и спросил: «Вам сотрудник не нужен?» Бакуго фыркнул. - И они тебя взяли? Просто так? - Нет, конечно. - Мидория улыбнулся краешком губ. - Они посмеялись. Суги сказал: «О, свежатинка!». А Сакаки добавил: «Иди отсюда, пацан». Но я не ушёл. Просто стоял. Тогда Сакаки говорит: «Ладно, таскай папки. День проработаешь - посмотрим». Он помолчал. - Я весь день бегал по этажам. Думал, что они меня используют и выгонят. А вечером Суги подошёл и говорит: «Пошли, зелёный. Есть у меня один клиент, который молчит вторые сутки. Поговори с ним». Я думал, шутит. А он завёл меня в камеру, закрыл дверь и ушёл. Бакуго представил эту картину. - И что ты сделал? - Я сел в угол. И заплакал. От страха, - просто сказал Мидория. - А преступник… он перестал орать. Уставился на меня. Спросил: «Ты чего ревёшь?». А я сказал: «Мне страшно». И он… он начал меня успокаивать. А потом рассказал всё. Просто чтобы доказать, что он человек, а не зверь. Мидория усмехнулся воспоминаниям. - Сакаки потом вышел из комнаты наблюдения и сказал: «Ты либо идиот, каких свет не видывал, либо прирождённый дознаватель. Останешься?». - Я остался, - тихо закончил Мидория. Он замолчал, и Бакуго увидел, как его взгляд уходит в себя, становясь невидящим. А потом Мидория заговорил снова, но голос его звучал глухо, словно издалека: - После того взрыва… я не помню первых дней в больнице. Помню только боль. Мир орал. Каждый звук - иглы в уши. Я думал, сойду с ума. …Вспышка. Кейго, склонившийся над койкой. В его глазах - страх, которого Мидория никогда раньше не видел. …Чужое лицо. Кажется, врач. Холодок иглы в вене. И потом - тишина. Впервые за вечность. …Рука Кейго, сжимающая его пальцы до хруста. Тёплая. Живая. …Айзава и Цукаучи. Их лица возникают из белой мглы, как миражи. Голоса знакомые, успокаивающие. …И снова Кейго: «Видишь, сколько нас? Это ещё не все. От тебя так просто не отстанут». Мидория моргнул, и видение исчезло. Он снова был здесь, в красном полумраке коридора, напротив Бакуго. - Они приходили каждый день, - сказал он просто. - Ястреб, Айзава, Цукаучи. Сидели рядом. Я не всё запомнил. Но запомнил, что они были. Бакуго слушал молча. В его голове всё ещё звучали слова Шинсо и Копилки. Он смотрел на Мидорию - на его усталое лицо, на пульсирующие зрачки - и видел не только того дурачка, который таскал им кофе. - Ты используешь это сейчас? - спросил Бакуго, и его голос прозвучал резче, чем он ожидал. Мидория приоткрыл один глаз. - Что именно? - Свою… сломанность. Чтобы они тебя жалели? И раскрывались? Вопрос повис в воздухе. Мидория долго молчал, потом открыл глаза и уставился в красный потолок. - Использую, - сказал он наконец. Голос его был тихим, но в нём не было ни стыда, ни бравады. - Но не жалость. Понимание. Он помолчал, собирая мысли. - Я правда знаю, каково это - когда мир слишком громкий. Когда внутри - пустота, и ты пытаешься её чем-то заполнить. Когда кажется, что ты один. - Он перевёл взгляд на Бакуго. - Они это чувствуют. Преступники. Они чувствуют, когда перед ними кто-то, кто не играет. И они перестают быть «преступниками». Становятся просто… людьми, которым больно. Он перевёл взгляд на Бакуго. В красном свете его жёлтые глаза казались почти оранжевыми. - Мой отец говорил: «Тьма - не враг, Каччан. Это компас. Если знаешь свою собственную, не заблудишься в чужой». Бакуго вздрогнул. Не от слов - от того, как они были сказаны. - Твой отец? - переспросил Бакуго. - Я думал, вы с мамой… - Он умер, - коротко ответил Мидория. - Давно. Но успел сказать достаточно. Бакуго замолчал, переваривая информацию. Потом вдруг спросил то, что вертелось на языке: - Слушай… А мы? В смысле… Я и ты? - Он запнулся. - До всего этого. Мы же были знакомы. В детстве. Ты постоянно таскался за мной, бесил своей улыбкой. А потом… Мидория долго молчал. Его жёлтые глаза смотрели в потолок, но взгляд ушёл куда-то глубоко внутрь. - У меня не осталось воспоминаний, - выдохнул он наконец. Голос звучал устало, с какой-то странной, болезненной ноткой. - Ну… за исключением детства. Которое постепенно вспоминаю. - Он криво усмехнулся. - Странно, да? А то, что было год назад - как в тумане. Врачи сказали, так бывает после тяжёлых травм мозга. Мозг защищается. Стирает самое болезненное. - И я - болезненное? - спросил Бакуго, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то, похожее на неуверенность. Мидория повернул голову и посмотрел на него. - Не знаю, Каччан. - сказал он просто. - Я правда не помню. Но если ты здесь, если ты пришёл сюда… значит, когда-то ты был для меня важен. Он снова уставился в потолок. - Детство возвращается картинками. Как мы во дворе… Как ты кричишь на меня… Как я бегу за тобой, а ты орёшь, чтобы я отстал. - Он усмехнулся. - Видимо, я всегда был навязчивым. Бакуго хмыкнул. Как-то странно - не зло, не насмешливо. Скорее растерянно. - Ага. Был. - А теперь? Вопрос повис в воздухе. Бакуго открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. Потому что теперь этот придурок в дурацкой толстовке не бегал за ним с обожанием. Он сидел в красном полумраке коридора, усталый, сломанный, но какой-то... цельный. И смотрел на Бакуго прямо. На равных. - Не знаю, - честно сказал Бакуго. - Разберёмся. Мидория кивнул. Коротко. Без улыбки. - Разберёмся. Где-то в глубине коридора щёлкнула дверь. - Значит, ты не боишься потеряться? - спросил Бакуго. - В этой тьме? Мидория усмехнулся - коротко, хрипло. - Боюсь. Каждую ночь. - Он повернул голову и посмотрел на Бакуго в упор. - Но если я не буду смотреть в неё сам, её увидят за меня. И тогда я правда потеряюсь. Он помолчал, и его взгляд на секунду стал отсутствующим, ушедшим куда-то глубоко внутрь. - После того взрыва... я не помню первых дней в больнице. Помню только боль. Мир орал. Каждый звук - иглы в уши. Я думал, сойду с ума. - А ты, Каччан? - спросил он, глядя сверху вниз. - Ты свою тьму знаешь? Бакуго не ответил. Но его рука, лежавшая на колене, дрогнула. Пальцы на мгновение сжались, потянулись к уху - и замерли, так и не коснувшись аппарата. Мидория заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал. Он просто кивнул куда-то в сторону комнаты отдыха и пошёл по коридору, оставляя Бакуго одного в красном полумраке. Бакуго смотрел ему вслед, пока зелёный капюшон не растворился в темноте. - Знаю, - сказал он пустоте. - Но не знаю, что с ней делать. Он поднёс руку к виску. Пальцы нащупали холодный пластик аппарата, край линзы, провод за ухом. Мы оба теперь слышим больше, чем надо. Только он научился это слушать. А я пока - просто терплю. Он отдёрнул руку. Ответа не было. Только далёкий, приглушённый стенами вопль из крыла Суги. = В комнате отдыха утренняя смена застала врасплох. Ввалился запыхавшийся Ветер. - Мужики, там это… Кенто из «Бюро» звонил. - Он обвёл взглядом присутствующих: сонного Сакаки, Копилку, который уже судорожно перекладывал утреннюю почту, и вернувшихся с ночной смены Мидорию с Юто. - Помните, я вчера говорил про девятый отдел? Ну, который закрыли? Сакаки поднял голову от планшета: - Ну? Сказали же, их преступников нам отдадут. - Так это ещё не всё! - Ветер развёл руками. - Они там вчера облаву накрыли. Взяли троих. А у одного причуда - он при смерти активирует кислотный выброс. Тела в участке лежали до утра. А утром… Он сделал драматическую паузу. - Полздания теперь дезинфицировать надо. Девятый на карантин закрыли. А нам везут не только их преступников, но и документы. Копилка, услышав последнюю фразу, медленно повернул голову. - Документы? - голос его дрогнул. - Какие документы? - Все, - Ветер развёл руками шире. - Которые кислотой потекло. Тишина. Копилка издал звук, похожий на писк тонущей крысы. Он посмотрел на стопку папок, которую только что принёс из приёмной. На верхней красовалось свежее, ещё влажное коричневое пятно, проевшее бумагу до второй страницы. - Это… это… - заикаясь, пролепетал он. Сакаки подошёл, взял папку двумя пальцами, как дохлую мышь, и брезгливо осмотрел. - Ага. Похоже, их документы уже привезли. Вместе с партией. Суги, который только что зашёл в комнату с ведром и тряпкой, радостно заржал. - О, привет, соседи! Давно не виделись! - Он подскочил к Копилке и заглянул через плечо. - Ого, какие разводы красивые! Копилка, это же прямо инсталляция! - Пошёл вон! - взвизгнул Копилка, выхватывая папку. - Это… это месяц работы! Псу под хвост! Тодороки, стоявший в дверях с неизменной сигаретой, глубоко затянулся и устало произнёс: - Значит так. Во-первых, Суги, закрой рот. Во-вторых, Копилка, не ори. Бумаги - это фигня. Самое страшное, что нам теперь добавят их нагрузку. - Он выпустил дым в потолок. - У них было в работе тринадцать дел. И всё это теперь наше. В комнате повисла тяжёлая тишина осознания. Сакаки почесал затылок: - Ну… - сказал он философски, - зато мы теперь официально лучшие. Раз к нам ссылают всех. - Дадут, - хмуро ответил Тодороки. - Дадут тебе путёвку в санаторий для работников с профессиональным выгоранием. Мидория, до этого молча пивший чай в своём углу, поднял голову. - Я помогу с отчётами. Возьму часть себе. Юто рядом кивнул, не отрываясь от книги. Сакаки посмотрел на них, потом на Копилку, который всё ещё с ужасом разглядывал испорченную папку, и тяжело вздохнул. - Ладно, - сказал он. - Значит, работаем. Суги, тащи свои вёдра. Копилка, успокойся и иди составляй список утрат. Зен, ты иди спать. - Он перевёл взгляд на Бакуго и Шинсо. - А вы, мелюзга, слушайте и запоминайте. Это и есть наша работа. Разгребание дерьма, которое оставляют после себя другие. Иногда - буквально. Бакуго перевёл взгляд на Мидорию. Тот допил чай, встал и, натянув капюшон, направился к выходу. Проходя мимо, он на секунду задержался, глянул на Бакуго своими жёлтыми глазами, в которых теперь не было пустоты - только усталость и какая-то странная, тёплая усмешка. Шинсо тихо, одними губами, произнёс: - А знаешь… я начинаю понимать, почему они не сходят с ума. Бакуго покосился на него. - Потому что у них есть этот момент. - Он обвёл рукой комнату, где Сакаки уже материл Суги, Копилка истерично сортировал уцелевшие бумаги, а Тодороки наливал себе очередную кружку кофе. - Понимаешь? Они знают, что в любой заднице они не одни. Бакуго посмотрел на дверь, за которой скрылся Мидория. - Ага, - сказал он. - Похоже на то. Он ещё секунду смотрел на пустой дверной проём, а потом перевёл взгляд обратно в комнату. И увидел то, чего не замечал раньше. Сакаки, несмотря на мешки под глазами и хмурый вид, уже тянулся к телефону. - Алло, это четвёртый отдел, - говорил он устало, но собранно. - Да, Сакаки. Слушай, у нас тут пополнение из девятого. Да, я в курсе про карантин. Нет, кислоту нам не надо… Да, спасибо, разберёмся. Он слушал, кивал, хотя собеседник его не видел, и одновременно шарил свободной рукой по столу в поисках ручки. Суги, который только что ржал, вдруг перестал улыбаться. Он сел на своё место, устало потёр лицо ладонями - и Бакуго впервые заметил, какие у него глубокие морщины вокруг глаз. Не от возраста - от недосыпа. Суги вздохнул, разлепил веки и молча взял кружку с кофе, которую Тодороки поставил перед ним, даже не спросив. Тодороки стоял у кофемашины. Он разливал кофе по кружкам с методичностью робота: Сакаки, Суги, Копилке, себе. Одну взял, отпил, поморщился - остыл уже - но доливать не стал. Просто стоял, прислонившись к стене, и смотрел в окно на серый рассвет. Копилка сидел за своим столом, нацепив очки на самый кончик носа. Его пальцы, вечно испачканные чернилами, с маниакальной, почти медитативной аккуратностью перебирали уцелевшие папки. На среднем пальце, там, где многолетняя мозоль от ручки, тускло блестела стёртая кожа. Он раскладывал документы по трём стопкам: «спасти можно», «спасти нельзя, но данные восстановить реально», «пепел». И бормотал под нос новую классификацию: - По степени кислотного поражения… да… первая степень - частичное… вторая - глубокая… третья - необратимая… как у ожоговых… В дверях возникла тень. Бакуго обернулся. Юто подошёл к выходу, где уже стоял Мидория, и молча протянул ему вторую толстовку. Мидория кивнул, принял. Юто кивнул в ответ и растворился обратно в полумраке коридора. Сакаки положил трубку, дописал что-то на клочке бумаги и сунул его Копилке под нос. - Список новых подопечных, - сказал он. - Тринадцать душ. Четверо - с ментальными причудами. Двое - с эмпатией. Копилка взял листок дрожащими пальцами, глянул сквозь толстые линзы очков. И вдруг - впервые за утро - улыбнулся. Криво, устало, но улыбнулся. - Эмпаты, говоришь? - Он поправил очки. - Интересно. У меня есть теория, как их тестировать через цветовые ассоциации… Главное, чтобы бланки не испортили. - Не будут, - коротко бросил Мидория из дверного проёма. - Я прослежу. Суги, допивая кофе, буркнул: - Только без меня. Я с эмпатами не работаю. Они потом три дня мои эмоции чувствуют, а у меня там… - он постучал себя по голове, - …специфический набор. - А у тебя всегда специфический набор, - хмыкнул Тодороки, не оборачиваясь. - Работаем, мальчики, - подвёл итог Сакаки. - Зен, иди спать. Ты, - он ткнул пальцем в Бакуго, - если не спится, тащи папки из приёмной. Бакуго хотел огрызнуться. Хотел сказать, что он не мальчик на побегушках. Он промолчал. Потому что смотрел на них. На эту разношёрстную, поломанную, вечно уставшую команду. На мясника, который через минуту после кошмара в карцере спокойно пил кофе. На бюрократа, который находил радость в классификации кислотных ожогов. На молчаливого курильщика, который держал на плечах всю тяжесть этого этажа. На тени, которые двигались бесшумно и появлялись, когда нужны. На того, кто ушёл в темноту коридора, унося с собой чужие боли и тайны. Они только что пережили ночь, которая любому другому показалась бы адом. Они приняли удар от соседнего отдела, который просто рухнул. У них не было благодарных граждан, камер и интервью. У них была только эта комната, эти кружки с остывшим кофе и чувство локтя, которое не нуждалось в словах. И они продолжали работать. Не ради славы. Не ради признания. Ради того, чтобы утром кто-то другой мог выйти на чистую улицу. Шинсо тронул его за рукав. - Пойдём, - тихо сказал он. - Поможем с папками. Бакуго кивнул. Поднялся. И уже у двери, когда они выходили вслед за Мидорией, остановился на секунду. Обернулся. В комнате всё ещё горел тусклый свет. Сакаки диктовал Копилке список. Тодороки наливал себе новую кружку. Суги, закрыв глаза, просто сидел, привалившись к стене. Бакуго посмотрел на них. И вышел в коридор. За окном занимался серый, унылый рассвет. Где-то в городе просыпались люди, которые никогда не узнают, сколько таких ночей кто-то провёл ради того, чтобы они могли спать спокойно.