Когда поют цикады

      Хонджун резко развернулся, его пальцы впились в руку Эрин с такой силой, что она едва не вскрикнула. Не обращая внимания на толпу у ворот, и на родителей, он потащил её прочь, к амбарным постройкам. Его шаги были резкими, неровными — как будто он боялся, что если остановится хоть на секунду, то рухнет.       Дверь старой зернохранилки скрипнула, когда он распахнул её ногой. Пахло пылью и сухим зерном. Убедившись, что внутри никого нет, он аккуратно подтолкнул Эрин ко входу.       — Хонджун, что… — начала она, но он перебил её, прикрывая за собой дверь:       — Заходи.       Голос его звучал словно чужой, низкий, хриплый, будто пропахшим дымом и кровью.       Эрин послушно сделала шаг вглубь комнаты, её голубой ханбок шуршал по деревянному полу. В узком луче света из окна плясали пылинки.       — Откуда ты знала, что искать нужно именно в старом храме? — спросил Хонджун, не двигаясь с места.       Эрин резко вдохнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза расширились, наполнились слезами. Она покачала головой, словно пытаясь отрицать саму реальность.       — Я не знала. Просто… — она сделала шаг ближе, её голос дрожал. — Однажды Бомджун решил показать нам волшебные камушки, которые нашёл.       Хонджун напрягся:       — Нам? Тебе и Сану?       — Мне и принцу Минги, — поправила Эрин. — Он сказал, что камушки в лесу светятся по ночам. Его высочество сначала не поверил, но когда мы увидели их… — Она замолчала, её пальцы сжали складки ханбока. — Они действительно светились. И этот запах…       Хонджун медленно полез во внутренний карман. Когда его рука появилась обратно, в пальцах была зажата одна из поддельных монет.       — Такой? — спросил он, протягивая ей.       Эрин не взяла её. Она лишь наклонилась, втянула воздух носом — и тут же отпрянула, будто обожглась.       — Да, — прошептала она, поднимая на Хонджуна широкие глаза. — Ты же не хочешь сказать, что это те самые поддельные монеты, о которых ты узнал?       Пылинки медленно кружились в луче света, как пепел после пожара. Хонджун стоял неподвижно, наблюдая за их танцем, пока снаружи доносились приглушенные рыдания матери и причитания слуг.       Эрин потянула его за рукав, и ткань ханбока натянулась между ними, как последняя нить, связывающая их с прежней жизнью.       — Там был мужчина… — её голос дрогнул, — Он собирал эти камни в корзину с крышкой. Его руки…       Она замолчала, её пальцы непроизвольно сжали ткань сильнее.       Хонджун медленно повернулся. В его глазах не было вопроса — только ожидание. Ожидание той детали, которая сложит пазл.       — Они были… изуродованы, — Эрин провела пальцем по своей ладони, — Как будто кожа слезла и заживала снова и снова. И ногти… синие, почти черные.       Хонджун резко вдохнул. Его взгляд упал на собственную руку, где еще сохранились следы яда от камня.       — Бом пообещал мне, что больше не пойдет туда, — прошептала Эрин, — Он бы не…       — И ты поверила ребенку? Почему не сказала мне? — Перебил Хонджун. Его голос звучал как скрежет камня по камню.       Дверь амбара с грохотом распахнулась, врываясь в напряженную тишину между друзьями. Эрин резко отпрянула, как пойманная на воровстве, ее пальцы сами собой разжались, выпуская рукав Хонджуна.       В проеме стоял генерал Хван. Его тень перекрыла солнечный свет, окутав помещение мраком. Без слов он протянул Хонджуну потрепанный клочок пергамента.       «За то что полез не в свое дело»       Буквы были выведены неровно, словно писал человек с дрожащими руками. Или тот, кто намеренно скрывал почерк.       Хонджун взял записку. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали так, что бумага шелестела. Эрин заглянула через плечо — и резко вдохнунула, прижав ладонь ко рту.       Генерал вошел внутрь, плотно прикрыв дверь. Запах зерна внезапно стал удушающим.       — Что ты спрашивал меня о хранении тайн, Хонджун? — его голос резанул тишину как нож.       Он сделал шаг вперед, и даже Эрин, знавшая его с детства, невольно отступила.       — Я желаю услышать все. — генерал перевел взгляд с одного на другого. — И желательно прямо сейчас. От обоих.       Генерал стоял неподвижно, его тень заполнила всю стену амбара. Зерно под ногами хрустело при малейшем движении.       — Так куда ты влез, юный Ким? — его голос звучал глухо, будто доносился из глубины пещеры.       Эрин сделала шаг вперед.       — Папа, сейчас не лучшее время, нужно помочь…       Один взгляд. Всего один взгляд генерала заставил ее замолчать. Его глаза в полумраке горели холодным огнем.       — Лучшего времени уже и не будет, — он медленно произнес, делая ударение на каждом слове и посмотрел на молчавшего Хонджуна. — Завтра похороны твоего брата. И лучше бы чтобы это была последняя смерть в вашем доме.       Хонджун посмотрел на Эрин, затем разжал ладонь с монетой. Его порез покраснел и распух то ли от яда на монете, то ли от пыли и грязи попавшей в рану.       — Все началось с того, что одного моего знакомого обвинили в подделке монет, — слова Хонджуна вырывались быстро, как будто он боялся, что его снова перебьют. — Мне показалось это странным — все монеты выглядели абсолютно одинаково. А потом…       Он бросил взгляд на Эрин, ища поддержки.       — Хван… Эрин подарила Сану на день рождения наконечники для стрел. Точно с таким же орнаментом, — продолжил он. — Я решил узнать подробнее. Найдя того ювелира, выяснил, что они не просто печатают подделки монет и украшений, но и добавляют что-то в сплав, что-то что убивает людей.       Генерал не шевелился, но его пальцы медленно сжались в кулаки.       — Какой-то яд?       — Точно не знаю. Но запах у них, как у тех камней у храма. — Хенджин поднес монету к носу и тут же ее отодвинул. В нос ударил противный резкий запах.       — Тебя поймали? — его голос был низким, почти беззвучным, но от этого еще более угрожающим.       — Нет, — Хонджун покачал головой.       — Кто-то еще знает?       Генерал сделал шаг вперед. Его сапоги гулко стукнули по деревянному полу.       Хонджун отступил на шаг, но тут же выпрямился.       — Только я, Эрин… — он кивнул в сторону девушки, — Сан и… Чон Уён. Генерал замер.       — Чон Уён? — он медленно переспросил, как будто проверяя, не ослышался ли. — Кто это?       — Новенький студен. — Перебила Эрин. — Учится вместе с Саном и Хонджуном.       — Я спросил не тебя. — Осадил ее отец.       — Наш новый студент. — Хонджун шагнул чуть вперед. — Первые поддельные монеты… это его обвинили в подделки. Но потом выяснилось, что это не он.       Генерал резко усмехнулся, его тень на стене казалась огромной:
       — Откуда тебе знать?       Хонджун не дрогнул под этим взглядом. Он разжал кулак снова, показывая покрасневшую ладонь с воспаленным порезом.
       — Потому что это он рассказал мне о странных свойствах монет. О том, что при нагревании они издают тот самый запах, который теперь въелся мне в кожу.       Генерал замер, перекатывая злополучную монету между пальцами. Уголки его губ дрогнули.       — Хорошо. Я все понял.       Он поднял монету к свету, разглядывая ее, словно пытаясь прочесть тайный знак, затем резко сжал в кулаке.       — Пока оставлю это себе.       Развернувшись, он уже направился к выходу, когда Хонджун внезапно выпалил:       — Генерал! Могу ли я просить у вас сопроводительное письмо для поступления в военное ведомство?       Генерал застыл на полпути. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он повернулся. Его взгляд был тяжелым, как доспехи после долгого боя.       — Не руби с плеча, Хонджун. В вашей семье остался один наследник. Не думаю, что твой отец хотел бы видеть тебя военным.       Хонджун резко зыркнул на него:       — А ваш хотел?       Тишина повисла между ними, густая, как дым после пожара.       Генерал усмехнулся, но в его глазах не было веселья — только усталая горечь.       — Мой отец был мертв, когда я выбрал карьеру военного. А твой еще жив.       Он сделал шаг вперед, и внезапно его рука легла на плечо Хонджуна — не как начальника, а как человека, который слишком хорошо знает цену таким решениям.       — Так что не пыли. И иди к ним. Ты сейчас им очень нужен.       За дверью послышались шум и голоса. Генерал отстранился, его лицо снова стало непроницаемым.       — А насчет письма… — он бросил последний взгляд на воспаленную ладонь Хонджуна, — …сперва докажи, что умеешь беречь не только честь, но и жизнь. Свою.       Он скользнул взглядом с Хонджуна на дочь и продолжил.       — Эрин, мы идем домой. — Его голос звучал не как приказ, а скорее как усталая констатация факта.       Девушка сделала шаг вперед, её пальцы сжали складки голубого ханбока.       — Папа… — её голос был тише шелеста шелка. — Я хочу остаться сегодня с Хонджуном.       Она подняла глаза — в них стояли слезы.       — И побыть с Бомом.       Последние слова повисли в воздухе, такие хрупкие, что казалось — одно неверное движение, и они рассыпятся навсегда.       Генерал замер. Его взгляд скользнул по воспаленной ладони Хонджуна, по сжатым кулакам дочери, по следам пыли на её сандалиях — будто читал тайное послание, написанное на их сломанной невинности.       Он не спросил, зачем. Не напомнил о приличиях. Просто кивнул — один резкий кивок воина, понимающего, что некоторые битвы важнее условностей.       Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком.       Эрин медленно выдохнула.       Хонджун шагнул из амбара следом за генералом. Яркое солнце тут же ударило в глаза после темного помещения хранилища. Его сапоги глухо опустился на каменную дорожку у дома. Он слышал, как за ним следует Эрин легкие шаги которой, едва были слышные.       — Я отправила письмо Сану, — тихо сказала она. — Еще утром. Наверное, задерживается.       Хонджун лишь кивнул, не оборачиваясь. Он остановился у входа в главные покои, его рука дрогнула, прежде чем коснуться двери.       — Зайдешь попозже? — спросил он, голос сорвался на хрип. — Хочу попрощаться… один.       Эрин молча кивнула:       — Конечно. Пока помогу слугам завешивать зеркала.       Она осторожно коснулась его плеча и отошла, оставив его перед тяжелыми дверями.       Хонджун вдохнул полной грудью и вошел.       Он замер на пороге. В покоях было тихо, только трепетал огонь в бронзовых светильниках, отбрасывая дрожащие тени на стены.       Отец сидел у ложа, его мощная спина сгорбилась под невидимой тяжестью. В огромной руке он бережно сжимал маленькую, уже холодную ладонь Бомджуна.       — Хонджуна-а…       Голос Ким Сынмина звучал чужим — хриплым, надломленным. Он медленно поднял взгляд, и Хонджун увидел в этих обычно строгих глазах что-то невыносимое.       В центре комнаты, на низком помосте, покрытом белыми шелками, лежал Бомджун.       Он был одет в белоснежные погребальные одежды, его маленькая ручка была сложена на груди, вторую держал отец. Кто-то уже обмыл его — ни крови, ни пыли, только бледное, почти восковое личико с закрытыми глазами. Как будто он всего лишь лег спать.       Хонджун замер, где-то внутри все сжалось в комок.       Он сделал шаг.       Отец отодвинулся, освобождая место.       — Подойди к брату.       Хонджун опустился на колени. Его пальцы, только что такие твердые, когда сжимали рукоять меча, теперь дрожали, протягиваясь к Бомджуну.       Белоснежные погребальные одежды.       Восковая бледность.       Он коснулся лба брата — холодного и чуждого.       Хонджун сжал зубы до хруста, его пальцы впились в белые шелка.       — Я…       Отец вдруг обхватил его за плечи, грубо прижал к себе. Грубая ткань ханбока впитывала слезы, которых Хонджун даже не чувствовал.       — Молчи. Просто… побудь с ним.       Они просидели так какое-то время — двое мужчин и маленькое безжизненное тело между ними.       Где-то за стенами слышались приглушенные голоса слуг, звон посуды — жизнь, бессмысленно продолжавшаяся.       Отец первый нарушил тишину:       — Пойду проверю вашу мать.       Отец тяжело поднялся, оставляя его одного с Бомджун в последний раз.       Дверь закрылась с тихим щелчком.       Хонджун разжал кулак — на ладони лежала половинка нефритовой подвески.       — Прости, — прошептал он, кладя ее на грудь брату. — Но я не смогу жить, пока они дышат.       Он наклонился и прижал лоб к краю погребальных одежд.       — Я найду их. Обещаю.       Хонджун кажется, задремал, прислонившись к стене, когда Эрин осторожно толкнула его в плечо. Он вздрогнул, веки тяжело поднялись, открывая покрасневшие от усталости глаза.       — Тебе нужно поесть, — сказала Эрин, ставя перед ним деревянную пиалу с дымящейся кашей. — Не волнуйся, готовила не я.       Хонджун усмехнулся, но улыбка не добралась до его глаз.       — Сначала я должен был пошутить, — пробормотал он, сгорбившись над тарелкой и следя как Эрин зажигает тонкие палочки благовоний. — А потом ты бы сказала, что это кухарка приготовила.       Эрин вздохнула и поправила белоснежную лобную повязку Бомджуна.       — Хочешь, начну заново?       Хонджун отрицательно мотнул головой. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь треском свечей и лёгким шелестом занавесок у открытого окна.       — Сан ещё не прибыл? — спросил он наконец, глядя куда-то мимо Эрин.       — Нет, — ответила она тихо. — Только принц Минги. Он сказал, что наследного принца нет во дворце… поэтому прибыл сам.       Хонджун замер. В его глазах что-то дрогнуло — ярость, замешательство, боль — и тут же погасло.       — Где Сан, Эрин? — он произнёс это сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было как удар тупым ножом.       Она испуганно покачала головой, пальцы вцепились в складки ханбока. В этот момент она впервые по-настоящему испугалась его — не насмешливого Хонджуна, не бунтаря, а этого чужака с пустыми глазами.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, так сильно толкнув дверь, что та с грохотом ударилась о стену.       И сразу наткнулся на Минги.       Принц стоял у входа, его обычно безупречный ханбок был смят, а в руках он держал свиток с поминальными молитвами. Их взгляды встретились — ледяной и сочувствующий.       — Прими мои соболезнования… — начал Минги, но Хонджун уже проходил мимо.       — Ваши соболезнования не вернут мне брата.       Он не кричал. Не бросался с кулаками. Просто ушёл — шагами человека, который больше не верит ни во что, кроме мести.       Минги не стал его останавливать. Он лишь отошел в сторону давая пройти, и смотрел всему его спине, пока та не скрылась в темноте коридора.       Хонджун ворвался в комнату и рухнул на свою кровать, словно сломанная кукла. Слёзы текли сами по себе — горячие, горькие, бесконечные. Он свернулся калачиком, вцепившись в одеяло, как когда-то в детстве, когда боялся грозы. Но сейчас не было никого, кто бы успокоил его, сказал, что всё будет хорошо.       Он плакал, пока не уснул — тяжёлым, беспокойным сном, где серый туман затягивал всё вокруг, а вдали мелькали силуэты, которых он не мог догнать.       — Хонджун!       Чьи-то руки трясли его за плечи. Он открыл глаза — перед ним стояла Эрин, бледная, с красными от слёз веками, а дверях, скрестив руки на груди, за этим молча наблюдал Минги.       — Ты кричал, — тихо сказала Эрин.       Хонджун кивнул и осторожно отстранил её руки.       — Хорошо. Я понял. И уже проснулся.       Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и слёз.       — Сан?       Взгляд его перескочил с Эрин на Минги. Тот молча покачал головой.       — Тебе нужно переодеться, — прошептала Эрин.       Только сейчас он заметил — они оба были в белоснежных траурных ханбоках. Чистых, как снег, как погребальные одежды Бомджуна.       — Скоро начнётся церемония прощания, — добавила Эрин, её голос дрогнул.       Она опустила глаза и быстро вышла, прикрыв за собой дверь. Но Хонджун успел заметить, как по её щекам снова покатились слёзы.       Минги не ушёл, он продолжал стоять у двери, изучая Хонджуна тем пристальным взглядом, который всегда заставлял людей нервничать.       Хонджун застыл с поясом траурного ханбока в руках, и произнес:       — Хван рассказала мне про Бомджуна и камни.       Луч утреннего солнца, пробивавшийся через бумажное окно, скользнул по лицу Минги, подчеркивая его необычную бледность. Он стоял неподвижно, лишь слегка кивнув в ответ — этот жест говорил больше слов. Да, знаю. Да, понимаю.       — Кто-то с помощью них убивает народ, — голос Хонджуна сорвался на хрип, когда он резко повернулся к принцу. Кто-то убил моего брата!       Минги не отреагировал на вспышку ярости. Его взгляд скользил по солнечным зайчикам, танцующим на полу, будто ища в их движении ответы на не заданные вопросы.       — Ты не обязан был приходить, — Хонджун с силой затянул пояс, словно пытаясь задушить собственное горе.       — Знаю, — ответил Минги просто. — Но я пришел.       Тишина растянулась, наполненная невысказанным. Хонджун поправил рукава, его пальцы дрожали едва заметно.       — И я готов помочь тебе найти убийцу, — неожиданно добавил Минги, все еще глядя в окно.       Хонджун замер.       — Зачем тебе это?       Только тогда Минги повернул голову, и в его обычно холодных глазах Хонджун увидел что-то новое — яростную, почти безумную решимость.       — Скажем так, — губы принца искривились в подобии улыбки, — я тоже преследую свои цели.       Хонджун и Минги вышли из покоев, вливаясь в похоронную процессию, уже движущуюся к родовому кладбищу Кимов. Шаманы в черных одеяниях с вышитыми драконами шли впереди, их бубны и завывания разрывали тишину, словно пытаясь пробиться сквозь завесу миров.       Холмы, где покоились поколения предков, встретили их холодным ветром. Земля здесь была сырой, пахла дождем и глиной — такой же безжизненной, как маленькое тело, завернутое в белые шелка, которое сейчас медленно опускали в вырытую яму.       Мать Бомджуна не выдержала. Ее колени подкосились, и она рухнула в объятия Ким Сынмина, который до последнего старался держаться — его челюсть была сжата до боли, но руки все равно подрагивали.       Эрин стояла рядом с Хонджуном. Всю церемонию — от первого удара бубна до последней горсти земли — она не отпускала его руку. Ее ладонь была теплой, живой, единственным якорем, который не давал ему сорваться в пустоту.       Хонджун не плакал. Он смотрел, как земля поглощает брата, и чувствовал, как что-то внутри него тоже умирает — что-то легкомысленное, юное и беззаботное.       Минги покинул церемонию вместе с евнухами выразив последнее слова соболезнования Ким Сынмину. Эрин с Хонджуном возвращались домой последними, пробираясь сквозь частокол древних сосен. Их стволы, черные от дождя, стояли как безмолвные стражи, наблюдая за парой.       Эрин шла чуть впереди, напевая под нос бессвязную мелодию — то ли чтобы развеять тишину, то ли просто чтобы не слышать собственных мыслей.       Внезапно она замерла и прошептала.       — Сан?!       Хонджун поднял глаза. Между деревьями, в последних лучах заходящего солнца, стоял наследный принц. Его ханбок был в пыли, волосы растрепаны ветром, а в глазах — что-то неуловимое, между виной и решимостью.       — Хонджун… — Сан сделал шаг вперед, но друг резко выбросил руку, останавливая его.       — Не нужно. — Хонджун сжал зубы так, что скулы выступили белыми точками. — Где ты был, Сан?       Сан опустил глаза:       — Я не знал…       — Хван отправила тебе послание! — голос Хонджуна начал дрожать. — Но ты даже не явился.       И тогда в нем что-то прорвалось.       — Ты не пришел, когда твой маленький брат умирал! — Его крик разорвал вечернюю тишину, вспугнув ворон с ближайшей сосны. — Не пришел, когда его навсегда придавали земле! Где ты был?       В этот момент взгляд Хонджуна скользнул за спину Сана и он увидел Аён. Девушка стояла в тени, бледная, с глазами, полными ужаса.       — И из-за кого?! — Хонджун задохнулся от ярости. — Из-за девки! Юбка оказалась тебе дороже крови!       Сан не отвечал. Он стоял, приняв удар, и в его молчании было что-то худшее, чем оправдания — понимание, что друг прав.       Эрин осторожно коснулась руки Хонджуна, но он резко дернулся, сбрасывая ее пальцы.       — Иди к своему принцу, — бросил он ей через плечо и зашагал прочь, оставляя за спиной трех человек, связанных теперь не дружбой, а кровью, предательством и болью.       Эрин медленно обвела взглядом Сана, её пальцы сжали складки ханбока в тщетной попытке сдержать дрожь.       — Я отправила три послания, — её голос звучал хрипло, — и все вернулись без ответа.       Сан резко поднял глаза, в его взгляде вспыхнуло что-то опасное.       — Ты-то хоть не начинай, — бросил он сквозь зубы.       Эрин перевела взгляд на Аён, стоявшую в тени. Внезапно её сдержанность лопнула:
       — Не скаль зубы! Не дай боги тебе узнать, что сейчас чувствует Хонджун!       Не дожидаясь ответа, Эрин резко развернулась и направилась к воротам дома Кимов. На пороге замешкавшись она заметила Хонджуна под старым дубом, на скрипучих качелях, его силуэт сливался с наступающей ночью.       Эрин подошла и коротко бросила:       — Подвинься.       Хонджун молча отодвинулся. Деревянные качели скрипнули, приняв второй груз. Они сидели спиной к спине, разделённые тонкой деревянной перекладиной, но соединённые общей болью.       — Почему не ушла с Саном? — Хонджун оттолкнулся от земли, качели слегка качнулись. Его голос звучал глухо, будто из глубины колодца.       Эрин закрыла глаза, чувствуя, как вечерний ветерок треплет её растрёпанные волосы.       — У меня есть друг, которому моё присутствие нужнее, — прошептала она, крепче ухватившись за верёвки качелей.       Качели скрипнули жалобно, когда Хонджун снова сильнее оттолкнулся ногами. Они взмыли выше, и на мгновение оба почувствовали странную невесомость — будто могли оторваться от земли и улететь прочь от всей этой боли.       — Если думаешь, что я на тебе женюсь после этих слов, — голос Хонджуна прозвучал глухо, но без прежней горечи, — то даже не надейся.       Эрин рассмеялась — тихо, едва слышно, но это был первый настоящий звук после долгих дней скорби.       — Слишком много женихов развелось, — она позволила голове упасть на его плечо, несмотря на качание. — У уважаемой Хван Эрин в последнее время.       Хонджун хмыкнул, но не стал отстраняться. Вместо этого он невольно ослабил хватку на верёвках, позволяя качелям замедлиться.       Луна, выглянувшая из-за туч, окутала их бледным светом. Где-то в саду зашуршали опавшие листья, будто сама ночь вздыхала вместе с ними.       — Знаешь что? — Эрин внезапно подняла голову, заставляя качели качнуться. — Когда-нибудь мы будем вспоминать этот день и…       — И что? — Хонджун повернулся к ней, впервые за вечер встретившись с ней взглядом.       — И удивляться, как вообще пережили это, — она закончила шёпотом.       Они снова замолчали. Но теперь тишина между ними была другой — не тяжёлой, а скорее уставшей, как после долгого боя, когда враги уже отступили, а до утра ещё далеко.       Где-то за домом запел первый петух — невероятно, но ночь действительно подходила к концу. Хонджун встал, заставляя качели дрогнуть, и протянул ей руку.       — Пойдём. Провожу тебя домой. Нужно вернуть генералу Хвану его дочь, до того как поползут новые слухи.       Эрин закатила глаза и легонько шлепнула друга по протянутой ладони.