Рыжий заговор

Два года назад

Антон запомнил этот день на всю жизнь. Не потому, что он был особенным. А потому, что это был самый позорный день в его карьере. Он только что вернулся с репетиции. Гитара всё еще висела на плече, голос сорван до хрипоты, в ушах гудело, а пальцы болели после трехчасовой игры. Они разучивали новую песню — тяжелую, агрессивную, с такой партией ударных, что барабанщик чуть не сломал палки. Антон был счастлив, устал и мечтал только об одном — упасть на диван и не двигаться до утра. Ключ в замке повернулся с пятой попытки, потому что руки дрожали от усталости и адреналина. Он ввалился в квартиру, даже не сняв ботинки, и уже через три секунды забыл, зачем пришел. Потому что из соседней квартиры, той, что напротив, доносилась музыка. Тихая, заунывная, какая-то умирающая. И судя по звуку, это был джаз, от которого у Антона заныли зубы. Он постоял, послушал. Музыка не стихала. Он перевел взгляд на часы — половина двенадцатого ночи. — Серьезно? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Зато сосед, кажется, прибавил звук. Антон вздохнул. Он не хотел начинать знакомство с новым соседом с конфликта. Он вообще не хотел конфликтов. Он хотел спать. Но джаз в двенадцать ночи — это было слишком даже для него, человека, который сам иногда засиживался допоздна. Он вышел на лестничную клетку, постучал в дверь напротив. Осторожно, вежливо, как воспитанный человек. Никто не открыл. Он постучал громче. Музыка стихла. За дверью послышались шаги — тихие, неторопливые, как будто человек специально не спешил, чтобы позлить его. Дверь открылась, и Антон замер. На пороге стоял мужчина. Темные волосы, бледное лицо, голубые глаза, которые смотрели на него с таким холодом, что Антон поежился. И родинки. Много родинок. На щеках, на шее, на руках, которые мужчина скрестил на груди. Он был в черной футболке, домашних штанах и выглядел так, будто его оторвали от чего-то очень важного. — Вы? — спросил мужчина, и голос его был ровным, безразличным. — Я, — ответил Антон, чувствуя себя идиотом. — Извините, я… это ваша музыка? — Моя. — Вы не могли бы сделать потише? Уже поздно, и я… Мужчина посмотрел на него. Сверху вниз, надменно. Взгляд его скользнул по гитаре на плече, по растрепанным волосам, по потертой футболке с логотипом какой-то метал-группы, и в голубых глазах мелькнуло презрение. — Вы музыкант? — спросил мужчина. — Судя по гитаре и внешнему виду. — Рок-музыкант, — поправил Антон. — Я играю в группе. Мы только что с репетиции. Я просто хочу спать. — А я хочу работать, — ответил мужчина. — Я работаю ночью. Мне нужна музыка. — В двенадцать ночи? — Я иллюстратор. Я работаю, когда приходит вдохновение. А вдохновение приходит ночью. В тишине. Под джаз. Он говорил спокойно, ровно, без тени извинения, и это бесило Антона больше, чем сам джаз. — Вы можете работать в наушниках? — спросил Антон, стараясь сохранять вежливость. — Могу, — мужчина кивнул. — Но не хочу. Я не обязан подстраиваться под ваш график. Я здесь живу. — И я здесь живу! — И я здесь живу, — повторил мужчина. — И я плачу за квартиру. И я имею право слушать музыку, когда хочу. Если вам не нравится — можете переехать. Антон открыл рот, чтобы сказать что-то умное и острое, но слова застряли в горле. Потому что мужчина смотрел на него с таким видом, будто он, Антон, был грязью под его ботинками. И это было обидно. Очень обидно. — Вы… вы вообще кто такой? — выпалил Антон. — Вы только заселились, а уже всех достали! — Я тот, кто работает, пока вы играете в своей шумной группе, — ответил мужчина, и в голосе его появилась эмоция. Презрение. — И я был бы благодарен, если бы вы не мешали. Он закрыл дверь. Антон остался стоять на лестничной клетке, чувствуя, как внутри закипает злость. — Да пошел ты! — крикнул он в закрытую дверь. Тишина. И снова джаз. Антон вернулся в свою квартиру, бросил гитару на диван, упал рядом, уставился в потолок. Он не спал до трех ночи, слушая заунывные звуки саксофона и придумывая десятки способов отомстить соседу с родинками и холодными глазами. Он не знал тогда, что это была война. Которая продлится два года. Которая начнется с джаза, а закончится рыжим котом, который знал больше, чем они оба.

Настоящее время.

Арсений проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Он открыл глаза и увидел рыжую морду. Кот сидел на подушке, в двух сантиметрах от его носа, и смотрел на него с выражением глубокого презрения. Арсений знал это выражение — кот использовал его, когда был голоден, когда хотел гулять или когда просто считал, что хозяин недостаточно хорош. — Чего тебе? — прохрипел Арсений, щурясь от утреннего света. Кот не ответил. Он вообще никогда не отвечал. Вместо этого он спрыгнул с кровати, подошел к двери и, подпрыгнув, повис на ручке. Дверь с тихим щелчком открылась. — Только попробуй, — сказал Арсений, но кот уже исчез в коридоре. Арсений сел, провел рукой по лицу. Спать хотелось невыносимо — он работал до четырех утра, заканчивая иллюстрации для книги, и провалился в кровать всего три часа назад. Но кот не спрашивал, сколько он спал. Кот делал, что хотел. А хотел он одного — сбежать в квартиру напротив. Квартиру, где жил этот невыносимый, шумный, вечно играющий свою дурацкую музыку рокер. Который устроил тут филиал ада. Который посмел сказать ему, что он может переехать, если не нравится. Который смотрел на него с таким презрением, что Арсений до сих пор чувствовал его взгляд на своей коже. Он ненавидел его. Ненавидел громкую музыку, которая гремела из-за стены. Ненавидел стук гитары, когда он пытался сосредоточиться на рисунке. Ненавидел его смех — громкий, наглый, который разносился по всей лестничной клетке. Ненавидел его кудряшки, которые вечно торчали в разные стороны. Ненавидел его зеленые глаза, которые смотрели на него с вызовом. Он ненавидел его. Правда. Наверное. И каждый раз, когда кот сбегал в эту квартиру, Арсений чувствовал, как внутри закипает злость. Но он не мог запретить коту. Кот делал, что хотел. Арсений вздохнул. Потянулся за халатом, нашел тапки, поплелся в коридор. Дверь в квартиру напротив была приоткрыта. Кот уже сидел на пороге, вылизывая лапу с видом человека, который пришел на завтрак в любимый ресторан. — Ненавижу тебя, — сказал Арсений коту. Кот не ответил. Он вообще никогда не отвечал. Арсений подошел к двери, занес руку, чтобы постучать. Сердце привычно сжалось. Он ненавидел это чувство. Ненавидел каждый раз стоять перед этой дверью, слушать, как внутри включается музыка, слышать шаги, ждать, когда откроют. Он ненавидел себя за то, что до сих пор не привык. Что до сих пор сердце бьется быстрее, когда он слышит этот голос. Он постучал. Шаги. Громкие, уверенные. Дверь распахнулась, и на пороге появился Антон. Кудряшки торчали во все стороны, как будто он только что встал и не удосужился их причесать. На нем была футболка с логотипом его группы — череп, молнии, что-то агрессивное, — и пижамные штаны в клетку. Он смотрел на Арсения с той наглой, сонной улыбкой, которая всегда выводила его из себя. — Опять? — спросил Антон, и в голосе его звучало откровенное удовольствие. — Твой уголовник опять ко мне ломился. Я думал, грабят. — Он не уголовник, он кот, — Арсений переступил с ноги на ногу, чувствуя, как утренняя прохлада пробирается под халат. — Отдайте его. — А что мне за это будет? — Антон облокотился о косяк, скрестил руки на груди. — Он выпил мое молоко. Съел мой сыр. Поругал мои песни. — Кот не умеет ругаться, — Арсений скрестил руки на груди, копируя его позу. — Он посмотрел на мою гитару и ушел, — Антон кивнул в сторону комнаты, где на подставке стояла электрогитара. — Это был осуждающий взгляд, Арсений. Я такое не прощаю. Арсений вздрогнул. Антон назвал его по имени. Обычно было «эй, сосед» или «товарищ тихоня». — Вы зовете меня по имени? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что, нельзя? — Антон пожал плечами. — Мы соседи два года. Пора переходить на личности. Он наклонился, подхватил кота на руки. Тот даже не сопротивлялся — развалился на руках у Антона, как пушистый рыжий король, и довольно зажмурился. — Предатель, — прошептал Арсений коту. — Он не предатель, он ценитель, — Антон почесал кота за ухом, и тот замурлыкал. — У меня молоко вкуснее. И сыр. И музыка лучше. — Ваша музыка — это шум, — сказал Арсений. — Я не могу работать, когда вы играете. — А я не могу спать, когда вы слушаете свой джаз, — парировал Антон. — Но я же не жалуюсь. — Вы жалуетесь. Вы стучите в стену. — Потому что вы включаете эту свою… — Антон поморщился, подбирая слово, — …музыку для стариков. Я рок-музыкант. Мне нужен драйв. Энергия. А вы превращаете нашу лестничную клетку в дом престарелых. Арсений почувствовал, как внутри закипает злость. Он ненавидел, когда кто-то трогал его музыку. Он ненавидел, когда этот наглый рокер смотрел на него сверху вниз. Он ненавидел, что его сердце билось быстрее, когда они стояли так близко. — По крайней мере, у меня есть вкус, — сказал Арсений, стараясь, чтобы голос звучал холодно. — В отличие от некоторых, кто слушает этот примитивный… — Не смей, — перебил Антон, и в зеленых глазах вспыхнул огонь. — Не смей трогать мою музыку. Ты сидишь в своей норе, рисуешь свои картинки, а я играю. Я живу. Я чувствую. А ты… ты просто существуешь. Как твой джаз. Заунывный, скучный, безжизненный. Арсений сжал кулаки. — Ты ничего не знаешь о моей музыке, — сказал он тихо. — Ты ничего не знаешь обо мне. — А что тут знать? — Антон усмехнулся. — Ты — тихий сосед, который целыми днями сидит дома. Который злится на весь мир. Который не умеет радоваться жизни. Который даже кота завести не смог нормального — он ко мне бегает, потому что у меня весело. — Зато у меня тихо, — Арсений шагнул вперед, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал запах Антона — пот, кофе, что-то острое, живое. — Тихо, спокойно, без этого вашего… — Без чего? — Антон не отступал. — Без жизни? Они смотрели друг на друга. Кот между ними замурлыкал громче. — Знаешь что, — сказал Антон, и в голосе его появилась та нотка, которая всегда появлялась, когда он собирался сказать что-то провокационное. — Мне кажется, ты не музыку ненавидишь. Ты меня ненавидишь. Арсений замер. — Я тебя не ненавижу, — сказал он, но слова прозвучали неуверенно. — Ненавидишь, — Антон улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки. Было что-то другое. — Я тебя тоже ненавидел. Потом понял, что это не ненависть. — А что? Антон шагнул ближе. Теперь между ними не было расстояния. Кот спрыгнул с рук, устроился на пороге, наблюдая. — Не знаю, — сказал Антон. — Но я хочу это проверить. Он взял Арсения за руку. Пальцы его были горячими, шершавыми от гитарных струн. Арсений вздрогнул, но не отдернул. — Заходи, — сказал Антон. — Чай будешь? Арсений смотрел на их руки, на пальцы, переплетенные, на родинки, которые Антон вдруг начал гладить большим пальцем. Сердце колотилось где-то в горле. — Буду, — сказал он, мысленно дав себе огромный пинок.

***

Они сидели на кухне. Антон разлил чай по кружкам, поставил перед Арсением. Их пальцы снова почти коснулись, и Арсений почувствовал, как по телу пробежал ток. — Сахар? — спросил Антон. — Две ложки. — Я запомню, — сказал Антон, и в голосе его не было шутки. Кот сидел между ними на стуле, переводил взгляд с одного на другого, как на теннисном матче. — Ты правда думал, что я просто шумный сосед? — спросил Антон. — Я думал, что ты… — Арсений запнулся. — Что ты просто хочешь меня достать. — А я думал, что ты просто бука, — Антон отпил чай. — А ты, оказывается, работаешь по ночам. Рисуешь. Я видел твои рисунки. В окне. — Ты смотрел в мои окна? — Арсений почувствовал, как краснеет. — Смотрел, — Антон не отвел взгляда. — Ты рисуешь красиво. Я хотел сказать раньше, но мы всё ссорились. — Мы всегда ссорились. — Потому что я боялся, — сказал Антон, и голос его стал тише. — Боялся, что если перестану ссориться, ты перестанешь приходить. Стучать в дверь. Злиться. Смотреть на меня. Арсений замер. — Зачем тебе, чтобы я смотрел на тебя? — спросил он. Антон посмотрел на него. В зеленых глазах горело что-то, чего Арсений не видел никогда. Не насмешка, не вызов. Страх. И надежда. — Потому что ты единственный, кто меня видит, — сказал Антон. — Когда я играю, люди смотрят, но не видят. Они видят шумного рокера. А ты… ты злишься, ты кричишь, ты говоришь, что я громкий. Но ты видишь меня. А больше никто не видит. Арсений смотрел на него. На человека, который два года был его врагом. На человека, который играл громкую музыку, потому что боялся тишины. На человека, который смотрел в его окна, потому что не мог подойти. — Я вижу, — сказал Арсений. — Я всегда тебя видел. Антон улыбнулся. Впервые — не насмешливо, не вызывающе. Спокойно, тепло, как будто он ждал этого момента два года. — Ты останешься? — спросил он. — Кот? — Арсений кивнул на стул, где рыжий нахал сладко спал, свернувшись клубком. — И кот, — Антон посмотрел на него. — И ты. Арсений посмотрел на кота. Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел на них. И снова закрыл. — Останусь, — сказал Арсений.

Спустя пару часов.

Кот уснул на диване, развалившись звездочкой, заняв всю середину. Антон и Арсений сидели на полу, прислонившись к дивану, слушали музыку. Антон включил что-то тихое, не рок, не джаз — что-то среднее, что не мешало говорить. — Сыграешь мне? — спросил Арсений. — Что? — На гитаре. Сыграешь. Ту музыку, которую ты любишь. Антон посмотрел на него. В глазах мелькнуло удивление. — Ты же говорил, что это шум. — Я говорил много чего, — Арсений взял его за руку. — Сыграй. Антон встал, взял гитару. Сел напротив. Пальцы его легли на струны, и он начал играть. Не громко, не агрессивно — тихо, почти нежно. Мелодия была странной, сложной, с резкими переходами и неожиданными аккордами. И в ней было что-то, от чего у Арсения перехватило дыхание. — Это моя, — сказал Антон, когда закончил. — Я написал её в тот день, когда мы впервые поссорились. Про тебя. — Про меня? — Про человека, который смотрит на меня так, будто я что-то значу. Который злится, потому что не знает, как иначе быть рядом. Он положил гитару. Посмотрел на Арсения. В зеленых глазах горел свет. — Я хочу тебя, — сказал Антон. — Я хотел тебя с того дня, как ты нагрубил мне, смотрел свысока. — Не смотрел я так, — сказал Арсений, чувствуя, как сердце колотится быстрее. — Арсений, — Антон шагнул ближе. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Арсений смотрел на него. На кудряшки, которые он ненавидел. На зеленые глаза, в которых горел огонь. На руки, которые сжимали гитару так, будто она была единственным, что держало его в этом мире. — Я тоже, — сказал он. Антон наклонился. Поцеловал его. Не нежно, не осторожно — жадно, требовательно, как человек, который ждал два года и больше не мог ждать. Арсений ответил, чувствуя, как внутри разливается жар. Они целовались, падая на диван, сбрасывая кота, который с возмущенным мявом перебрался в кресло. Антон был сверху, нависая над Арсением, опираясь на локти. Волосы его упали на лицо, глаза горели в полумраке. — Я хочу видеть тебя, — сказал Антон, стягивая с него футболку. — Хочу видеть каждую родинку. Я насчитал их, когда смотрел в твои окна. Двадцать три. Но мне кажется, я ошибся. — Ты считал мои родинки? — Арсений попытался улыбнуться, но голос сорвался на шепот. — Считал, — Антон провел пальцами по его груди, по животу, считая, касаясь каждой родинки. — Двадцать три. Но здесь еще. И здесь. И здесь. Он наклонился, поцеловал каждую. Арсений выгнулся, чувствуя, как по телу разливается жар, как пальцы Антона скользят по его коже, как губы касаются того, что никто никогда не касался. — Антон, — выдохнул он. — Я здесь, — ответил Антон, поднимая голову. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он встал, стянул с себя футболку. Арсений смотрел на его тело — крепкое, с мышцами, накачанными гитарой, с татуировкой на плече — какая-то надпись, которую он не успел прочитать. И родинки. У Антона их было мало, но они были, и Арсений вдруг понял, что хочет их сосчитать. — Раздевайся, — сказал Антон, и в голосе его была команда, от которой у Арсения перехватило дыхание. — Я хочу видеть тебя всего. Арсений подчинился. Стянул штаны, белье, чувствуя, как взгляд Антона скользит по его телу, останавливается на каждом сантиметре. Он хотел закрыться, спрятаться, но Антон не дал. — Не смей, — сказал он, перехватывая его руки. — Не смей прятаться. Ты красивый. Ты самый красивый, что я видел. Он снова наклонился, поцеловал его. Глубоко, медленно, и в этом поцелуе было всё — два года войны, две тысячи ссор, сто стуков в дверь, один кот, который знал больше, чем они. Арсений чувствовал, как пальцы Антона скользят по его бедрам, раздвигают, находят то место, которого никто не касался. Он выдохнул, вцепившись в плечи Антона, чувствуя, как внутри разливается жар, как тело становится податливым, как мир сужается до этих рук, этих губ, этого взгляда. — Ты готов? — спросил Антон, и голос его был хриплым. — Да, — ответил Арсений, не зная, к чему, но зная, что готов ко всему. Антон достал смазку откуда-то из-под дивана — Арсений не спросил, зачем она там, не хотел знать. Пальцы его были уверенными, спокойными, когда он готовил его, растягивал медленно, осторожно, считая, как считал родинки. — Расслабься, — шептал Антон, целуя его шею, ключицы, грудь. — Я не сделаю больно. Я буду осторожно. Арсений закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Антона скользят внутри, как тело раскрывается, как напряжение уходит, оставляя только желание, только жар, только его. — Еще, — прошептал он. — Я хочу еще. Антон добавил палец, растягивая его, и Арсений выгнулся, чувствуя, как внутри разливается жар, как мир исчезает, оставляя только это ощущение — полноты, близости, Антона. — Смотри на меня, — сказал Антон, убирая пальцы. — Смотри на меня, когда я войду. Арсений открыл глаза. Антон нависал над ним, и в зеленых глазах горел огонь, но в этом огне не было жестокости. Было что-то другое. Желание, смешанное с нежностью. Жажда, смешанная с благоговением. Он вошел медленно, давая Арсению время привыкнуть. Арсений выдохнул, чувствуя, как тело принимает его, как наполняется, как внутри разливается жар, который невозможно удержать. — Ты мой, — сказал Антон, начиная двигаться. — Мой. Я ждал тебя два года. Я не отпущу. Он двигался медленно, глубоко, и каждое движение отдавалось в теле Арсения, заставляя его выгибаться, сжимать пальцы на спине Антона, чувствовать, как внутри нарастает напряжение, как мир сужается до этой комнаты, до этого тела, до этих рук, которые держали его так, будто он был самым ценным. — Я люблю тебя, — сказал Антон, когда Арсений кончил, выгибаясь, сжимая его так сильно, что мир взорвался. — Я тоже, — ответил Арсений, чувствуя, как Антон кончает следом, падая на него, тяжелый, горячий, живой. Они лежали, переплетенные, тяжело дышащие, и кот смотрел на них из кресла с выражением глубокого удовлетворения. — Ты в порядке? — спросил Антон, приподнимаясь на локтях. — В полном, — ответил Арсений, и это была правда. Антон улыбнулся. Поцеловал его. Нежно, как после долгой разлуки. — Ты останешься? — спросил он. — Останусь, — ответил Арсений. Кот спрыгнул с кресла, запрыгнул на кровать, устроился между ними, развалившись звездочкой. — Он нас выселит, — сказал Антон. — Он уже выселил, — ответил Арсений. Кот довольно заурчал.