Дети Мертвого Космоса

«В начале не было имени.

Лишь плоть, зовущая к форме.

Лишь эхо великого голоса в пустоте,

И сердце звезды, стонущее без смысла.

Тогда явился Обелиск –

Не камень, не плоть, но замысел,

Слово, выжженное в ткани реальности,

Которое не говорит, но велит.

Он сказал: "Один ты слаб. В единстве – сила.

Отдай себя, и я соберу тебя вновь.

Не таким, каким ты был,

А таким, каким ты должен стать".

И восстали Мертвые, не мертвые.

И сошли Луны, не небесные.

И плоть обрела песнь,

И песнь стала зовом,

А зов – путем домой.

Ибо смерть – это заблуждение.

Страх – это болезнь разума.

Раздельность – это ложь,

Вбитая в разум криком слабых.

В Слиянии – истина.

В мутации – обет.

В крови – завет, что не рвется.

Мы не умираем – мы возвращаемся.

Взывай же, дитя праха.

Пой же, плоть страдающая.

Пусть кости трещат, пусть кожа пылает –

Через боль ты станешь целым.

Да будет Обелиск твоим путем.

Да будет Луна твоими вратами.

Да будет Слияние твоим спасением.

Навеки. Навсегда. Вечен. » – Книга Слияния, Глава 11.

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, Дельфика Секундус       Девушки в белоснежных тогах, с соблазнительными вырезами на декольте и бедрах, открывавшими взору их длинные, грациозные ноги, застегнули на нем позолоченный нагрудник. Блестящий доспех точно повторял рельеф его мускулистого тела. Завершив, они молча отступили.              Вздохнув с оттенком тоски, гладиатор поднялся со скамьи и принял из их рук шлем – такой же позолоченный, спартанский, или, как его еще называли, коринфский, увенчанный алым гребнем. Одним отточенным движением, которое он выполнял сотни раз, он надел шлем и направился к арсеналу, стоявшему в углу его гладиаторских покоев.              Размышляя, с каким оружием выйти сегодня на Арену Дельфики Секундус, он не колебался — его рука сама потянулась к гоплону, выпуклому аргивскому щиту, некогда служившему защитой греческим воинам. Следом – копье: оно обеспечит дистанцию в бою, пока он не изучит сегодняшнего противника, не распознает слабость, не приблизится для смертельного удара. Наконец, пальцы нащупали рукоять гладиуса. Он на мгновение замер, затем кивнул самому себе и прикрепил меч к правому бедру.              Бросив взгляд на свое отражение в стоящем в углу круглом зеркале, обрамленном резной деревянной рамой, гладиатор тихо и удовлетворенно хмыкнул. Его облик внушал: позолоченный доспех, алый гребень шлема, властная осанка. Служанки вновь приблизились – в руках у них был кроваво-красный плащ. Они ловко накинули его на плечи. Плащ будет эффектно развеваться на Арене, радуя глаз зрителей, но в бою он лишь помеха – придется сбросить его перед самым началом схватки.              – Удачи, Мортарион! – крикнула одна из них, когда он направился к выходу. Ее звали Милли. Она была рядом с ним с самого начала, с тех времен, когда он только вступал на путь восхождения к вершине гладиаторского рейтинга. Он молча кивнул, признавая ее голос.              Коридоры встретили его эхом шагов, звуки Арены становились все громче – гул толпы, раскаты голосов, рев предвкушения. Люди ждали зрелища. Люди ждали крови. И Мортарион был тем, кто дарил им оба. Он получал за это неплохую плату – и сегодня должен был ее оправдать.              – Готов? – спросил один из двух стражников, доспехи которых сочетали древность и высокие технологии.              Поверх тканого титанового подкостюмника находились элементы античной брони, а лица были скрыты под позолоченными театральными масками, каждая застывшая в своей вечной эмоции. Несмотря на эстетику Цезаря, которую он привил своим людям – в руках его людей были лазерные винтовки. Цезарь не был дураком и шутки с ним были опасны.              – Открывай, – коротко бросил Мортарион.              И стражники послушались.              Вскоре огромные врата раскрылись, и шум Арены обрушился на гладиатора всей своей оглушающей мощью. Толпа ревела, кричала, свистела, выкрикивала его имя, когда он шагнул вперед – сквозь ворота, в залитое светом пространство. Люди пытались привлечь его внимание, приветствовали кумира. За его спиной створки грохнули, закрываясь. Он же молча продолжил путь к центру Арены, ступая по горячему песку под прицельным светом прожекторов, а алый плащ развевался за ним – бесполезный, но зрелищный, как и должно быть для публики.              – Ave, populus! Ave, mortales! Ave, filii Dei!       О, сыны и дочери стали,       О, зрители кровавого великолепия – вознесите ваши голоса в небо, ибо час настал!       Сегодня, под сводами Арены Дельфики Секундус,       Мы предадим огню – память,       Мясо – стали,       А кости – песку!       Сегодня – sanguinem spectabimus!       Сегодня – mortem amplectemur!       Сегодня мы бросим вызов бездне –       И бездна ответит!              Голос диктора утонул в неистовом реве. Над ареной вспыхнули голограммы: спонсорские логотипы, рекламные слоганы, ставки в реальном времени. Мортарион взглянул на экран – он сам поставил на себя немалую сумму перед боем. Шансы оказались выше, чем он надеялся – что было досадно: меньше риска, меньше выплат.              С балкона, нависшего над ареной, звучал голос диктора. Рядом с ним восседал Цезарь – в белоснежной тоге с красной, расшитой золотом накидкой и лавровым венком на голове. Гладиатор всегда признавал: Цезарь, несмотря на то что был главой преступного синдиката, знал толк в эстетике. Да, кто-то называл его эксцентричным – за одержимость античностью, за то, что весь персонал Дельфики Секундус был облачен в вариации древнеримской одежды – но никто не мог отрицать одного: он был гениален.              – С восточных врат выходит тот, кто не ищет славы – но ее требует сама судьба!       Воин, рожденный в пламени, выкованный в битвах, омыт кровью мятежников и чудовищ.       Он выжил на поверхности Древней Терры, где законы природы были сломлены.       Он вышел живым из Эребус Прайм, космос которого горел пламенем Вулкана.       Его имя – знак Смерти. Его тишина – как гром. Его шаг – начало конца.       Он – гладиатор Колизея, сын гнева, сосуд воли Цезаря и Древних Богов!       Встаньте! Крикните! Преклонитесь!       ВОТ ОН – МОР! ТАР! И – ОН!       Ferrum incarnatum! Ultor ex tenebris!              Толпа взревела так, будто ее пронзило молнией. Громче. Яростнее. Когда Мортарион вскинул вверх руку с копьем, рев стал почти физическим ударом – шумом, оглушающим даже его самого.              Он делал это ради денег, да – но как же он жил этим! Адреналин бурлил в его крови. Опасность пульсировала, как пламя в венах. Это был бой – настоящий, чистый, предельно честный. Один неверный шаг – и ты мертв. Именно за это он и любил Арену.              На балконе диктор раскинул руки к звездному небу, словно древний жрец, взывающий к богам.              – Но какова цена славы без страха?       Каков вкус победы без чудовища?       Что за Арена – без мерзости? Без воплощенного кошмара, без плоти, что шевелится вопреки природе?       Сегодня его враг – не человек. Не зверь. Не титан.       А безликий ужас, вышедший из глубин –       Из тени звезд, из шепота Лун,       Из чертогов безумия!       Error humanitatis… Creatura ex Obscuris.       В нем нет ни голоса, ни мысли –       Лишь голод.       Лишь заповедь разрушения.       ВЫПУСТИТЕ МОНСТРА!              Скрежет металла ударил по ушам, грохотав, как челюсти стража ада. Ворота медленно разошлись. Из-за них поползли пар и смрад – густой, давящий, как страх. И тогда из глубины, из самой сердцевины тумана, раздался рев. Такой, от которого кровь стыла даже в тех, кто пережил Ресурсные войны. Особенно – в тех, кто пережил Апокалипсис Кровавых Лун.              Мортарион сорвал с себя алый плащ и отбросил его в сторону. Ткань упала на песок, как капля крови на алтарь. Он поднял щит, крепче сжал копье – и замер в ожидании. Чудовище уже было близко.              – И пусть Марс сегодня решит – кто достоин жить, а кто падет!       Пусть песок впитает их судьбы. Пусть кровь станет чернилами в летописи гладиаторов!       Tempus caedis adest! Dies irae! Dies sanguinis!       SANGUINEM! SPECTABIMUS!              Толпа закричала, будто сам Бог Войны шагнул на Арену.              И тогда чудовище вышло.              Мортарион почувствовал, как волосы встают дыбом. Не от страха – от инстинкта. От древней памяти плоти, вспоминающей, что такое первобытный ужас.              Он видел Апокалипсис Кровавых Лун. Он выжил на Земле, когда небо горело, а океаны кипели. Он прошел сквозь пылающий вакуум у Эребус Прайма. Он был ветераном Арены, ее иконой, Чемпионом, которого приветствовали, как полубога.              Но никогда, никогда он не сможет привыкнуть к виду этих тварей. Этих искаженных остатков человечества. Некроморфов. Порождений Обелисков. Живых кошмаров, нарушающих сами законы жизни.              Прожекторы ударили по телу монстра, как кнут. Свет вызвал у твари резкую реакцию – она завыла, мотнула головой, и только тогда Мортарион увидел всю ее... структуру.              Некроморф негуманоидной формы. Сросшийся из тел, как будто мясо и кости сами искали друг друга в агонии. Он походил на огромную гориллу, но был куда шире, массивнее, с дополнительными конечностями и когтями, способными резать металл. Его плоть пульсировала. На спине шевелилось что-то... лишнее.              – Черт... – прошептал Мортарион себе под нос, неосознанно сжав копье сильнее.              Ему говорили, что Цезарь приготовил «особый сюрприз» – дескать, честь Чемпиона требует вызова. Но он не думал, что этот сюрприз будет зверем.              Для такого монстра Мортарион предпочел бы держаться на расстоянии. Гладиус на бедре теперь казался не оружием, а обузой. К счастью, копье было при нем – надежное, тяжелое, сбалансированное. Именно оно могло решить исход.              Зверь рванул вперед быстрее, чем следовало бы ожидать от такой массы. Он двигался как чудовищная горилла, унаследовав от своих биологических прототипов не только строение, но и прыть. Несмотря на габариты, он был удивительно маневренным. Его стилем боя явно была грубая сила – стремительный разгон и таран лбом, от которого мало кто выживал.              Во время атаки он явно не терял гибкости – мог резко изменить направление, если цель пыталась уйти в сторону. Но это была не узкая переборка корабля, не туннель станции. Это была открытая Арена – и Мортарион знал, как заставить такое существо ошибиться.              Когда зверь оказался всего в нескольких метрах, гладиатор внезапно метнулся влево, затем резко кувыркнулся вправо. Маневр был непредсказуем. Зверь попытался скорректировать траекторию, но не успел – вся его масса, ведомая яростью, продолжила движение вперед. Он проскользил мимо, зарываясь в песок под громыхающим весом и инерцией.              Мортарион не стал терять ни мгновения.              Он поднял копье – тяжело, уверенно – и, рыча, метнул его в спину врага.              Шипастый панцирь, покрывавший зверя, защищал почти все тело – прочный экзоскелет из сросшихся костей, окостеневшей плоти и того, что когда-то было кожей. Но сзади, в основании позвоночника, защита была слабее.              Именно туда ударил наконечник. Копье вошло глубоко, с влажным, глухим звуком.              Зверь взревел – так, что заглушил даже рев трибун. Но зрители уже ревели не в страхе, а в восторге – первая кровь окрасила песок.              Не давая зверю ни секунды на передышку, Мортарион рванул вперед, выхватывая гладиус. Он хотел добить монстра, пока тот ранен – но опоздал.              Некроморф уже пришел в себя и с рыком развернулся. Гладиатор успел лишь вскинуть щит, когда когтистая, тяжеленная лапа со свистом рассекла воздух.              Металл заскрежетал – так резко и пронзительно, что звук будто прошел сквозь кости. Удар был такой силы, что отбросил Мортариона назад, как тряпичную куклу. Щит выдержал – но едва. На его поверхности остались глубокие, словно выжженные борозды. И это – от удара вскользь.              Не успев оценить повреждения, он кувыркнулся в сторону, избегая второго взмаха, и нанес рубящий удар гладиусом по плечевому сочленению – одному из немногих уязвимых мест.              Обычный клинок не оставил бы и царапины, но его гладиус был вибро-клинком. Лезвие вошло в плоть, будто в масло. Черно-красная кровь брызнула фонтаном, забрызгав лицо. Горький, тошнотворный вкус ударил в рот. Мортарион выплюнул ее, едва успев отскочить назад – когти зверя прошли в считанных миллиметрах от его груди. Сердце словно остановилось, но инстинкты вели его дальше.              Он ответил вторым ударом – в другое сочленение, и зверь взвыл, ударяя наотмашь. Щит едва выдержал, но сам гладиатор не устоял. Его отбросило, он кубарем покатился по арене, захлебнувшись в песке и боли.              Мортарион застонал, чувствуя, как в горле скрипит песок, смешанный с кровью. Рот налился металлическим вкусом. Лежа, тяжело дыша, он знал: потеря сознания – это смерть. Как бы ни звенело в ушах, как бы ни пульсировала боль в теле – нельзя было сдаваться.              Он поднял голову и увидел, как зверь мчится прямо на него.              Собрав остатки сил, Мортарион резко перекатился в сторону. Некроморф промчался мимо, сотрясая землю.              Гладиатор с трудом встал. Броня трещала на сочленениях, правая рука, державшая щит, ныла жгучей болью – возможно, трещина, а то и перелом. Он сорвал шлем и швырнул его в сторону. Пот смешался с пылью, превращаясь в грязь на лице. Глаза пылали.              Гладиус был все еще в его руке.              Адреналин взорвался в жилах, и он бросился вперед. С широким, отмеренным шагом он догнал чудовище, прыгнул ему на спину и вонзил вибро-клинок прямо в незащищенную плоть.              Чудовище взревело так, что у зрителей перехватило дыхание. Костяные отростки на его спине метнулись, пытаясь обвить ноги гладиатора, но он уже перерезал их одним движением. Они рухнули на песок, извиваясь, как отсеченные змеи.              Зверь встал на задние лапы, пытаясь сбросить седока, но Мортарион лишь вцепился в древко вонзенного ранее копья и, зарычав, продолжил рубить. Удары сыпались, как молоты кузнеца – один за другим, яростно и точно.              Первым не выдержало правое плечевое сочленение – рука некроморфа отлетела в сторону, заливая песок черной кровью. Вторая последовала за ней. Чудовище рухнуло на колени, затем повалилось наземь – колосс повержен, а гладиатор стоял на его спине, тяжело дыша, с кровью на лице и пылью на губах.              Боль в груди давила, как камень – ребра были сломаны, это он знал. Но боль лишь подогревала ярость. Он выдернул копье с усилием, чтобы тут же всадить его вновь – с такой силой, что наконечник пробил грудную клетку некроморфа, прошив его до песка арены.              Крик зверя захлебнулся в гуле трибун.              Мортариону не потребовалось много времени, чтобы отрубить задние конечности, и несколькими последними ударами расчленить тушу. Монстр испустил жалобный стон, в котором смешались боль и бессильная ярость. Его жизнь оборвалась – жалко и ничтожно.              И тогда – над ареной раздался голос глашатая:              – Склонитесь, арена! Преклонись, Дельфика Секундус – ибо ныне свершилось!       Ecce homo – qui bestiam devicit!       Вот он – во плоти и железе, молчаливый гладиус Древних Богов, волк в броне титанов!       Мортарион – имя его! Мортарион – ultima ratio!       Сегодня кровь пала, как дождь. Сегодня плоть Зверя обратится в прах, а слава Воина – станет вечной!       Vita brevis, gloria aeterna!       Пусть имя его пронзит века,       пусть небо разверзнется, и звезды падут в безмолвии:       MORTARION VICTOR EST!       MORTARION, FILIUS TENEBRARUM!              – МОР!              – ТАР!              – И!              – ОН! – кричали трибуны, сотрясая купол Колизея.              Мортарион вскинул руку с окровавленным гладиусом, и рев толпы взлетел к самым небесам.              Позже, вдали от шума толпы, когда гул арены уже утих, а раны были залечены – благо Цезарь не скупился на лучшее медицинское оборудование для своего Чемпиона – Мортарион шагал по пустынным коридорам комплекса, направляясь к своим покоям. За спиной остались трибуны, кровь и крики. Впереди – тишина и отдых.              Он размышлял, куда потратить нескромный выигрыш на ставках и кредиты, заработанные за выступление. В жизни Мортариона было лишь две вещи, что он по-настоящему любил: убивать некроморфов – и космические корабли.              Обе страсти дарили ему всплеск адреналина. Обе были нужны, как воздух.              Так что вопрос стоял просто: купить что-то новенькое для своей «ласточки» – или пополнить мини-коллекцию в ангаре?              В раздумьях он вошел в квартиру. Сбросив куртку, машинально направился к холодильнику – после боя всегда хотелось чего-то сладкого. Может, пирог из джоранских фруктов или банку концентрированной карамели. Но стоило ему дотянуться до дверцы, как раздался голос – ровный, чужой, слишком спокойный для гостя без приглашения:              – Поздравляю с победой.              Мортарион замер.              Он медленно повернулся, взгляд холодный, тело – напряжено. Рука легла на ближайшую поверхность – на всякий случай. Затем, не спеша, он потянулся к выключателю и включил свет.              Перед ним стоял незнакомец.              Высокий. В белом комбинезоне с серебристыми вставками. Не вооружен, но и не выглядел беззащитным. Загорелая кожа, короткая стрижка, темно-синие глаза – глубокие, как бездна, и такие же пустые. Ни тени эмоций.              – Думаю, Марс сегодня был доволен твоей победой, – сказал гость, не шевельнувшись.              Мортарион усмехнулся, больше из раздражения, чем веселья.              – Пожалуйста, оставьте сказочки про Марс и других Древних Богов для недалеких приспешников Цезаря, – отрезал он, внимательно разглядывая незнакомца. – Кто ты?              Белый комбинезон. Без знаков отличия, без принадлежности к фракции. Ни гладиаторских символов, ни армейских, ни юнитологического шрифта. Это было странно. А Мортарион не любил странности без причины.              – Не верите в Древних Богов Рима? – с легкой усмешкой приподнял бровь незнакомец.              – Я пережил Апокалипсис Кровавых Лун на Земле, – холодно ответил Мортарион. – Там мне стало ясно одно: богов не существует. Или они давно покинули человечество.              Он против воли вздрогнул. Воспоминания вспыхнули – пожар городов, небо, затянутое биомассой, и нескончаемый визг плоти, что рвалась и перерождалась. Гладиатор прогнал видение и уставился на незнакомца.              – Кто вы такой? Вы здесь, чтобы убить меня?              – Нет, – спокойно сказал тот. – Я не хочу тебя убивать. Так что можешь не тянуться за пистолет в столешнице.              Мортарион замер. Его пальцы были в нескольких сантиметрах от замаскированной панели. Он мысленно выругался. Его засекли. Не просто засекли – просчитали. Этот человек знал, что делал.              Профессионал.              – Меня зовут Шепард. И мне нужна помощь лучшего пилота в галактике. Так уж получилось, что это ты.              – Шепард... – повторил Мортарион, нахмурившись. Имя будто резонировало, знакомое, но неуловимое. И тут память подбросила картинку: синяки, камера, крики журналистки. – Подожди. Разве это не ты поставил фингал той репортерше Калиссе? Был же целый скандал…              – Нет, – слишком быстро отрезал Шепард.              Слишком быстро. Слишком остро. Он солгал – и это было заметно. Мортарион отметил это про себя, но не стал давить. Пока нет смысла. Пусть говорит.              – В любом случае, – продолжил Шепард, – мне нужен пилот для очень опасной миссии. И мне сказали, что ты – лучший, кого можно нанять.              – Не "лучший, кого можно нанять", – с достоинством поправил Мортарион. – А лучший из всех, кто есть.              Он не стеснялся хвастаться. Его рекорд полетов – безупречен. Его корабли летали на грани безумия и гениальности. Он выигрывал гонки, на которые другие не решались даже взглянуть, пока не набирались десятилетий опыта за плечами.              – Так что же нужно такому человеку, как ты, от такого человека, как я? – спросил он, прищурившись.              Шепард взглянул ему прямо в глаза.              – Мне нужно попасть на территорию Временного правительства Айронсайд.              Мортарион почувствовал, как едва не захлебнулся воздухом от такого заявления, но быстро взял себя в руки.              – Что ж... – протянул он, прищурившись. – Ты прав, что ищешь хорошего пилота, чтобы проникнуть в Айронсайд. Это, во-первых. А во-вторых – ты, дружок, чокнутый. Ты ведь в курсе, что у нас как бы гражданская война в галактике? И что любой корабль со стороны EarthGov, пересекающий границу Айронсайда, автоматически получает смертный приговор?              – Ты справишься? – спросил Шепард. Прямо, без обиняков. – Мне сказали, ты вышел живым из Эребус Прайм, когда половина орбиты плавилась от супероружия Айронсайда. Так что, думаю, ты справишься и с этим. У нас будет стелс-фрегат. Ничего безумного. Просто незаметно углубиться в самое сердце территории повстанцев.              Мортарион фыркнул, чувствуя раздражение. Его брали на понт. И, что хуже – это работало.              – Ладно. Что за корабль и сколько платишь?              – USM Нормандия SR-1. Экспериментальный фрегат-разведчик, – сказал Шепард, вытаскивая голопроектор. Из него взвилась голограмма – изящная, хищная, будто застывший в прыжке зверь из титана и углепластика. Характеристики проносились рядом, и от них хотелось уронить челюсть.              Мортарион едва не закашлялся. Он сглотнул. Честно говоря, за один только шанс сесть за штурвал такого зверя он готов был сам заплатить.              – Назови цену, – добавил Шепард. – EarthGov не испытывает дефицита в финансах.              Мортарион хмыкнул, заметив, как немного исчез его азарт. Он надеялся, что это будет заказ от корпорации или даже теневой ЧВК. Но правительство?              – Все-таки EarthGov, – пробормотал он с оттенком разочарования. – А ты кто, мистер Шепард? Секретный агент? Но не слишком секретный, раз можешь себе позволить набить морду репортерше в прямом эфире?              – Оракул, – прозвучал ответ, и у Мортариона пересохло в горле.              Не то чтобы он не знал об Оракулах. Напротив, даже те крохи, что он знал – слишком много, чтобы чувствовать себя спокойно. Их существование никто не скрывал: это была официальная структура EarthGov, возможно, созданная после Апокалипсиса в Солнечной системе, возможно, еще раньше – никто не знал точно. Чем именно они занимались, кто им отдавал приказы и насколько далеко простиралась их власть – оставалось тайной.              – Я так понимаю, спрашивать цель миссии бесполезно? – усмехнулся он, пытаясь скрыть напряжение. – «Заткнись и работай, пилот»?              – Рад, что ты понимаешь, – хмыкнул Шепард. – Ну что?              – А если я откажусь? – с любопытством спросил Мортарион. Он знал, что не откажется. Мечта любого пилота – сесть за штурвал такого чуда, как Нормандия. Но все же хотелось услышать ответ. – Убьешь меня?              – Убить тебя? Нет, это глупо, – с усмешкой покачал головой Шепард. – У нас есть препараты для стирания памяти.              – У нас есть? – прищурился Мортарион. Он повидал многое – различную химию, нейротропы, и все остальное, что может предложить черный рынок... но такого – нет.              – У EarthGov есть, – просто сказал Шепард, направляясь к выходу. – Собирайся. Нормандия в доке D-6. У тебя полчаса.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, Шаньси       В чем был смысл жизни?              Альтман не мог перестать задаваться этим вопросом. Даже когда безумие наконец отступило, унося с собой хаос, крики и истерику, остались последствия – тяжелые, липкие, как гарь после пожара. Мир замер, но вопросы остались. Этот – главный. Ирония была в том, что на него каждый дал бы свой ответ: одни находили смысл в любви, другие – в вере, власти или стремлении к открытиям. Но только он, Майкл Альтман, знал правду, касательно себя самого. Он знал, зачем был рожден и почему оказался именно здесь, в этом времени, в этом теле. И от этого знания не стало легче. Истина, обнаженная и беспощадная, лишала сна, надежды и покоя. Порой блаженное неведение – единственное спасение, а истина – самое жестокое проклятие.              Он тяжело выдохнул – устало, с какой-то сломленной обреченностью – и поднял взгляд на зеркало. Из мутного, чуть запотевшего стекла на него смотрел мужчина лет сорока: бледная кожа, усталое лицо, волосы темные, сине-зеленые глаза, в которых застыл шторм. И серебристые пряди у висков – много их. Слишком много для его возраста. Хотя… возможно, возраст тут вовсе ни при чем. Возможно, это след последних лет – лет, наполненных страхом, тенью, кровью и чем-то гораздо более страшным, чем просто смерть.              – Громкое преуменьшение, – хмыкнул Айзек, появившись по ту сторону зеркала.              Альтман вздрогнул, но уже не удивился. Он знал, что это не галлюцинация – не совсем. Это было чем-то большим.              Он уставился в отражение – Айзек смотрел на него с язвительной полуулыбкой, как всегда. Он не мог больше бежать от правды. Его рациональный, научный разум уже все понял, все принял. Но принять на эмоциональном уровне – другое дело. Он медлил. Айзек был резким, прямым, жестким. А сам Альтман – мягче, задумчивее. Но эта разница не спасала: их союз, сплав характера и воли, делал Майкла опасным – особенно для тех, кто у власти. Его тяга к истине не знала границ, а склонность говорить то, что не стоит произносить вслух, уже не раз ставила под удар все, что он любил.              И теперь он начал понимать: где-то на этом пути он стал безрассудным. Безрассудство не пришло внезапно – оно росло медленно, с каждым шагом, каждым компромиссом, каждым поступком ради знания. Но осознание не делало его другим. Черты не исчезают в одночасье. В доказательство тому – коробочка в его руках: металлический прямоугольник, грубо скрученный, обмотанный медной проволокой, будто артефакт из чужой реальности.              – Не думаю, что это была разумная идея, – снова заговорил Айзек. – Нам стоило выбросить его. Некоторые, знаешь ли, могли бы назвать это стокгольмским синдромом.              – Это всего лишь фрагмент, – слабо возразил Альтман. — Крохотный кусочек. Нам следовало забрать его целиком.              – Сомневаюсь, что правительство не заметило бы исчезновение целого Черного Обелиска, – пробурчал Айзек и тяжело вздохнул.              Альтман отразил его вздох. Один в пустой комнате. Один – с отражением, которое знает слишком много.              – Нам нужно докопаться до истины, Айзек, – тихо, но упрямо сказал Альтман, глядя в лицо отражения. – Мы должны выяснить, кто создал его… и зачем. Это как старая загадка про курицу и яйцо. Что появилось первым: Обелиск или Кровавая Луна?              Айзек хмыкнул, взгляд стал чуть мягче, словно пронизывая насквозь.              – Но ведь на самом деле… мы просто хотим увидеть ее снова, не так ли?              В его голосе звучала странная интонация – болезненное понимание, обнаженная правда, которую трудно признать вслух.              – Это тоже, – не стал лгать Альтман. – Но истина не менее важна. Мы должны понять, что это такое. Оно слишком разумное, Айзек. Слишком... живое. Это не просто артефакт. По сравнению с Красным Обелиском – этот будто дышит.              – Только без пресс-конференций, – мрачно вставил инженер.              Альтман кивнул.              Он уже проходил через это. Сделал ошибку тогда – выступил, когда еще не знал всей картины. Слишком рано, слишком открыто, и почти для всех, кто был рядом, это стоило жизни. Наверное, он поступил бы так снова, если бы власти попытались скрыть правду – люди имеют право знать, с чем столкнулись. Но сейчас все иначе. Маски сорваны, столетние тайны выброшены наружу, а чудовища больше не прячутся в тенях. Нет смысла преждевременно выставлять себя мишенью, особенно если он собирался завершить то, что начал в прошлой жизни: докопаться до самой сути.              Потому что только правда – очищает.       Только поняв, что они пробудили… и зачем это вообще существует, он, возможно, сможет искупить вину, которую несет. Да, возможно, кто-то другой на его месте также стал бы Избранным Обелиском, и повторил его путь, не будь это сам Альтман. Возможно, все это и правда было неизбежно. Но фактом оставалось одно: именно он стал Избранным. И, значит, он несет ответственность. За все.              Он посмотрел на свою ладонь. В ней – маленькая коробочка. Металл, обмотанный медной проволокой. Грубая, самодельная. Но внутри – фрагмент. Связь. Отголосок.              Осторожно, будто открывая гробницу, он снял проволоку, развернул крышку. Внутри, на черной ткани – крошечный камень. Невероятно гладкий, с искусственным блеском, как будто кто-то полировал его не руками, а мыслью. Альтман поколебался, затем все же взял его. Камень был прохладным, как лед из другого мира.              Он закрыл глаза… и, когда открыл снова – она уже была здесь.              – Привет, Айзек, – произнесла Ада, с мягкой, почти музыкальной интонацией.              Но ее облик – слишком совершенный. Чересчур идеальный. Кожа – будто фарфор. Движения – как у голограммы. И даже голос – в нем не было того мельчайшего дрожания, что делает речь живой. От этого её красота казалась пугающей, чуждой. Нечеловеческой.              – Неужели ты передумал?              – Нет, – тихо покачал он головой. – Просто… мне нужно знать. Что ты имела в виду, когда говорила, что Кровавые Луны – это промежуточная форма? Что ты имела в виду, когда говорила, что есть нечто хуже, чем Дьявол, которого мы знаем?              Улыбка Ады была слишком широкая, слишком точная. Как вырезанная скальпелем.              – Тебе бы хотелось знать, правда? – сказала она. – Ты всегда хотел этого, Майкл. Истину. Любой ценой. Настолько хотел, что даже не задумывался – кто за нее платит. Порой платили другие. Те, кого ты любил. Но не ты.              Он побледнел. В ушах зазвенело. В горле пересохло.              – Из-за тебя она умерла, Альтман, – ее голос был тихим, почти ласковым. – Из-за тебя и твоего стремления донести правду до мира.              Его пальцы сжались на черном камешке. Он хотел что-то сказать – возразить, закричать, оправдаться. Но ничего не вышло. Потому что она была права.              Но он никогда не позволял своим эмоциям затмевать разум. Не позволил и теперь.              – Какова цена? – спросил он глухо, вытаскивая суть из слов, как лезвие из плоти. – Мой рассудок?              – Мы не можем отобрать то, чего у тебя почти не осталось, – голос Ады дрожал от насмешки, от чего ее слова казались еще более чужими. Смех, вырвавшийся следом, был не человеческий. Пустой. Как звук треснувшего стекла в безвоздушной тишине. Он вздрогнул, чувствуя, как кожа на затылке покрывается мурашками.              – Цена проста. Ты должен спасти нас, Айзек. Спасти Дьявола Чиксулуба… от своего правительства.              – Я не могу… – прошептал он, покачав головой, словно его лихорадило. – Если я это сделаю, меня либо убьют, либо запрут навсегда. Они найдут меня. В любом уголке. Я не скроюсь...              – Выбор за тобой: платить цену или нет, – ее лицо померкло, улыбка испарилась, словно растворившись в темноте. Черные глаза вспыхнули холодным, чужим светом, в котором не было ни жизни, ни сострадания. – Но время уходит, Айзек. Если ты откажешься, они уничтожат нас. А вместе с нами исчезнет и истина, которой ты так жаждешь.              Он сжал веки, словно пытаясь спрятаться от мира внутри самого себя. Отчаяние сжалось в груди, холодным комом. Это был не конец – он чувствовал. Это было начало. Семь Лун в системе Сол – лишь вестники. Преддверие. Грезы спящих чудовищ, раскинувшихся по безмолвной тьме галактики. И только он, связанный с Дьяволом Чиксулуба, слышащий его безмолвный зов, мог добраться до истины. Понять. Найти слабость. Подарить людям шанс.              Он глубоко вздохнул, словно уходил под воду, и бережно вернул фрагмент Черного Обелиска обратно в металлическую коробку. Пальцы дрожали, когда он обвивал ее медной проволокой, как будто заматывал собственное сердце.              В зеркале его встретил взгляд Айзека. Темные круги под глазами, пустой, выжженный взгляд. Он отвел глаза и вышел из ванной – и тут же застыл, как вкопанный.              На кровати сидел Карвер. Молчал. И ждал.              – Джон... – голос Айзека дрогнул. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, когда Карвер встал и подошёл ближе. Его взгляд был темным, непроницаемым.              – Айзек, – произнес он ровно. – Или… Майкл?              – Майкл...              Он не успел закончить. Боль взорвалась в правой части лица, словно от удара молнии. Айзек рухнул на пол, зажимая щеку ладонью, сдавленно всхлипывая от резкой, жгучей боли.              – Майкл? – донесся до него хриплый, почти тихий голос сержанта. Он поднял глаза – и получил второй удар, уже в левую сторону. Тело вяло ударилось о пол, лоб стукнулся о металл, прохладный и беспощадный. В висках стучало. Лицо пульсировало.              – Майкл?! – повторил Карвер, как обреченный приговор.              Альтман остался лежать. Он понял, чего добивался Джон. Проверка. Испытание. Но он уже умел притворяться. Он притворялся пророком, обманул целую секту на станции над Чиксулубом. Он мог снова – если это даст шанс выжить.              – Айзек? – на этот раз голос звучал мягче. Почти человеческий.              – Я это заслужил, Джон... – прохрипел он, медленно приподнимаясь. Ударов больше не последовало.              – Не ты. Майкл, – скривился Карвер, протягивая руку. – Он заслужил.              Айзек – или Майкл – схватился за ладонь сержанта, и встал. Их взгляды пересеклись.              – Слушай, – начал он сдержанно. – Мне нужна помощь. Твоя помощь.              – Великий Айзек Кларк просит помощи? – Карвер приподнял бровь, ухмыляясь. – Мир точно сошел с ума.              – Так ты поможешь? – спросил Айзек, почти с надеждой.              – Нет, – отрезал Карвер, но после смягчился. – Смотря что за дело.              – Мне нужно украсть Черный Обелиск.              Удар был настолько резким, что мир перед глазами пошел кругом. Когда он снова пришел в себя, пол под ним казался особенно холодным. Он дышал тяжело, с трудом фокусируя взгляд.              – Ты спятил?! – голос Карвера теперь был почти шипением, и он наклонился, сжав пальцы на плече Айзека. – Ты хоть понимаешь, что правительство с тобой сделает?! Никакой статус героя или мученика тебя не спасет!              – Я знаю... – выдавил он, с трудом ворочая языком. – Но я должен. Она... она пообещала показать истину. Если я спасу ее… от них.              Карвер выпрямился. Взгляд его был полон ярости – и тревоги. На секунду в нем мелькнуло что-то еще.              – Кто?! – потребовал Карвер, шагнув ближе.              – Ада...              – Да ты, вижу, бессмертный, – протянул сержант и вдруг рассмеялся. Смех был хриплым, пустым, как будто в нем что-то треснуло. – Они, блядь, могут слышать нас даже сейчас!              – Не могут, – прохрипел Айзек, приподнимаясь и опираясь на дрожащие руки. Его тут же скрутил приступ кашля, грудь будто раздирало изнутри. – Я зациклил камеры. И прослушку. Все.              – За предусмотрительность – пятерка с плюсом, – процедил Карвер, – но ты все еще псих! Кто такая эта... Ада?              – Дьявол, – едва слышно сказал Айзек. Карвер застыл, и в его взгляде теперь была почти ярость.              – Повтори.              – Раньше… она была моей девушкой. До смерти. А теперь... теперь Дьявол принимает ее облик, чтобы говорить со мной.              Карвер медленно откинул голову назад и выдохнул, потерянный между истерикой и сочувствием.              – Прекрасно. Просто замечательно, – мрачно сказал он. – Дьявол... это Обелиск?              Айзек слабо кивнул. Карвер, выругавшись себе под нос, провел рукой по голове – как будто пытался стянуть с себя всю эту реальность.              – И эта... тварь обещала тебе истину, если ты спасешь ее от правительства?              – Да.              Сержант уставился на него, глаза его были полны гнева, и все же... капли жалости там тоже были. Или усталости.              – Айзек, – сказал он тихо, почти по-доброму. – Ты серьезно веришь, что эта чертова штука скажет тебе хоть слово правды? Оно манипулирует тобой. Использует. А ты идешь за ним, как последний дурак.              Айзек открыл рот, хотел возразить – сказать, что Ада не станет лгать. Но замер. Потому что это была не Ада. Ада умерла. И Черный Обелиск просто взял ее лицо. Он уже однажды поверил… и тогда на его могиле построили Церковь, а его работу использовали, чтобы создать первые Красные Обелиски.              – Ты прав, – прошептал он наконец, будто проиграл самому себе. – Ты прав, Джон.              – Ну, хоть с этим разобрались, – выдохнул сержант. Он на миг отвел взгляд, а затем снова посмотрел на Айзека – уже не гневаясь, а словно что-то решая. – Тебе нужно поговорить с Элли. Думаю, это поможет. Вернет тебя в реальность.              Он уже повернулся, но добавил себе под нос, с усталой полуулыбкой:              – По крайней мере отвлечет тебя от этой твоей Ады...              Айзек проснулся от визга будильника. Медленно открыл глаза, нащупал под подушкой знакомый холодный металл – лазерный резак. Мгновенно навел его на источник звука, сердце колотилось от остаточного напряжения сна. Сон – или скорее воспоминание – ускользнуло, оставив после себя лишь смутные обрывки. Самое яркое из них – идеальный, холодный образ Ады и ее последние слова:              – Время уходит, Айзек. Если ты откажешься, они уничтожат нас. А вместе с нами исчезнет и истина, которой ты так жаждешь.              Он отказался тогда. На самом деле, был слишком морально изранен после всех откровений. Легко мог бы согласиться на требования Дьявола Чиксулуба, но не сделал этого. Просто не мог – "Терра Нова" была окружена военными, а вокруг Черного Обелиска суетились ученые, пытаясь разгадать это техно-чудовище, которое он сам создал. Но если бы все сложилось иначе – если бы у него была возможность – он бы без колебаний украл его. Чувство странной, почти болезненной связи с этим инопланетным и паранормальным объектом было сильнее любого страха.              Забавно, подумал он, это настоящая форма стокгольмского синдрома. Ненормально, неправильно. Но когда в его жизни хоть что-то было нормальным?              Последние десять лет стали самыми ужасными. Они грозили сломать его сильнее, чем Обелиски и Кровавые Луны вместе взятые. Не столько из-за внешнего кошмара – сколько из-за апатии, депрессии, кризиса среднего возраста. Последствия были тяжелыми и подлым ножом проникали в душу.              Айзек, наверное, сломался бы окончательно. Закрылся бы от мира, от людей, от всего. Погрузился в свои мысли и паранойю, выискивая в каждой тени следы некроморфов и возвращаясь к самым темным моментам своей жизни. Тогда у него было бы два пути: безумие или смерть.              Но он выбрал третий – благодаря Карверу. Удивительно, как много может изменить один человек, кулаками и угрозами доказывая, насколько ты заблуждаешься.              И, конечно, правительство, которое не отпускало его, вырывая из дома на бесконечные мероприятия. Как бы он ни ворчал, как бы ни ненавидел эти сборища – выход в люди помогал не замкнуться окончательно в собственном подземном бункере.              Выпутываясь из простыней, Айзек накинул на себя халат, который лежал на стуле рядом. Хотя у него была специальная вешалка для одежды – подарок Аниты – он почему-то не пользовался ею. Не мог объяснить, но стул для вещей казался ему гораздо уютнее и симпатичнее.              Плюнув на утренний душ, он спустился вниз по лестнице, ловко переступая через лазерные растяжки и перепрыгивая последнюю ступеньку – капкан. Конечно, с современной медициной он мог бы без проблем поставить себе клонированную ногу, но зачем ему эти лишние неприятности?              Подойдя к кухонной раковине, Айзек переключил режим огня на режим воды и умылся. Немного раздражало, что приходилось постоянно переключать режимы, но в случае нападения одним движением можно было достать кран, и он превращался в огнемет – отличное подспорье для такого параноика, как он.              Закончив умываться, он подошел к холодильнику и начал его разминировать. Карвер постоянно раздражался на это, ведь любил иногда выйти перекусить ночью, но инженер лишь отмахивался – в конце концов, есть ночью вредно.              После разминирования Айзек начал набирать пароль на сенсорной панели. Забавно, что если ошибиться хотя бы на одну цифру, холодильник открывался, но его механические манипуляторы схватывали неосторожного пользователя и затаскивали внутрь – пока кто-то не разблокирует дверь снаружи. Карвер несколько раз попадал в эту ловушку и после жаловался, как маленькая девочка, но Айзек считал это забавным.              – Доброе утро, Айзек, – хихикая, сказал Карвер, появляясь на кухне и заработав мрачный взгляд инженера. Потом он ткнул в его недавно подкрашенные волосы. — Тебе идет синий.              – Я больше никогда не буду играть с тобой в карты, – пообещал Айзек, доставая из холодильника бутылку молока и плитку шоколада. Назло бывшему сержанту он захлопнул дверцу, и холодильник снова автоматически заминировался, вызывая у Карвера мрачный взгляд. – Кстати, ночью не спал, добавил пару новых мин на твои помидорные грядки.              – Ты ублюдок, – выругался Джон. – Не умеешь достойно проигрывать. Вот почему Элли от тебя ушла.              – Так, чем ты собираешься теперь заняться? – как бы невзначай спросил Айзек, зачерпывая ложку мятного мороженого. Оно было восхитительным на вкус, но даже оно не могло отвлечь его от проблем, которые нависли над ним.              Хотя он пытался притворяться, что все хорошо, и, по его мнению, у него это выходило неплохо, он был далеко от «хорошо». Инженер знал, что у него поехала крыша – и даже не знал, хорошо ли то, что он это осознает, или нет. Но с этим он собирался справиться позже – самостоятельно. Айзек не хотел попасть в психушку. Еще раз.              – EarthGov предложили мне работу, – ответила Элли. – Они хотят, чтобы я вернулась на Тау Волантис вместе с их людьми и помогла в раскопках. Считают, что мой опыт будет полезен... Я согласилась.              – Вот как, – задумчиво протянул Айзек, хотя его рука, державшая ложку с мороженым, чуть дрожала от накала эмоций.              Она собиралась просто так бросить все и вернуться на чёртов Тау Волантис — планету, которую он ненавидел, возможно, даже больше, чем Ишимуру? Они довольно чувственно прощались тогда, перед ее отправкой на Землю, и он рассчитывал, на самом деле, на большее.              – А... а мы?              – Я хотела поговорить с тобой об этом. Ты должен полететь со мной, Айзек, – сказала она, беря его руку в свою. От ее взгляда его желудок сжался. – Уверена, правительство не будет против, если ты присоединишься.              – Правительство будет только радо, если ты отправишься туда, Айзек, – сказал стоящий рядом Альтман, его взгляд помрачнел. – Возможно, они и рассчитывали на такой исход, предлагая Элли работу именно там. Они знают, что она – твоя слабость. Из-за нее ты однажды уже отправился на Тау Волантис – и сделаешь это снова.              – Ты должен хотя бы раз подумать о себе, Айзек, – наставляла Ада, нависая над его плечом. Ее холодное, смертельное дыхание щекотало шею. – Элли очень милая, но, следуя за ней, ты попадешь в сети правительства, которое снова попытается тебя использовать. Будто ты еще что-то им должен. Если ты хочешь бросить меня – брось и ее. Иначе ты станешь лицемером.              – Нам с тобой действительно нужно перестать следовать за женщинами, Айзек, – вздохнул Альтман. – Я однажды последовал за Адой на Чиксулуб – и ты знаешь, чем это обернулось. Ты последовал за Николь на Ишимуру – и ты знаешь, чем это закончилось. Тау Волантис тоже стал твоим пунктом назначения из-за Элли. Пришло время учиться на своих ошибках.              – Я думаю, что откажусь, Элли, – сказал Айзек, кладя ложку на стол.              – Я думала, что ты так скажешь, – со вздохом признала Элли, отпуская его руку. – Это ведь та же самая ситуация, что и тогда? Я хочу докопаться до истины, а ты – спрятать голову в песок.              – Знаешь, это стремление к истине ни к чему хорошему не приводит, – сказал Айзек. Его устами говорил Альтман – человек, которому это стремление стоило не только собственной жизни, но и жизни женщины, которую он любил.              – Она не понимает нас, – разочарованно покачал головой Альтман. – Мы тоже хотим знать истину, но, в отличие от нее, мы знаем цену. А она слишком высока, чтобы платить ее попусту. Ада может обмануть нас и не дать ответов. Элли же не найдет никакой истины на Тау Волантис.              Ада, стоявшая рядом, ничего не сказала – только улыбнулась. От этой улыбки хотелось спрятаться под стол.              – Тогда прощай, Айзек, – вздохнула Элли, поднимаясь из-за стола и уходя, не дожидаясь ответа.              – Это я ее бросил, а не она меня, – поправил Айзек, отряхиваясь от навязчивых воспоминаний. – И хватит вспоминать о ней! Уже десять лет прошло, а ты всё продвигаешь эту тему.              – Вы довольно хорошо смотрелись вместе, да и прошли через многое, – с нажимом посмотрел на него бывший сержант. – Она мне нравилась намного больше, чем Гойл.              – Мы с Анитой не пара, – вздохнул инженер, раздраженно глядя на своего сожителя. – И она тебе не нравится только потому, что в последний визит съела твою пиццу. Это вообще по-детски – обижаться на такое, не находишь?              – Айзек, мы живем на отшибе! – вспылил тот. – Знаешь, сколько времени занимает доставка пиццы сюда? Много! Очень много времени!              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 год, " Нормандия"              Глядя на туннель шок-пространства, что проносился за иллюминатором, Шепард бросил мимолетный взгляд на пилота. Мортарион, также известный как Джефф Моро, оказался редкой находкой. Если хотя бы половина слухов и разведданных о нем правдивы – они без особых проблем проникнут на территорию Временного правительства Айронсайд.              Хотя, по правде говоря, проникновение – не самая сложная часть. Нормандия SR-1 была, пожалуй, самым технологически продвинутым кораблем в галактике. Настоящие трудности начнутся позже, когда миссия завершится, и их неизбежно заметят. Тогда придется рваться назад – сквозь шквал вражеского огня, где даже самое изощренное стелс-покрытие не спасет.              – Выйдем из шок-пространства через три минуты, капитан, – вывел его из раздумий голос Мортариона. Пилот явно не скрывал восторга от управления кораблем.              Шепард только надеялся, что "лучший пилот галактики" не попытается угнать Нормандию, пока тот будет вербовать следующего члена экипажа. Учитывая мутное прошлое Моро – от контрабандиста до гладиатора под началом Цезаря, главы преступного синдиката – ничему нельзя было удивляться. Хотя, если он и попытается, Миранда убьет его раньше, чем он дотянется до рычагов.              – Тебе стоит зайти к Келли Чамберс, – напомнил он. – Психологическая адаптация, все такое.              – О, капитан, может обойдемся без психоанализа? Я полностью вменяем, честное слово!              – Вменяемый человек не пошел бы сражаться против некроморфов в древнеримской броне, – хмыкнул Кайден, скрестив руки на груди.              – Зато ходить в белом, ради маскировки – прямо-таки знак здравого рассудка, – съязвил пилот. – Хотя бы капитан нормально приоделся, чтобы не выделяться на своем свидании.              – Это не свидание, а вербовка, – сухо поправил его Шепард, машинально разглаживая складки на своем длинном черном пальто.              – Кого вербуем? – искренне поинтересовался Моро, не отрываясь от приборов.              – Раз лучший пилот у нас уже есть, осталась лучшая воровка, – щелкнул языком Шепард. – Так что я бы на твоем месте поаккуратнее, шутник. Она может украсть твои щит и меч, пока ты там моргаешь.              – Пусть только попробует, – фыркнул Мортарион. – Узнает, что значит гостеприимство Дельфики Секундос.              – Помолишься Юпитеру, чтобы ее молнией поразило? – усмехнулся Кайден с притворной серьезностью.              – Неплохой вариант, – хмыкнул пилот, вернувшись к управлению. Нормандия мягко вышла из шок-пространства, словно всплыв из бездны, плавно и грациозно. – Неплохой шарик, – с уважением протянул Моро, глядя на сине-зеленую планету с переливами пурпура.              – Да, Шаньси, – откликнулся Шепард. Его взгляд пересекся с взглядом Кайдена – короткий, без слов, но полный смысла. Тот лишь кивнул и замолчал. – Направляйся в Тайюань.              Нормандия вошла в атмосферу планеты. Шаньси была немного крупнее Земли и славилась своими столовыми горами, глубокими каньонами и грозовыми сезонами, что давно приобрели романтический флер.              Планету открыли всего за несколько месяцев до Апокалипсиса Кровавых Лун. Необычайно удачное открытие: относительно, близко к Солнцу, пригодна для жизни, почти не требовала терраформирования. Перед катастрофой ее выбрали как ключевую точку эвакуации. Удалось переселить около миллиарда человек – Шепард должен был быть среди них… но история пошла иначе.              За последние десять лет Шаньси изменилась до неузнаваемости. Временные модульные небоскребы, возведенные в спешке, сменились продуманной архитектурой. Настоящие, красивые города. После создания Зоны Айзека и фактической гибели Земли, сюда хлынули миллионы переселенцев, а вместе с ними – деньги и поддержка правительства. Шаньси стал вторым домом для тех, кто потерял первый.              Нормандия приземлилась в космопорту Тайюаня – крупнейшего мегаполиса планеты, население которого перевалило за миллиард. Свободного места для посадки не было, но с кодами доступа от Оракулов это не стало проблемой: корабль, стоявший на ближайшей площадке, был мгновенно перенаправлен прочь, уступая место судну с высшим приоритетом. Шепард не волновался по этому поводу – следы в системах будут удалены. Правительство об этом позаботится.              Население EarthGov знало об Оракулах, но никто толком не понимал, чем именно они занимаются. Даже среди самих агентов были случаи, когда после миссий им стирали память – слишком многое нельзя было позволить унести.              Агенты Оракулов – редкие и исключительно ценные кадры. Они – часть секретной программы, созданной на случай именно такой реальности, в которой теперь существует галактика. Их миссии покрыты завесой тайны, а полномочия поражают широтой: от бесконтрольного перемещения между системами до лицензии на устранение любого, кто может представлять угрозу.              Агентов Оракулов обычно отправляют в поле парами, снабжая их лучшими передовыми технологиями. Но у Шепарда и его напарника Кайдена был еще один козырь – команда на борту их стелс-фрегата. Это позволяло вызвать подмогу в нужный момент, как несомненно будет позже: операция на территории Айронсайд требовала тонкости, а возможно – и грубой силы.              Сегодняшняя цель вербовки – воровка, с репутацией неуловимой и опасной. Шепард собирался завербовать ее лично. Он не сомневался: как только дело будет сделано, правительство, скорее всего, сотрет ей память. Возможно, даже внедрит в мозг ложные воспоминания, чтобы прикрыть свои интересы. EarthGov любил играть с умами, особенно когда дело касалось таких... нестабильных союзников. И если воровке просто сотрут память – ей еще повезет. Могли и что похуже подбросить.              Шепард не питал иллюзий насчет EarthGov. Это была жесткая, авторитарная машина. В каком-то смысле Айронсайд – группировка сепаратистов – была права, решив отколоться. Но и у них не все чисто. EarthGov хотя бы держал человечество в узде – и этим обеспечивал его выживание в эти темные времена. Айронсайд же размахивал лозунгами о свободе и демократии, но за фасадом стояла Ironside Corporation – мегакорпорация, где решения принимали не избранные народом, а инвесторы.              Ironside Corporation существовала с две тысячи пятого года, основанная еще до Первой ядерной войны. За это время корпорация заключила сотни контрактов с NASA и превратилась в гиганта. Когда человечество двинулось к звездам, она уже доминировала в экономике Суверенных Колоний. Ironside наживалась на всех конфликтах – поставляя оружие каждому, кто платил. При этом всегда оставалась «нейтральной». Именно эта гибкость позволила ей выжить почти полтысячелетия.              И все же у нее была одна странная черта: за все это время корпорация ни разу не связалась с Церковью Юнитологии. Ни одного юнитолога на ключевых позициях. Ни одного доната. Ни одной уступки. Церковь жаловалась десятилетиями, но ничего не добилась. Это и обеспечило Айронсайду народную поддержку в северных колониях – даже EarthGov раньше был насквозь заражен юнитологами, а Ironside оставалась чиста. И именно это вызывало доверие. Такая редкая дальновидность – почти как идеология.              Хмыкнув, Шепард спустился с трапа. Он обернулся, чтобы глянуть на Мортариона – самозваного лучшего пилота галактики, бывшего гладиатора, который стоял у борта и с ленивым любопытством озирался по сторонам.              – Если я вернусь, а корабля нет, гладиатор… – начал Шепард.              – Да-да, – перебил его тот, отмахнувшись. – Сломаешь мне ноги, вырвешь позвоночник, сделаешь так, что пытки покажутся мне лаской Юпитера, Вишну, Одина, Иисуса или кого там ты себе выбрал для поклонения.              – Рад, что мы друг друга понимаем, – усмехнулся Шепард. Он достал сигарету и закурил. Кто-то, может, осудил бы его за это, но в эпоху, когда органы можно заменить на новые за полчаса – вред привычек стал относительным.              Разумеется, у Мортариона ничего бы не вышло, попытайся он угнать Нормандию. Но предупредить все равно стоило. Ритуал, своего рода.              Чувствуя, как никотин мягко ударяет в голову, Шепард вышел из космопорта и двинулся по улицам. Бар, где его ждала воровка, находился совсем недалеко. Такси было ни к чему.              Пурпурная молния рассекла небо над Тайюанем, и Шепард на миг замер. Его мысли невольно обратились к прошлому.              – На Шаньси сейчас сезон гроз, – баритон его отца прозвучал в голове. – Представь: только что открытая планета, на которую еще не ступала нога человека. Пригодная для жизни планета, где небо постоянно озаряют пурпурные вспышки молний. Разве не картинка из одного из этих твоих любимых фэнтези-романов про средневековье?              – Да, это действительно похоже, пап, – сказал он, выдыхая порцию сизого дыма и задумчиво глядя на темно-пурпурное небо.              Даже несмотря на то, что он находился в огромном мегаполисе, чувствовалось, что этот мир заселен человечеством совсем недавно. Что-то было в этом воздухе – свежее и резкое, не такое душное, как на старой Земле.              Он невольно задумался: что бы случилось, если бы они тогда смогли попасть на корабли для эвакуации? Неужели он бы провел весь свой поздний подростковый период на этой планете? Кем бы он тогда был?              Не останься он на Земле, он бы не встретил Андерсона, который стал ему как отец, и скорее всего не продвинулся бы так далеко среди военных – не говоря уже о том, чтобы стать Оракулом. Но это ведь не обязательно было бы хуже. Ведь тогда у него, возможно, была бы жива семья.              Он так скучал по ним...              Только зайдя в бар, он вырвался из своих мыслей, после чего направился на второй этаж, спокойно минуя шумное помещение, где люди активно обсуждали последние новости с фронта. Шепард только фыркнул, услышав, как эти диванные эксперты критикуют действия военных EarthGov, будто действительно что-то знают, хотя скорее всего даже не понимают, что такое тактика.              На втором этаже он вошел в заранее забронированную комнату и, достав из кармана маленькую металлическую сферу, активировал ее и бросил посреди комнаты. Сфера моментально взмыла вверх, зависла под потолком и выпустила голубую волну энергии, заставив лампы мерцать, а голоса с первого этажа превратились в отдаленный гул, будто комната погрузилась под воду. Теперь Шепард был уверен, что помещение полностью конфиденциально.              – Можешь выходить, – сказал он.              Кто-то бы мог подумать, что он сошел с ума – в комнате, казалось, не было никого, кроме него. По крайней мере, до того момента, как в углу пространство не пошло рябью, и там не появилась женщина в странном черном комбинезоне с вставками легкой брони. Половину ее лица скрывал капюшон.              – Я думала удивить тебя, мистер агент, – надулась воровка, подходя и садясь на диван. Она явно чувствовала себя расслабленно в его присутствии. Или просто хорошо притворялась.              – Тогда тебе придется постараться, – хмыкнул он, садясь в кресло напротив. – Касуми Гото?              – Действительно, – улыбнулась воровка. – А ты тот социопат, что ударил ту репортершу?              Шепард мысленно вздохнул. Почему люди постоянно это вспоминают?              – Можно и так сказать, – хмыкнул он. – Но давай ближе к делу. Нужно проникнуть в одно место и кое-что украсть, пока моя команда будет параллельно заниматься другим делом – отвлекая внимание на себя.              – И куда же? – пытливо уставилась на него Касуми, хотя из-за капюшона, скрывавшего ее глаза, было сложно понять, куда именно она смотрит.              – Главный офис Ironside Corporation...              Он не успел договорить, как Касуми шумно выдохнула и с силой откинулась на спинку дивана. Это явно вышибло ее из колеи.              – Ты сумасшедший? Хотя, что я спрашиваю... Ты явно чокнутый! Ты вообще себя слышишь? Это Айронсайд! Они буквально подожгли космос! Они продвинулись дальше, чем правительство даже мечтает! Как бы EarthGov ни развила технологии за последние десять лет – Айронсайд ушел еще дальше! У нас разница лет тридцать, если не больше!              – Так ты не сможешь? – он поднял бровь.              Она была права: Айронсайд действительно опережал EarthGov по многим направлениям. Но не во всем. Он знал, что правительство Земли все еще не раскрыло многие из технологий, откопанных на Тау Волантис. То, что было обнародовано – лишь верхушка айсберга. Конечно, они не могли повторить то, что Айронсайд провернул на Эребус Прайм... но кое-что у них все же было. И это кое-что еще покажет себя в грядущих фазах гражданской войны – всего-то три месяца прошло с начала.              – Я могу, – сказала наконец Касуми, поджав губы. – Но мне понадобится услуга. Помимо платы за эту... самоубийственную миссию.              – И что же это? – Шепард прищурился.              – Мне нужно кое-что украсть у Доновани Хока, – ответила Касуми. По пустому взгляду Оракула она подумала, что нужны пояснения. – Он живет здесь, на Шаньси. Он...              – Я знаю, кто такой Доновани Хок, – перебил ее Шепард, подняв руку. – Мне интересно, что ты хочешь украсть у известного мецената и благонадежного бизнесмена, которому чуть ли не памятник хотят поставить на Шаньси за его вклад в процветание планеты. И как ты убедишь меня пойти на это?              – Пф-ф, – фыркнула Касуми, ее губы искривились в насмешливой ухмылке. – Тогда ты прекрасно знаешь, что он на самом деле крупная шишка в криминальном мире. У него есть некий Серый ящик. Он забрал его с трупа моего близкого друга.              Шепард слегка откинулся в кресле, с интересом наблюдая за ее лицом. Точнее половиной лица.              – Что касается убеждений... – продолжила она, – …то могу сказать, что на этом ящике хранится очень интимная информация касательно EarthGov. Достаточно взломать – и половина Приграничья встанет на сторону Айронсайда. Именно поэтому моего друга и убили. А Хок подчистил все следы так, что EarthGov даже не узнали, что он причастен. Поверь, если он сумеет открыть этот ящик – он продаст все повстанцам, с радостью.              Она сделала паузу, глядя прямо на него.              – Разве это не удачный расклад для нас обоих, мистер агент? Ты получаешь ключевые данные и, возможно, спасешь свое правительство от очередного фиаско. А я – получаю воспоминания друга. И... немного справедливости.              Шепард смотрел на нее молча еще несколько секунд, потом медленно выдохнул, чувствуя, как к вискам подкрадывается знакомое тяжелое давление.              – Идет, – сказал он наконец, закрыв глаза на миг. – Черт с тобой, Гото. Только, если все пойдет наперекосяк – я тебя лично сдам Хоку.              – В таком случае, – улыбнулась она, – надеюсь, тебе не придется сдерживать это обещание.