Дети Мертвого Космоса

«Слушайте, дети Отца, ибо открывается будущее.

Как в начале Отец низошел в Чиксулуб, дабы зажечь искру жизни,

так в конце Он вновь снизойдет, дабы собрать урожай плоти и разума.

От Отца – начало, к Отцу – конец.

И будет Знамение: Альтман, восставший из мертвых, явится в лице Айзека,

и смерть его станет жизнью, а страдание его станет искуплением.

Он есть Сын Падший, он есть Пастырь Вознесенный.

И когда глаза человечества отвергнут свет ложный,

тогда они узрят Истину, что плоть не их собственность, но дар Отца.

И тогда разделится галактика:

одни станут Единством, другие – прахом.

Единство пребудет, прах исчезнет.

И наступит День Последний, когда реки плоти сольются в одно море,

и мысли миллионов заговорят одним голосом.

И дети не будут более разобщены, ибо не будет «я», но лишь «мы».

Мы – плоть Отца. Мы – разум Единства.

И Альтман возглавит шествие человечества,

и приведет его к Обелиску, и там завершится Круг.

Ибо Падение было очищением, а Вознесение будет завершением.

Падение – начало, Вознесение – конец, но в Отце нет конца.

А все, кто отвергнут, познают мрак одиночества,

и будут стучать в двери Единства, но двери останутся закрыты.

И тогда их крик угаснет во тьме.

Нет ужаса большего, чем быть вне Единства.

Так говорит Отец через пророчество:

«Во плоти Я приду, во разуме Я пребуду,

и в день Вознесения не останется смерти».

Аминь Единству. Аминь Отцу. Аминь Вознесению», – Пророчество Вознесения.

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, Шаньси              У богатых свои причуды, как любят повторять в народе. Гюстав Зейн, владелец фармацевтической империи, был живым воплощением этой поговорки. Он не только соглашался с ней, но и находил в ней мрачное удовольствие, признаваясь себе в своих извращенных наклонностях с холодной откровенностью. Его душа, словно темный омут, скрывала желания, которые он с трудом сдерживал, но порой они вырывались наружу, оставляя за собой след из боли и страха. Его жертвы – чаще всего случайные любовницы, чьи лица или глаза в роковой момент казались ему слишком совершенными – редко ценили его "вдохновение". Их участь завершалась под безжалостным взглядом Леди Смерти, а их кровь иногда становилась невольным штрихом на холстах Зейна. Он, однако, искренне считал себя художником, а не маньяком – пускай и художником с весьма своеобразным взглядом на искусство.              Гюстав старался держать свои порывы в узде, особенно когда дело касалось невинных. Его прислуга – молчаливые тени, скользившие по роскошным коридорам его особняка – и верный дворецкий Пимен, чья преданность никогда не подвергались сомнению, наверняка были благодарны за эти моменты самообладания. Но контроль иногда ускользал, как песок сквозь пальцы, и тогда его мастерская превращалась в сцену кошмара, где краски смешивались с багровыми пятнами, а холсты хранили отпечатки его мрачной страсти.              Зейн родился с золотой ложкой во рту. Его семья владела многомиллиардной корпорацией, чьи лаборатории производили лекарства и химические соединения, спасавшие миллионы жизней – или, как шептались в тенях, разрушавшие их. Голод, холод, страх – эти слова были для него пустым звуком. В детстве он был избалованным мальчишкой, в юности – дерзким повесой, разбрасывавшимся деньгами направо и налево. Вечеринки в его пентхаусе, утопавшем в неоновом свете мегаполиса, были легендами: реки шампанского, запрещенные вещества, оглушающий ритм рок-н-ролла и бесконечные ночи, где завтрашний день казался мифом. Секс, наркотики и бунтарский дух – вот что составляло его молодость. Он был королем своего мира, где правила диктовал он сам.              Но однажды этот мир треснул, как тонкое стекло. Гюстав не мог точно вспомнить, чья это была идея – его или одного из его друзей, чьи лица теперь расплывались в памяти, словно акварель под дождем. В тот вечер они были пьяны, опьянены не только алкоголем, но и безудержной жаждой нового.              – Летим на Марс! – кто-то выкрикнул это, и идея, абсурдная и дерзкая, зажгла их глаза.              Марс манил своей репутацией: планета где самые шикарные казино, где днем и ночью сверкали огни игорных домов, а орбитальные верфи строили звездолеты, способные бороздить самые темные уголки галактики. Космический лифт, взмывавший от пыльной поверхности к звездам, был символом этого мира – перенаселенного, задыхающегося от кризиса ресурсов, но все еще ослепительно притягательного.              Сердце Гюстава Зейна до сих пор сжималось от воспоминаний о том роковом времени на Марсе, которое, словно безжалостный художник, добавило седых прядей в его некогда безупречно ухоженные волосы. Тогда, в дымке кутежа, он едва замечал происходящее вокруг. Под столом, в полумраке VIP-зала казино, его обслуживала какая-то блондинка, чье лицо в его памяти давно расплылось. В одной руке он держал стакан с виски, чей терпкий аромат смешивался с запахом дорогих сигар, а другой небрежно бросал фишки на покерный стол, стараясь проиграть как можно больше денег – просто ради забавы, ради того, чтобы почувствовать хоть что-то. Его друзья, такие же пьяные и бесшабашные, хохотали над очередной шуткой, и в тот момент Марс казался лишь очередной площадкой для их безудержного веселья.              Но веселье оборвалось, как натянутая струна. Началось все с беспорядков, о которых Гюстав узнал лишь краем уха, пока тасовал карты. В сеть просочилось разоблачение Церкви Юнитологии – культа, обещавшего своим последователям вознесение в некие "Небеса". Видео и документы, утекшие в публичное пространство, раскрыли ужасающую правду: вместо райского блаженства верующих ждала трансформация в нечто кошмарное – оживших мертвецов, словно из дешевого хоррора. Хуже того, Церковь обвиняли в чудовищных преступлениях: уничтожение станции Титан, унесшее миллионы жизней, заказные убийства, похищение тел, теракты и манипуляции кризисами на колониях, чтобы подчинить массы своей воле. Эти откровения стали искрой, которая подожгла порох общественного гнева.              Марс, и без того перенаселенный и балансирующий на грани хаоса, взорвался. Мирные протесты с плакатами и лозунгами быстро переросли в кровавую бойню. Храмы Юнитологии пылали, их священников вытаскивали из укрытий, вешали на фонарных столбах, разрывали на куски разъяренной толпой, жаждавшей возмездия. Гюстав, сидя за покерным столом, лишь раздраженно качал головой. Его не трогали ни судьба юнитологов, ни ярость толпы. Религия для него всегда была пустым звуком – поводом для язвительных шуток о глупости тех, кто тратил деньги на "ранги" в Церкви вместо девочек или очередной дозы красного льда, синтетического наркотика, популярного среди элиты. Он лишь злился, что его развлечения прервали.              Ситуация ухудшилась, когда власти объявили военное положение. Над Марсом зависли корабли EDF, их угловатые силуэты закрывали звезды, а улицы заполнили солдаты в белых ИКС-костюмах. Они подавляли бунты с холодной эффективностью, вводя комендантский час и блокируя все воздушное и космическое пространство. Никто не мог покинуть планету или прибыть на нее. Гюстав, привыкший решать любые проблемы деньгами, впервые почувствовал себя в ловушке.              Его раздражение росло: неужели из-за какого-то религиозного скандала он, Гюстав Зейн, должен торчать на этой проклятой некогда красной планете?              Оглядываясь назад, он понимал, что его худшим решением было проигнорировать комендантский час. В тот момент он был слишком пьян, слишком зол и слишком самоуверен, чтобы сидеть взаперти.              «Кто посмеет меня остановить?» – думал он, выскальзывая из своего люкса в сопровождении двух телохранителей, которых нанял скорее для статуса, чем из необходимости.              Он хотел лишь одного – добраться до космопорта и улететь на ближайшем шаттле, пока этот хаос не уляжется. Деньги, как он считал, могли открыть любые двери, даже в разгар кризиса.              Но Марс уже не был тем местом, где его деньги имели значение. Он не успел добраться до космопорта. Вместо шаттла его ждал карцер – холодная, тесная камера, пропахшая металлом и хлором.              А затем пришли Кровавые Луны – событие, о котором он не любил вспоминать даже спустя десять лет. Что-то необъяснимое, ужасающее, словно сама планета отверзла свои недра и выпустила кошмар на поверхность. То, что произошло в те дни, оставило в его душе незаживающий шрам. Его картины, его порывы, его кровь на холстах – все это родилось там, в багровом аду Марса, где он впервые узнал, что такое настоящий страх. Страх, от которого кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удары, грозя остановиться навсегда.              Голос Пимена, дрожащий от старости и беспокойства, вырвал Гюстава из плена воспоминаний, возвращая его в сумрачный особняк, где за окнами бушевал ливень.              – Мистер Зейн, вы действительно уверены, что не хотите укрыться в убежище? Вдруг инопланетяне начнут орбитальную бомбардировку? – в его тоне сквозила искренняя тревога, смешанная с привычной заботой, которую он питал к своему подопечному с самого детства.              Старина Пимен, дворецкий семьи Зейн, был для Гюстава больше, чем просто слуга. Он был словно дед, которого у Гюстава никогда не было: ворчливый, но бесконечно преданный, всегда прикрывавший его выходки перед родителями, даже когда те грозились лишить сына наследства за очередную эскападу. Пимен знал о Марсе. Знал о Кровавых Лунах, о том, как они сломали Гюстава, превратив его из беспечного гедониста в человека, чьи руки порой дрожали от воспоминаний, а глаза искали вдохновение в самых мрачных уголках души. И все же старик не отвернулся. Он оставался рядом, пытаясь удержать Гюстава от края пропасти, оберегая его репутацию и доброе имя корпорации, доставшейся ему после смерти родителей. Пимен не осуждал его новые "увлечения", но делал все, чтобы эти порывы искусства не вышли за стены особняка.              – Пимен, я благодарен тебе за заботу, – Гюстав склонил голову, и в его голосе промелькнула редкая теплота. – Но ты должен понимать, что нет убежища, достаточно глубокого, чтобы защитить нас, если пришельцы обладают оружием, сравнимым с нашим.              Он откинулся в кресле, задумчиво глядя на старика. Побег с планеты был бы логичным решением, но Гюстав сомневался, что инопланетный флот позволит кому-либо покинуть орбиту. Их сила была неизвестной, и именно эта неизвестность пугала больше всего. Если бы на их месте был Айронсайд, Гюстав знал бы, чего ожидать. Он мог бы использовать свое влияние, деньги, связи, чтобы купить себе безопасность. Но с пришельцами? Они были загадкой, и эта загадка будила в нем одновременно страх и нездоровое любопытство.              – Марта, дорогая, принеси мне немного мяса и кофе, а Пимену его любимый чай, – бросил он, обращаясь к служанке, которая заканчивала застилать его кровать.              Марта, молодая девушка с опущенными глазами, кивнула с привычной почтительностью и бесшумно удалилась. Гюстав указал Пимену на кресло напротив, и старик, хоть и с явной неохотой, присел, его руки нервно теребили край сюртука.              – Не переживай так сильно, Пимен, – продолжил Гюстав, стараясь придать голосу уверенность. – Я уверен, что мы переживем это вторжение, так и не увидев ни одного выстрела.              Его взгляд скользнул к окну, за которым ливень рисовал на стекле причудливые узоры. Гром гремел где-то совсем близко, а пурпурные молнии разрывали небо, создавая зрелище, от которого у Гюстава перехватывало дыхание. Эта буря, дикая и неукротимая, наводила на него меланхолию, тянула в сон, но он сопротивлялся. Пимен нуждался в нем – в его присутствии, в его спокойствии, пусть даже наигранном. Старик всегда был его якорем, и теперь Гюстав чувствовал, что должен отплатить тем же.              – Интересно, какого цвета их кровь, – пробормотал он, постукивая пальцами по полированному столу. Его глаза встретились с глазами Пимена, в которых читалось привычное неодобрение, но за ним скрывались смирение и забота. – Моим картинам не помешало бы немного больше красок. Скажем, дополнить красный зеленым.              Пимен слегка нахмурился, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.              – Думаю, в последующие годы вы найдете на рынке Ноктюрнала много красок от пришельцев, мистер Зейн. Возможно, даже живые образцы.              Гюстав усмехнулся, уловив в словах старика попытку подыграть.              – Да, свежая краска лучше всего, – кивнул он, погружаясь в свои мысли.              Он знал, что Пимен, возможно, был даже рад, что его одержимость может сместиться с человеческих "моделей" на пришельцев. Это, по крайней мере, не так сильно противоречило бы морали старика, которая, хоть и была гибкой, все же имела свои пределы. А Гюстав… он уже представлял, как новый цвет – зеленый, багровый или какой-то невообразимый – ляжет на его холсты, добавляя им жизни.              Гюстав замер, его взгляд, блуждавший по струям дождя, стекавшим по окну, словно завороженный, теперь застыл, устремленный в пустоту. За окном бушевала буря, но внутри особняка, в этом оазисе тепла и уюта, где потрескивал камин и мягкий свет люстр отражался на полированных поверхностях, Гюстав чувствовал себя в своей стихии. В такие моменты, когда непогода снаружи контрастировала с покоем внутри, его душа словно очищалась. Испытания, невзгоды, воспоминания о Марсе – все растворялось, уступая место редкому чувству умиротворения.              Марта вернулась, бесшумно толкая перед собой сервировочный столик, изящный, как произведение искусства. На нем возвышались две накрытые серебряными крышками тарелки, фарфоровый чайник с тонкими чашками, расписанными золотыми узорами, и кофейник, от которого поднимался ароматный пар, наполняя комнату нотами горького шоколада и жареных зерен. Марта, с ее привычной грацией, поставила перед Гюставом тарелку, сняла крышку, и его взгляд приковался к куску стейка – сочному, с тонкой корочкой, из которой сочилась алая кровь, как он любил. Против воли он облизал пересохшие губы, чувствуя, как голод, смешанный с чем-то темным, пробуждается внутри.              – Спасибо, Марта, дальше мы сами, – сказал он, небрежно махнув рукой, уже взяв в руки нож и вилку. – Можешь быть свободной сегодня. Займись своим вышиванием или посмотри те мелодрамы, что тебе нравятся, в гостиной. Делай, что угодно, ты заслужила отдых.              Его слова были искренними, но за ними крылась мрачная мысль: отдых был роскошью, которую они могли не успеть вкусить. Если данные об инопланетянах правдивы, если их флот действительно кружит где-то над планетой, то смерть могла прийти в любой момент – в виде орбитальной бомбардировки или чего-то более изощренного. Гюстав знал от своих связей в EarthGov, что человечество уже разработало оружие, способное дестабилизировать ядро планеты, вызвав катастрофу апокалиптического масштаба. Почему бы пришельцам не обладать чем-то подобным?              – Будешь? – спросил он Пимена, ловко отрезая кусок стейка, чья поверхность блестела от жира и крови. Нож скользил с хирургической точностью, а вилка уже подносила мясо ко рту.              – Нет, мистер Зейн, благодарю, – Пимен покачал головой, и его взгляд, скользнувший по тарелке, выдал едва заметное отвращение. Старик никогда не разделял гастрономических пристрастий Гюстава, особенно после того, как узнал, что за мясо тот предпочитает.              – Как хочешь, – пожал плечами Гюстав, отправляя кусок в рот.              Мясо молодой женщины, если его правильно приготовить, было деликатесом. Нежное, с волокнистой текстурой, оно напоминало телятину, но с тонким, почти сладковатым привкусом железа, смешанным с чем-то неуловимо чуждым. Это был вкус, который будил древние инстинкты – тело знало, что это не говядина и не свинина, и протестовало где-то на уровне подсознания. Каждый укус возвращал Гюстава в тот подвал на Марсе, где, в окружении хаоса и безумия после падения Юнитологии и Кровавых Лун, он впервые попробовал человеческую плоть. Тогда это было актом отчаяния, выживания в мире, где правила исчезли. Теперь же это стало ритуалом, изысканным удовольствием, которое он смаковал, как редкое вино.              – Мистер Зейн… – начал Пимен, но его прервал резкий писк вызова, раздавшийся из браслета на запястье Гюстава.              Жир таял на языке, оставляя привкус меди и земли, с легкой грибной нотой, когда он отложил приборы и ответил, небрежно коснувшись сенсора.              – Я слушаю.              – Мистер Зейн, вас беспокоят из охраны, – голос секретарши, доносившийся из динамика, был, как всегда, профессионально сухим, но с едва уловимой тревогой.              Ее кабинет находился этажом ниже, в крыле, где она вела дела корпорации, пока Гюстав предавался своим… хобби.              – Они поймали трех нарушителей, пытавшихся проникнуть на территорию поместья. Они… убили троих наших, прежде чем их удалось остановить.              Гюстав нахмурился, его взгляд упал на стейк, чья кровавая поверхность резко контрастировала с белоснежным фарфором. Раздражение вспыхнуло в нем – не из-за гибели охранников, а из-за того, что его покой снова нарушили.              – Зачем тогда они беспокоят меня? – его голос был холодным, почти язвительным. – Пускай сделают из них мишени для тренировок. Разве они не хотят отомстить за своих?              Он сделал паузу, его мысли внезапно свернули к другому желанию. Стейк был хорош, но чего-то не хватало. Может, бульона? Его повара умели превращать человеческие кости в шедевр: двенадцать часов варки с лавровым листом, черным перцем и щепоткой тимьяна, пока жидкость не становилась густой, как нефть, с глубоким, почти первобытным вкусом. Гюстав любил пить его из фарфоровых чашек, медленно, закрывая глаза, представляя, как каждая капля рассказывает историю. Сегодня, в такую дождливую погоду, бульон был бы идеальным завершением вечера.              – Или они думают, что их послали мои конкуренты? – продолжил он, отгоняя навязчивые мысли. – Передай, что это чушь. Мои конкуренты не стали бы нанимать таких идиотов, которые не могут даже в особняк пробраться незаметно.              – Нет, сэр, – ответила секретарша, и ее голос стал еще суше. – Они считают, что эти нарушители заинтересуют вас. Потому что… они инопланетяне.              Гюстав замер, его пальцы дрогнули. Слово "инопланетяне" ударило, как молния за окном, разжигая в нем смесь недоверия, страха и какого-то болезненного восторга. Пимен, сидевший напротив, напрягся, его чашка звякнула о блюдце. Гюстав медленно поднял глаза, и его губы растянулись в улыбке – не той, что он дарил Марте или Пимену, а хищной, полной предвкушения. Его разум уже рисовал образы: чуждые формы, нечеловеческие глаза, кровь, которая, возможно, не красная, а синяя, зеленая или вовсе светящаяся. Его пальцы зудели от желания взять кисть, а сердце билось быстрее.              Гюстав вскочил на ноги с такой резкостью, что кресло под ним скрипнуло. Подхватив чашку с кофе, еще теплую, он стремительно выбежал из комнаты, оставив Пимена за столом. Аромат стейка и уют особняка растворились в гремучей смеси нервозности и восторга, что бурлила в его венах. Коридоры поместья, украшенные мраморными колоннами и голографическими панелями, мелькали перед глазами, пока он мчался к своей мастерской, словно одержимый.              – Дорогая моя, скажи им, чтобы доставили нарушителей в мою мастерскую! – крикнул он в браслет, не сбавляя шага. Голос секретарши, холодный и собранный, донесся в ответ:              – Хорошо, сэр.              Ворвавшись в мастерскую, Гюстав хлопнул в ладоши, и потолочные светильники вспыхнули, заливая просторное помещение холодным, стерильным светом. Стены, увешанные эскизами и незаконченными картинами, казались живыми – мазки алого, багрового и бордового переливались, словно кровеносные сосуды. Его взгляд задержался на углу, где стояли холсты, наполовину покрытые хаотичными пятнами красного, будто кто-то пролил на них вино – или нечто иное.              Затем он повернулся к столу, накрытому белоснежной простыней, и сдернул ее одним движением, обнажив коллекцию инструментов: скальпели, щипцы, косторезы, пилы, каждая из которых блестела, как хирургическое произведение искусства. Его губы снова облизнулись, а пальцы дрожали от нетерпения. С чего начать? Выколоть глаз? Снять кожу с конечности, чтобы использовать рану для мокания кисти? Или сразу вскрыть и заглянуть внутрь? Что скрывается в этих чуждых телах? Органы, подобные человеческим, или нечто совершенно иное? Вопросы кружились в его голове, как стая голодных птиц.              Ожидание оказалось недолгим. Двери мастерской с шипением распахнулись, и шестеро охранников в черных ИКС-костюмах ввели трех скованных существ. Гюстав почувствовал, как его рот наполняется слюной при виде этих созданий. Их тела, покрытые гладкой, почти панцирной кожей, двигались с нечеловеческой грацией, несмотря на оковы. Их лица – если это можно было назвать лицами – были лишены привычных человеческих черт: узкие, вытянутые черепа, глаза, похожие на темные жемчужины, и рты, которые больше напоминали зубастые щели. Один из них, с белыми узорами на темной морде, смотрел прямо на Гюстава, и в его взгляде читалась не просто настороженность, а ярость.              – Ну, разве они не красавцы? – спросил Гюстав с улыбкой, которая больше походила на оскал, разглядывая пришельцев, словно редкие экспонаты.              – Не знаю, как по мне, уроды полные, – фыркнул один из охранников, и его слова вызвали одобрительное ворчание среди остальных. Их броня слегка звякнула, когда они переглянулись, явно не разделяя энтузиазма своего хозяина.              – Я имел в виду образно, – уточнил Гюстав, хотя в глубине души соглашался. Эти существа были не отталкивающими в человеческом смысле, а… странными. Их тела, одновременно хрупкие и угрожающие. – Это самки или самцы?              – Не знаю, сэр, мы к ним в штаны не заглядывали, – хохотнул охранник, поправляя винтовку на плече.              – Может, они гендерфлюиды? – подхватил другой, и эта мысль неожиданно зацепила Гюстава. – Или размножаются спорами?              – Они похожи на птиц, значит, откладывают яйца, – возразил третий, и его голос был полон уверенности, несмотря на абсурдность разговора.              – Ну, мы несомненно узнаем все их секреты, пока они гостят у меня, – сказал Гюстав, подхватив щипцы и клацнув ими в воздухе с театральным удовольствием. Он склонился над ближайшим пришельцем, чьи глаза – огромные, бездонные – следили за инструментом с явной тревогой. – Не правда ли, ребята?              Существа начали издавать звуки – низкий, вибрирующий гул, похожий на смесь скрежета металла и птичьего щебета. Гюстав нахмурился. Их язык, если это был язык, раздражал его своей непостижимостью. Он хотел понять их, но не для разговора – он хотел знать, что они скрывают под своей кожей.              – Возьмите вот этого, темного, с белыми узорами, и отнесите в медблок, – приказал он, указывая на самого крупного пришельца. – Пусть проведут полный анализ: кровь, ткани, органы. Я хочу знать все о их физиологии.              Его взгляд переместился к дверям, где появился Пимен. Старик вошел медленно, его лицо было нахмуренным, а глаза внимательно изучали пришельцев, прежде чем остановиться на Гюставе. В них читалась смесь тревоги и осуждения.              – А этого, – Гюстав указал на второго, чья кожа отливала сероватым блеском, – закройте в подвале. Он пока мне не нужен. Возможно, когда придут результаты из медблока, он станет… ужином.              Его губы дрогнули в предвкушающей улыбке.              – Последнего положите на стол и закрепите так, чтобы он даже не дергался. Сегодня я чувствую вдохновение.              – Как прикажете, сэр, – охранники отдали честь, их движения были четкими, несмотря на явное отвращение к происходящему.              Они тут же принялись за работу: двое потащили визжащего пришельца с узорами в медблок, еще двое поволокли второго в подвал, а оставшиеся занялись третьим, укладывая его на металлический стол в центре мастерской. Ремни с шипением затянулись, фиксируя существо, чьи конечности дергались, но не могли вырваться.              – Разумно ли это, мистер Зейн? – спросил Пимен, подходя ближе. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь. – Вдруг это спровоцирует дипломатический инцидент? Мы не знаем, кто они и чего хотят.              Гюстав рассмеялся, и его смех эхом отразился от стен мастерской.              – Пимен, ты слишком высокого обо мне мнения, если думаешь, что хоть один из этих… птичек покинет мой особняк, – он склонился над пришельцем на столе, который издавал пронзительный визг, пока ремни впивались в его кожу. – Никто не узнает, старина.              Под тяжелым взглядом Пимена Гюстав отложил щипцы и взял косторез – тяжелый, с зазубренным лезвием, идеально подходящий для работы с чем-то прочнее человеческой плоти. Он заметил, что на пришельце была какая-то броня, которую охранники то ли забыли снять, то ли не знали как, так что ему придется немного потрудиться, чтобы добраться до самого драгоценного.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, Шаньси              – Вы знали, сэр? – голос Шепарда был тих, но в нем сквозила едва уловимая дрожь, смесь любопытства и настороженности.              Призрак, сидящий за массивным столом из черного обсидиана, медленно повернул голову. Его пронзительные голубые глаза, словно вырезанные изо льда, впились в Шепарда с такой интенсивностью, что тот невольно напрягся. В этих глазах мелькала эмоция – то ли насмешка, то ли усталость, то ли что-то более зловещее, чего Шепард не мог распознать. В комнате, освещенной лишь тусклым светом голографических панелей, царила тяжелая тишина, нарушаемая только едва слышным гудением систем вентиляции.              – Знал ли я, что на Шаньси нападут инопланетяне? – Призрак сделал паузу, словно смакуя вопрос. Его тон был сух, но в нем чувствовалась стальная уверенность. – Нет. Знал ли я, что на Шаньси в скором времени что-то произойдет? Да. И я позволил агентам Айронсайда ослабить оборону планеты, чтобы они смогли провести свое… – он слегка скривил губы, – маленькое вторжение.              Шепард замер, пытаясь осмыслить услышанное. Его начальник, человек, которого он привык считать воплощением абсолютного контроля, только что признался в том, что намеренно допустил вторжение, но не знал, что это будут инопланетяне. Призрак всегда был для него фигурой почти мифической: стратег, чьи планы опутывали галактику, как паутина, человек, у которого на каждый случай был запасной план, а внутри него – еще один. И вот он, с холодной откровенностью говорит о своем неведении относительно пришельцев. Это было… неправильно. Немыслимо.              – Почему? – вырвалось у Шепарда, и он тут же пожалел о резкости вопроса. Но отступать было поздно.              Призрак медленно сложил руки на столе, его пальцы, унизанные тонкими кольцами с гравировкой, слегка постукивали по полированной поверхности. Он смотрел на Шепарда с таким вниманием, словно тот был не подчиненным, а шахматной фигурой, которую он решал, куда поставить.              – Ты мне скажи, агент Шепард, – голос Призрака стал тише, но от этого только более угрожающим. – Почему я это позволил?              Шепард на мгновение замер, его разум заработал с лихорадочной скоростью, выстраивая цепочку фактов. Он немного знал о Шаньси. Планета, ставшая домом для миллиардов переселенцев, бежавших из разрушенной Солнечной системы после Кровавых Лун. Планета, где вера в Айзека Кларка, мистического пророка, переросла в мощную Церковь, чьи храмы возвышались над горизонтом, а влияние распространялось далеко за пределы системы.              – Церковь, – ответил Шепард, стараясь говорить уверенно. – Шаньси – это не просто колония. Это духовный центр. Большинство ее жителей – переселенцы с Земли, пережившие Кровавые Луны. Они первыми приняли учение Айзека Кларка. На Шаньси больше храмов, чем на любой другой планете, и здесь находится их главная святыня – аналог прошлого Ватикана, центр силы Церкви. Вы хотели ослабить их влияние.              Призрак слегка кивнул, но его взгляд оставался холодным, оценивающим. Он откинулся на спинку кресла, обтянутого черной кожей, и взял со стола стакан с бурбоном. Жидкость переливалась в свете голограмм, отбрасывая янтарные блики на его лицо.              – Именно, – подтвердил он, сделав глоток. – Но не только. Шаньси – это не просто духовный центр. Это стратегический узел, расположенный в опасной близости к Солнечной системе. Представь, Шепард, что произойдет, когда новости о вторжении Айронсайда разлетятся по всем каналам EarthGov. Паника. Хаос. Люди увидят, как близко враг подобрался к их домам.              Шепард нахмурился, пытаясь уловить нить мысли Призрака.              – Это может показать нашу слабость, – возразил он. – Если враг смог так легко прорвать оборону, люди начнут сомневаться в мощи EarthGov.              – Верно, – Призрак улыбнулся, но в его улыбке не было тепла. – Но тут вступает в игру наша пропагандистская машина. Мы скорректируем нарратив. Вторжение станет не доказательством слабости, а поводом для решительных действий. Новые налоги, усиление полномочий, законы, которые в мирное время вызвали бы бунты, теперь будут приняты с одобрением. А что до Церкви…              Он сделал паузу, словно наслаждаясь моментом.              – Давно планировалось, что, когда Айронсайд начнет свое вторжение, мы ударим по ним ядерными боеголовками, и храмы Шаньси превратятся в руины. Миллионы верующих погибнут. И, конечно, теперь мы обвиним в этом инопланетян, а не Айронсайд, но так тоже неплохо.              Шепард почувствовал, как по спине пробежал холод.              – Вы хотите подставить пришельцев, – медленно произнес он. – Сделать их воплощением абсолютного зла. Это даст EarthGov моральное превосходство. Одобрение народа для… – он запнулся, подбирая слова, – для геноцида. И захвата их ресурсов.              Призрак допил бурбон и поставил стакан на стол с легким стуком. Его глаза сузились, но в них мелькнула искра удовлетворения.              – Именно так, Шепард. Война – это не только битвы. Это стратегия и обман. А Шаньси… Шаньси – это пешка, которую мы пожертвуем ради большего. Ради контроля. Ради власти. Ради будущего человечества, которое мы построим на обломках храмов.              Шепард стиснул челюсти так сильно, что зубы скрипнули, выдавая его внутреннее напряжение. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри бушевал протест против этого холодного, циничного плана. Единственное, что он мог принять в этом замысла – удар по Церкви. Религия, любая религия, была для него ядом, порождающим фанатиков, слепо следующих догмам. После смерти Джейн, чья жизнь оборвалась из-за фанатиков юнитологии, он не видел в церквях ничего, кроме лжи и разрушения. Церковь Айзека Кларка не была юнитологией, но для Шепарда это не имело значения – все они в его глазах были одинаково виновны.              Он проглотил возмущение и склонил голову, как верный солдат.              – Каковы мои приказы? – его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная решимость.              Призрак откинулся в кресле, его пальцы небрежно постукивали по пустому стакану из-под бурбона. Голубые глаза, холодные, как ледники на Ганимеде, впились в Шепарда, словно оценивая его на прочность.              – Убей Аниту Гойл, – произнес он с пугающей легкостью, будто заказывал кофе. – Она отслужила свое. Ее дальнейшее существование создаст только проблемы.              Шепард нахмурился, предвидя реакцию общественности. Анита Гойл была не просто премьер-министром – она была символом надежды для миллиардов колонистов, харизматичным лидером, чьи речи о единстве и возрождении вдохновляли даже самых циничных. Ее смерть станет ударом по морали.              – Люди будут в ярости, – сказал он, уже зная, что последует. – Убить их любимого лидера… это вызовет хаос.              – Именно этого я и добиваюсь, Шепард, – ответил Призрак, и в его голосе появилась едва заметная нотка удовлетворения. Он наклонился вперед, его тень на голографическом экране казалась еще более зловещей. – Горячо любимый премьер-министр, павший от рук безжалостных пришельцев. Инопланетян, которые не знают ничего, кроме агрессии и высокомерия, проповедующих свое расовое превосходство.              Шепард стиснул кулаки, его ногти впились в ладони. Он видел, куда ведет этот план, и это ему не нравилось. Но он знал ответ.              – Еще одно оправдание для геноцида? – спросил он, его голос был низким, почти рычащим.              – Именно, – Призрак улыбнулся. – Убей Гойл и убирайся с планеты. Миссия по проникновению в Айронсайд не отменена, лишь отложена. Как только ты закончишь на Шаньси, я жду от тебя данные из их главного офиса. У тебя три часа, прежде чем ядерные боеголовки превратят храмы в пепел. Советую к тому времени быть как можно дальше оттуда.              Он замолчал, и в его глазах мелькнул странный огонек – смесь доверия и предупреждения.              – Я верю в тебя, Шепард. Если все пойдет по плану, ты можешь занять пост куратора всех Оракулов. Не подведи меня.              Связь оборвалась с тихим щелчком, и голографический экран погас, оставив Шепарда в одиночестве. Он стоял в тесной служебной каморке, пропахшей сыростью и металлом. Стены, покрытые облупившейся краской, и тусклый свет единственной лампы только усиливали ощущение клаустрофобии. Вздохнув, он отключил сферическую глушилку – компактное устройство, обеспечивающее полную защиту от прослушивания – и толкнул тяжелую металлическую дверь.              Снаружи его ждал Кайден, прислонившийся к стене с привычной небрежностью. Его руки были скрещены, но брови вопросительно поползли вверх, как только он заметил мрачное выражение лица Шепарда.              – У нас есть цель, – коротко бросил Шепард, протискиваясь сквозь толпу в переполненной станции метро.              Воздух был густым от запахов пота, страха и дешевого синтетического кофе. Люди вокруг гудели, как потревоженный улей, их голоса сливались в хаотичный гомон. Напряжение витало в воздухе, осязаемое, как надвигающаяся буря. Местные, с усталыми лицами и тревожными взглядами, обсуждали слухи о вторжении, о кораблях пришельцев, замеченных на орбите. Никто не знал, что их ждет, но каждый чувствовал – что-то страшное уже близко.              Шепард смотрел на них, и в груди у него шевельнулась тень сочувствия. Он хотел сделать что-то, чтобы облегчить их страх, дать хоть крупицу надежды. Но он знал правду: эти люди, возможно, переживут вторжение, укрывшись в бункерах и подземных станциях. А вот те, кто остался наверху, в городах, или, хуже того, вблизи храмов Церкви, обречены. Ядерные удары не пощадят никого.              Он ускорил шаг, пробираясь сквозь толпу. Кайден следовал за ним, не задавая много вопросов, но Шепард чувствовал его взгляд – тяжелый, полный невысказанных сомнений. Они оба знали, что миссия будет грязной. И что выбора у них нет.              – Наша цель? – его голос прозвучал глухо, почти безжизненно, как будто вопрос был риторическим, заданным лишь для того, чтобы нарушить тишину.              – Гойл, – коротко ответил Шепард, не отрывая взгляда от голокарты, на котором мерцало отображение сектора на поверхности. Его пальцы быстро скользили по экрану, выстраивая маршрут через лабиринт городских трущоб на поверхности.              Кайден слегка прищурился, уголок его рта дрогнул в едва заметной усмешке.              – Старина Призрак решил провернуть свою очередную схему? – спросил он, и в его тоне проскользнула смесь усталой иронии и сдержанного раздражения.              Кайден получил в ответ лишь короткий кивок от Шепарда, который уже направлялся к выходу, лавируя между толпой техников и солдат, заполнявших тесное пространство станции. Гомон голосов, лязг оружия и обрывки разговоров сливались в какофонию, но Кайден и Шепард, привыкшие к хаосу операций, двигались с холодной уверенностью, словно хищники, пробирающиеся сквозь стадо.              – Я удивлен, что он не заказал Кларка в дополнение, – продолжал Кайден, слегка повысив голос, чтобы перекричать шум. – Превращение мессии в мученика – это же прямо в стиле Призрака. Такой соблазн он бы точно не упустил.              Шепард, не оборачиваясь, бросил через плечо:              – С чего ты взял, что он не заказал его? – его голос был ровным, но в нем чувствовалась тень сомнения. – Возможно, кто-то другой уже получил это задание.              Кайден фыркнул. Его лицо, исказилось в презрительной гримасе.              – Тогда Призрак идиот, – отрезал он. – А мы оба знаем, что Призрак – все что угодно, но только не идиот. Если он не послал никого за Кларком, значит, он играет в какую-то другую игру.              Они вышли из станции в узкий туннель, ведущий к лифту на поверхность. Шепард замедлил шаг, бросив на напарника внимательный взгляд. Его глаза, холодные и цепкие, словно пытались разобрать Кайдена на части.              – Так недооцениваете навыки других, коллега? – уголок его губ приподнялся в саркастической усмешке. – Какое высокомерие, агент Аленко.              Кайден остановился, упершись плечом в стену туннеля. Его взгляд стал тяжелым, почти угрожающим, когда он ответил:              – Ты сам видел досье на этого человека, Алекс. Кларк – не просто солдат или инженер. Он монстр. Группа "А" не просто так дала ему высший уровень угрозы. Этот парень прошел через такое, что сломало бы любого из нас, и вышел оттуда живым.              Шепард пожал плечами, но его лицо стало серьезнее. Он задумчиво нахмурился, глядя куда-то в темноту туннеля.              – В большинстве случаев его спасала невероятная удача, – возразил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности.              – Нет, не невероятная, мой дорогой друг, – Кайден резко шагнул ближе, понизив голос до шепота, словно боялся, что их подслушают даже здесь. – Неестественная. Людям не должно так везти, как Кларку. Обычные люди не выживают в мясорубке, через которую прошел он. И уж точно обычные инженеры не способны провернуть то, что сделал он.              Шепард молчал, его взгляд блуждал по трещинам в бетонной стене. Он знал, что Кайден прав.              – Возможно, – наконец выдавил Шепард, слегка дернув плечами. – Но ты же знаешь, Кларк не вышел из этого невредимым. Он тронулся умом. Постоянно сидит на таблетках, которые ему поставляет Призрак, чтобы держать его в здравом уме. По-хорошему, его давно следовало бы запереть в психушке. Единственная причина, по которой он до сих пор на свободе – это его ценность для Призрака.              Кайден кивнул, его глаза сузились, а голос стал жестче:              – Вот именно. Именно поэтому его нужно устранить. Пока он не сорвался с этого поводка Призрака окончательно. Народ видит в нем святого, великого Айзека, мессию, который бросает вызов власти и всему неестественному. Но что будет, когда они поймут, что их герой – шизофреник, который слышит голоса и видит кошмары наяву? Ради его собственной безопасности и безопасности всех остальных его нужно остановить. И когда, если не сейчас?              Шепард хмыкнул, его лицо осветила циничная улыбка.              – Позвони Призраку и предложи свою гениальную идею, – бросил он, отходя к лифту и нажимая кнопку вызова. Металлические двери с лязгом открылись, выпуская волну холодного воздуха. – Ты же знаешь, как это работает. Призрак дает приказ, а мы, как послушные солдатики, его выполняем. Если повезет, нам не сотрут память после этой миссии, чтобы все грязные секретики EarthGov не остались в наших головах.              Основной вход в метро был наглухо запечатан массивными стальными плитами, установленными в спешке, чтобы сдержать хаос на поверхности. Небольшие отряды полиции, изможденные, но решительные, удерживали периметр, стараясь усмирить толпу из напуганных гражданских, которые кричали, требуя ответов, или молча жались друг к другу, ища хоть каплю безопасности. Их голоса тонули в грохоте далеких взрывов и реве военных шаттлов, патрулирующих небо.              – Надеюсь, эти птицезавры больше не сунутся в город, – пробормотал Кайден, перешагивая через обломок бетонной плиты, торчащий из земли. Его голос был хриплым от усталости, но в нем сквозила привычная насмешка. – Их оружие, знаешь, раздражает. Особенно эти мутанты, что светятся синей энергией. Будто какие-то колдуны.              Шепард, шедший впереди, обернулся и одарил напарника насмешливой улыбкой, которая на мгновение сделала его лицо почти мальчишеским, несмотря на грязь и свежие царапины на скулах.              – "Птицезавры"? – переспросил он, и его голос дрогнул от сдерживаемого смеха. – Серьезно, Кайден?              – Ну а как их еще назвать? – Кайден пожал плечами. – Ты не можешь отрицать, что они похожи на гибрид динозавров и птиц. Когти, эти шипастые морды. Жуткие твари.              – Ты в курсе, что птицы – это буквально потомки динозавров? – заметил он, бросив взгляд через плечо. – Так что, технически...              – Не начинай, Алекс, – отмахнулся Кайден, закатывая глаза. – Не надо мне тут лекции по биологии.              Их шутливая перепалка, легкая и почти ностальгическая, напоминала старые времена, когда их самыми большими проблемами были пропущенные дедлайны по школьным проектам или споры о том, кто лучше справится с тренировочной миссией в симуляторе. Сейчас же, пробираясь через завалы разрушенного входа в метро, где бетон и битое стекло хрустели под их тяжелыми ботинками, они цеплялись за этот момент легкости, словно за спасательный круг в море хаоса.              Шепард невольно задумался, как они вообще оказались здесь – в эпицентре войны с инопланетянами, под каблуком Призрака и его теневых игр. Его мысли прервал внезапный образ Миранды, и он мысленно сделал заметку связаться с ней позже. Она была их единственной надеждой разобраться в странном модуле кинезиса-стизиса, который Гото стащила у Айзека Кларка. Если кто-то и мог понять, как это устройство, модифицированное неизвестным образом, работает с таким пугающим эффектом, то это была Миранда.              Дочь Генри Лоусона унаследовала его гениальность, но, к сожалению, и его высокомерный характер, хотя она была намного строже своего отца. Кайден как-то в шутку заметил, что у нее "палка в заднице", на что Шепард не преминул ответить, что его напарника, похоже, слишком уж волнует эта самая задница. Кайден тогда лишь фыркнул, но его щеки слегка порозовели.              Выбравшись из руин метро, где всего несколько часов назад они загоняли толпы напуганных гражданских, спасая их от наступающих тварей, Шепард и Кайден наконец оказались на поверхности. Улицы Тайюаня, некогда бурлящие жизнью, теперь представляли собой печальное зрелище. Разрушенные фасады зданий, искореженные машины и дымящиеся кратеры от плазменных ударов создавали апокалиптический пейзаж. Шепард помнил эти улицы другими – яркими, шумными, с неоновыми вывесками и толпами людей, спешащих по своим делам.              Шел дождь, холодные капли барабанили по броне и стекали по вискам. Небо над Тайюанем полыхало пурпурными вспышками молний, и воздух, несмотря на запах гари, казался неожиданно свежим. Шепард подставил лицо под дождь, закрыв глаза на мгновение, и глубоко вдохнул, наслаждаясь редким моментом покоя. Кайден, стоя рядом, молча смотрел на горизонт, где в дымке виднелись силуэты военных дронов, патрулирующих небо.              – Надень шапку, а то простудишься, Шепард, – бросил Кайден с насмешливой интонацией.              Металлические пластины с тихим шипением сомкнулись вокруг его лица, формируя герметичный шлем, на внутренней стороне которого тут же загорелся HUD, отображая поток данных с тактического интерфейса.              Шепард закатил глаза, но последовал примеру напарника. Как только его шлем зафиксировался, визоры оживились, и перед глазами замелькали строки разведданных, поступающих через защищенные каналы EarthGov. Доступ уровня Оракула – привилегия, которой обладали немногие – обеспечивал ему информацию в реальном времени от всех доступных источников: спутников, дронов, агентов на местах. Но то, что он увидел, заставило его нахмуриться. Он несколько раз перечитал строки, прокручивая данные, чтобы убедиться, что не ошибся, прежде чем раздраженно выдохнул.              – Ты читал? – спросил он, не отрывая взгляда от HUD.              Его глаза невольно устремились вверх, к небу, где плотные, почти свинцовые облака, подсвеченные пурпурными вспышками молний, закрывали весь небосклон. Сквозь эту завесу ничего не было видно – ни звезд, ни силуэтов кораблей, только бесконечный мрак, из которого доносились отдаленные раскаты грома. Он надеялся уловить хоть что-то, но облака были непроницаемы, как стена.              – Да, – спокойно ответил Кайден, шагая рядом. – Иностранный флот вступил в бой с флотом птицезавров и, похоже, надрал им задницы. Судя по всему, у этих тварей там наверху какая-то гражданская война. Или, может, на нас сначала напали террористы, а теперь подтянулись их официальные власти, чтобы навести порядок. В любом случае, ничего важного. Наша цель – одна конкретная голова, а не разборки их межзвездной политики.              Шепард бросил на него сухой взгляд, его лицо, скрытое визором, оставалось непроницаемым, но голос выдавал раздражение.              – Как по мне, это довольно важная информация, учитывая, что мы торчим на открытой местности, – отрезал он. – Если они решат предпринять вторую попытку вторжения, эта сторона может быть не такой гуманной. Они просто сотрут нас с орбиты, и дело с концом.              Кайден пожал плечами, перешагивая через обломок дорожного покрытия, усеянный осколками стекла.              – Можем вернуться в метро и подождать, пока яйцеголовые генерала Уильямса не разберутся с мозгами птицезавров, – предложил он, но в его тоне чувствовалась насмешка. – Хотя, сам знаешь, это не быстрый процесс. Это ж инопланетяне, их черепные коробки устроены совсем не так, как наши. Экспертам понадобится уйма времени, чтобы понять, как эти твари думают.              – У нас нет времени, – фыркнул Шепард, ускоряя шаг.              Он не стал говорить Кайдену о том, что Призрак, судя по последнему сообщению, планировал через три часа нанести точечные ядерные удары по церквям, которые, по его данным, служили узлами связи для инопланетян. Шепард невольно сжал кулаки, представляя, каково это – оказаться на поверхности, когда начнется зачистка. Церкви, разбросанные по городам и даже мелким поселкам, были повсюду, и каждая из них могла стать эпицентром взрыва. Быть рядом с любым населенным пунктом в этот момент было равносильно самоубийству.              Улицы Тайюаня, несмотря на разрушения, бурлили жизнью. Штурмовики EDF в своих белых ИКС-костюмах, чьи черепообразные шлемы внушали ужас любому противнику, методично патрулировали территорию. Их тяжелые шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь редкими выкриками и звуками сирен. Бронемашины, украшенные гордыми знаменами Земных Сил, с ревом проносились по разбитым дорогам, а на их крышах сидели солдаты, держа оружие наготове. Их броня блестела под дождем, отражая вспышки молний.              Но не только военные задавали тон. Местные ополченцы, выделяющиеся на фоне профессиональных солдат. Их оружие было куда менее изощренным: импульсные винтовки, старые дробовики, а порой и плазменные резаки, которые обычно использовались шахтерами для работы с рудой, но стали популярны в качестве оружия самообороны последние десять лет. Их ИКС-костюмы, в отличие от военных, были промышленными – инженерные, шахтерские или полицейские, потрепанные, но надежные.              Среди руин сновали медицинские бригады, их яркие жилеты мелькали в сером мареве дождя. Они вытаскивали из-под завалов уцелевших и тех, кому не повезло. Крики раненых смешивались с гулом двигателей и треском далеких выстрелов. Несмотря на недавние бои и нависшую угрозу с орбиты, город жил, дышал, сопротивлялся.              – Эй, парни! – крикнул Кайден, перекрывая шум двигателя и свист ветра, обращаясь к солдатам на бронемашине, которая готовилась к выезду. Ее массивные гусеницы скрипели, вгрызаясь в разбитый асфальт, а на броне виднелись свежие следы плазменных ожогов. – Не подбросите нас?              Один из штурмовиков, чей белый ИКС-костюм блестел под дождем, повернул голову. Его голос, искаженный динамиками шлема, звучал металлически, почти нечеловечески, словно созданный для того, чтобы леденить кровь врагам.              – Куда вам? – спросил он, не выказывая особого любопытства.              – Проспект Святого Айзека, – коротко ответил Шепард.              – Отлично, мы как раз туда, – бросил солдат. – Запрыгивайте, парни.              Шепард и Кайден ловко забрались на крышу бронемашины, пристроившись между ящиками с боеприпасами и парой других штурмовиков, которые молча проверяли свое оружие. Дождь хлестал по их броне, оставляя мутные разводы на визорах, но ни Кайден, ни Шепард не обращали на это внимания. Машина дернулась, загудела и медленно тронулась, лавируя между обломками и кратерами, усеявшими улицы Тайюаня. Поездка была тряской: дорога, изуродованная взрывами и обломками техники – как человеческой, так и инопланетной – не располагала к комфорту. Но для Шепарда и Кайдена это было привычным делом. Они переглянулись, вспоминая, как однажды на Нью-Венеции пробирались через болота на угнанном грузовике под обстрелом террористов. Тогда, до восстания, все казалось проще, хоть и ненамного.              – Так, откуда вы, парни? – небрежно бросил штурмовик, сидевший ближе к краю машины. Его шлем слегка наклонился, пока он пытался перекричать вой ветра и стук дождя. – Какой-то корпус секретной разведки, или что-то в этом духе?              Шепард слегка усмехнулся под визором, его голос остался ровным, но с легкой насмешкой.              – Что-то в этом духе. Ты знаешь правила, – ответил он, и этого было достаточно, чтобы солдат понимающе кивнул, не задавая лишних вопросов.              – Да, неважно, откуда вы, – добавил штурмовик, откидываясь назад и постукивая пальцами по рукояти винтовки. – Для меня главное, что вы люди. Подумать только, дожились до инопланетного вторжения! Сначала этот чертов зомби-апокалипсис в Солнечной системе, а теперь еще и инопланетяне!              Он покачал головой, его шлем качнулся, отражая пурпурную вспышку молнии в небе.              – Что дальше? Восстание машин? Армия роботов, которая решит нас прикончить? – он хохотнул, но в его смехе чувствовалась усталость.              Не успел штурмовик толком договорить, как небо над Тайюанем запылало. Противовоздушная оборона начала разрывать в облака, их лазерные лучи и ракеты пытались остановить бесконечный поток металлических капсул, что прорывались сквозь плотные облака и падали на город. Сотни, тысячи черных коконов пробивали тучи, врезаясь в улицы, здания, площади, оставляя за собой дымящиеся кратеры.              Бронемашина, на которой мчались Шепард и Кайден, резко затормозила, и им пришлось схватиться за бортики, чтобы не выпасть, когда несколько капсул рухнули прямо на их пути, разворотив асфальт и подняв облака пыли.              Алекс с недоумением посмотрел на капсулы. Это сильно отличалось от предыдущего способа высадки пришельцев, и, сжимая винтовку, ему невольно стало любопытно, что же внутри.              К его огромному удивлению, из раскрывшихся створок хлынули роботы – угловатые, с матовой броней и пылающими красными окулярами, напоминающие каких-то механических хищников. Их винтовки загудели, выпуская очереди с убийственной точностью.              Шепард спрыгнул с машины, еще до того, как роботы успели выбраться из капсулы. Все его мысли и чувства будто отключились, когда он перешел в боевой режим. Лазерная винтовка в его руках ожила, выпустив алый луч, который пробил голову ближайшего робота, разорвав его окуляр в искрах. Кайден приземлился рядом, его плазменная винтовка плюнула голубым сгустком, испепелив еще одну машину. Они не тратили времени на слова – их движения были отточены годами тренировок, инстинкты заточены до предела.              Роботы наступали, их число росло с каждой секундой, но Шепард и Кайден двигались как буря. Шепард активировал кинезис-модуль, его рука метнулась вперед, подхватывая обломок бетонной плиты. Сила модуля швырнула плиту в скопление роботов, раздавив троих в облаке металлических осколков. Кайден, не теряя времени, запустил стазис, замедлив группу машин до ползучей скорости. Их движения застыли, словно в смоле, и он метнул в них стальной прут, подхваченный кинезисом, пробивший корпуса, как копье, насаживая сразу троих.              По городу загремели взрывы. Плазменные удары истребителей EDF, что рассекали облака, озаряли улицы, но роботы продолжали лезть из капсул. Их кинетические винтовки стреляли с нечеловеческой точностью, разрывая броню штурмовиков и ополченцев. Но Шепард и Кайден были на другом уровне. Шепард рванулся вперед, уклоняясь от очереди, его тело двигалось с неестественной скоростью благодаря имплантам. Он активировал стазис, заморозив двух роботов, и прыгнул, используя кинезис, чтобы подтянуть себя к обломку стены. С высоты он выпустил залп из лазерной винтовки, разрезав машины.              Кайден не отставал. Он подхватил кинезисом топливный бак, валяющийся среди обломков, и швырнул его в скопление роботов. Взрыв разметал их, а он тут же выстрелил из дезинтеграторной винтовки, подобранной у павшего штурмовика. Золотые лучи из винтовки испепелили еще троих, превратив их в облако раскаленного металлического пепла. Роботы пытались перегруппироваться, но Шепард уже был среди них. Он активировал стазис, замедлив пятерых, и с помощью кинезиса вырвал из земли металлический столб, используя его как гигантский молот. Удар раздавил машины, их корпуса смялись, как жестянки.              Штурмовики вокруг сражались слаженно, словно единый механизм, их лазерные и плазменные винтовки поливали роботов огнем. Ополченцы, вооруженные импульсными винтовками и плазменными резаками, пытались держать строй, но их навыки не шли ни в какое сравнение с механической точностью врага и профессиональных солдат. Дезинтеграторные винтовки, стреляющие золотыми лучами, были единственным, что могло мгновенно уничтожать роботов, но их было слишком мало среди ополченцев. Один из ополченцев, в тяжелом шахтерском костюме, попытался использовать плазменный резак, но робот схватил его и бросил в стену с ужасающей силой, отчего на стене появилось пятно крови.              Шепард не остановился, чтобы выразить какую-то эмоцию по этому поводу. Он подхватил кинезисом обломок бронемашины и швырнул его в группу роботов, раздавив еще двоих. Третий успел выстрелить, но Шепард уклонился, его рефлексы работали на грани человеческих возможностей. Он активировал стазис, замедлив машину, и прыгнул, вонзив нож в ее окуляр. Робот рухнул, но из очередной капсулы вылезли новые.              Кайден напротив двигался так же быстро. Он использовал кинезис, чтобы поднимать в воздух десятки металлических обломков, превратив их в снаряды разрывали группы роботов. Затем он выстрелил из винтовки, добивая уцелевших. Его стазис-модуль сработал снова, заморозив робота с массивным орудием на плече. Кайден метнул в него кинезисом бетонный блок, раздавив машину, прежде чем она успела выстрелить.              Улицы превратились в ад. Кинетические винтовки роботов пробивали броню человеческих солдат, и некоторые бронемашины. Алекс метнулся к машине, активировав кинезис, и вырвал из земли металлическую балку, проткнув робота насквозь. Затем он выстрелил из лазерной винтовки, добивая его товарищей стоящих рядом.              Взрывы сотрясали здания, руины рушились под ударами плазменных ударов и кинетических снарядов. Шепард заметил, как один из истребителей был сбит ракетой робота и рухнул в жилой квартал, подняв столб огня. Он стиснул зубы, понимая, что время уходит. HUD показывал, что до ядерного удара осталось два часа и тридцать минут. Они должны были найти Гойл, прежде чем все пойдет по одному месту.              Шепард рванулся вперед, используя кинезис, чтобы подтянуть себя к разрушенному балкону второго этажа. Оттуда он выпустил залпы из лазерной винтовки, уничтожив троих роботов на улице. Кайден прикрывал его снизу, метнув кинезисом металлический контейнер, который раздавил еще двоих, прежде чем провернуть тот же трюк, чтобы присоединиться к Шепарду на балконе.              Он подхватил кинезисом обломок стены и использовал его как щит, блокируя кинетический залп, который направлялся в летящего к нему Кайдену. Затем он швырнул стену в робота, раздавив его, и выстрелил из винтовки, уничтожая еще двоих. Кайден метнулся в сторону, уклоняясь от очереди противника, и использовал стазис, чтобы замедлить машину с ракетным орудием.              Роботы использовали тактику, координируясь с пугающей точностью. Но Шепард и Кайден были здесь не для того, чтобы сражаться, поэтому направились вглубь здания, чтобы выйти на соседнюю улицу, от которой на проспект Святого Айзека было рукой подать.              – Знаешь, мне кажется, что тот идиот накаркал, – усмехнулся Кайден, когда они пробирались сквозь коридоры здания.              – Я тоже заметил.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, Шаньси              Дэриан Блэк вскинул взгляд к небу, и оно обрушилось на него с оглушительным ревом, будто сама вселенная раскололась надвое. Тучи, тяжелые, как свинцовые плиты, нависали над горизонтом, их рваные края пульсировали алыми и пурпурными сполохами молний, словно боги войны били в небесные наковальни.              Из черной глубины облаков, словно из разверзшейся бездны ада, вырывались тени – сотни, тысячи пылающих капсул, похожих на раскаленные слезы, прочерчивали небеса огненными шлейфами. Они падали с ужасающей скоростью, врезаясь в землю с глухими, утробными ударами, от которых дрожал воздух и содрогалась почва. Их было так много, что противовоздушная оборона не могла остановить их всех.              Среди этого хаоса скользили черные истребители врага – угловатые, хищные, словно осколки разбитого обсидианового стекла. Их силуэты, острые и безжалостные, резали облака, как когти неведомого зверя. Каждый маневр был пропитан холодной, механической точностью – в них не было ни капли привычной для органики нерешительности, ни тени сомнения, только расчетливая, почти нечеловеческая эффективность.              – Всем «Валькириям»! Контакт! Множественные цели, плотная волна! Приоритет – отсекаем истребители! Не давайте им прорваться к городу!              Голос майора Картера, командира эскадрильи, хлестнул по ушам, пробиваясь сквозь пронзительный вой сирен и треск помех в наушниках. Его тон был резким, как удар бича, но Дэриан уловил в нем едва заметную дрожь – даже закаленный ветеран чувствовал, что этот бой будет не похож на другие.              Истребитель Дэриана, «Центавр-4», рванулся ввысь, его двигатели взревели, выбрасывая за собой ослепительный шлейф раскаленного пламени. Сила ускорения вдавила пилота в кресло, ремни безопасности впились в ребра, выдавливая воздух из легких, а кровь бешено застучала в висках. Внизу стремительно проваливался город – некогда величественный мегаполис, а теперь лишь серые руины, изъеденные войной, тонули в потоках холодного, безжалостного дождя.              Капли хлестали по обшивке истребителя, оставляя на стекле кабины мутные разводы, которые тут же сдувало яростным ветром. Впереди простиралось только небо – разорванное вспышками, пропитанное запахом озона и смерти. А за ним – враг, чьи машины уже заполняли горизонт, словно стая хищных птиц, готовых разорвать все на своем пути.              Первый заход был сущим адом. Чужие шли плотным клином, их строй был безупречен, как у роя насекомых, подчиненных единому разуму. Их маневры – резкие, угловатые, лишенные малейшего изящества, но пугающе эффективные – не оставляли ни единого шанса на ошибку. Эти машины не сражались, они уничтожали, их действия были лишены эмоций, словно они не просто пилотировались, а подчинялись холодному алгоритму. Эфир разорвал отчаянный крик, полный паники:              – Валькирия-6, у меня двое на хвосте! Они не отстают, мать твою!              – Шестой, ломай траекторию! Влево, ВЛЕВО, черт тебя дери! – рявкнул Картер, но его голос утонул в треске помех.              Слишком поздно. Поток плазменного огня, похожий на раскаленный кнут, хлестнул по небу, разрезав облака. Машина «Шестого» вспыхнула, как факел, ее корпус разорвало на части, и обломки, все еще объятые пламенем, рухнули в черную бездну облаков, оставляя за собой дымный шлейф, растворяющийся в дожде. Дэриан стиснул зубы, чувствуя, как внутри все сжимается от страха и бессильной ярости. Он знал «Шестого» – лейтенанта Кейна, молодого, дерзкого пилота, который всегда шутил перед вылетом. Теперь от него осталась лишь горстка пепла, падающая в пустоту. И это было больно, не физически.              Дэриан вдавил рычаг акселератора до упора, бросив «Центавр» в боковой переворот. Корпус машины завибрировал, металл застонал от перегрузки, а индикаторы на приборной панели замигали красным, предупреждая о критических нагрузках. Чужой истребитель промелькнул в опасной близости, его угловатые крылья, покрытые матово-черной броней, мелькнули в прицеле, словно призрак. Желтый ромб на дисплее мигнул, фиксируя цель, а система наведения издала короткий сигнал подтверждения.              Пуск! Ракета сорвалась с подвески, разрезав пелену дождя белым пламенем. Взрыв был мгновенным – вражеская машина разлетелась огненным цветком, обломки закружились в воздухе, как пепел, падающий на израненную землю.              – Минус один! – хрипло выдохнул Дэриан, но его голос сорвался, заглушенный ревом двигателей и гулом крови в ушах.              Победа была мимолетной – горизонт уже заполняли новые тени, и каждая из них несла смерть. Он бросил взгляд на радар: десятки красных точек, словно рой, окружали его эскадрилью. В эфире снова раздался голос Картера, но теперь он был холоднее, словно майор уже смирился с неизбежным:              – Держите строй, «Валькирии»!              Дэриан сжал рукоять управления так, что побелели костяшки пальцев. Он знал, что этот бой может стать последним. Но пока «Центавр» слушался его команд, а в баках оставалось топливо, он будет драться. За город, за Кейна, за всех, кто остался внизу, под этим проклятым небом, разорванным огнем и сталью.              Но врагов было слишком много. Двое чужих сомкнулись на хвосте Дэриана, их синие плазменные разряды рассекали воздух с шипением, оставляя за собой резкий запах озона и раскаленные следы, растворяющиеся в пелене дождя. Он выжал тормоз до предела, резко опустил нос «Центавра-4» и нырнул в самую гущу падающих капсул. Металлические цилиндры, похожие на гигантские пули, проносились вокруг с ужасающей скоростью, сталкиваясь друг с другом с оглушительным скрежетом, от которого закладывало уши.              Некоторые из них взрывались при столкновении, выбрасывая потоки раскаленного шрапнеля, который с визгом врезался в обшивку истребителя. Кабина дрожала, попав в бурю, а датчики на приборной панели мигали оранжевыми и красными предупреждениями о повреждениях корпуса и систем. Шальная искра шрапнеля ударила по обшивке, оставив черный ожог и вырвав из-под крыла тонкую струйку дыма. Дэриан стиснул зубы, чувствуя, как вибрация машины отдается глубоко в костях.              Внезапно прямо перед ним раскрылась пасть чужого аппарата – черный, угловатый силуэт, словно вырезанный из ночного неба. Его острые, как лезвия, крылья блестели в отблесках молний, а темная кабина, лишенная малейшего намека на пилота, внушала животный, почти первобытный страх. Внутри не было ни лица, ни глаз – только пустота, холодная и бездонная.              Дэриан действовал на рефлексах: тяга на максимум. Двигатели взвыли, и «Центавр» в последний миг вывернулся вверх, уходя из-под удара. Чужой не успел среагировать – его машина врезалась в падающую капсулу с оглушительным грохотом. Удар разнес оба корпуса в ослепительном пламени, осколки разлетелись, как рой разъяренных ос, и на миг небо озарилось яростным светом, прежде чем погрузиться обратно в серую мглу.              Эфир трещал от голосов, перебивающих друг друга, полных паники и отчаяния:              – Валькирия-2, потерял управление, падаю! Падаю! – крик был полон ужаса, заглушаемый треском помех.              – Держись, Второй! Мы прикроем! Где ты, черт возьми? – отозвался кто-то, но ответа не последовало.              – Они прорываются на южный сектор! Всем, повторяю, ВСЕМ – держать линию! – голос Картера дрожал от напряжения.              Но линии уже не существовало. Эскадрильи смешались в хаотичном вихре, где союзники и враги превратились в мелькающие тени. Бой разгорелся в тысячах направлений одновременно, небо стало мясорубкой, перемалывающей машины и жизни. Пилоты гибли, не успевая даже крикнуть в эфир. Капсулы рвались в воздухе, выбрасывая раскаленный металл, который с воем падал на землю, а чужие машины резали облака, как лезвия, оставляя за собой дымные шрамы, пропитанные запахом горящего топлива и смерти.              Дэриан бросил «Центавр» в штопор, уходя от очередной очереди плазмы, которая прочертила небо в считанных метрах от его кабины. Машина отозвалась с трудом, но он резко выровнял ее, поймав в прицел хвост другого врага. Пушки загрохотали, их ритмичный лай разорвал корпус чужого истребителя, превратив его в облако обломков. Но в тот же миг в левое крыло «Центавра» ударил плазменный сгусток. Кабина вспыхнула красным, индикаторы взвыли, сигнализируя о критических повреждениях. Огонь лизал обшивку, дым, едкий и удушливый, начал просачиваться в кабину, царапая горло. Дэриан стиснул зубы, рванул рычаг, бросая машину в крутой маневр под потоками дождя, чтобы сбить пламя. Металл трещал, корпус дрожал, но «Центавр» все еще слушался, цепляясь за жизнь с тем же упрямством, что и его пилот.              – Валькирия-4, ты горишь! Выходи из боя! – крикнул кто-то в эфире, голос был полон тревоги.              – Знаю, мать твою! – прорычал Дэриан, чувствуя, как пот заливает глаза, смешиваясь с едким дымом.              Он срезал еще одного чужого, ракета превратила вражеский истребитель в огненный шар, но победа была горькой. В этот же момент он потерял напарника. «Валькирия-5» пытался уйти вверх, но вражеская машина вцепилась в него, как хищник в добычу. Один выстрел – и от истребителя осталась лишь горсть искр, падающих в дождь, словно угасающие звезды. Дэриан даже не успел узнать, кто был за штурвалом – голос пилота потонул в хаосе эфира.              Сердце колотилось, как молот, сливаясь с ревом двигателей. Время исчезло, растворилось в дыму, пламени и бесконечном ритме боя. Его тело стало частью машины, пальцы – продолжением триггера, а разум – холодным расчетом, заглушающим страх. Только бой, только смерть, только небо, разорванное огнем и сталью.              И вдруг оно ослепло. Высоко над облаками, где все еще шли потоки чужих машин, вспыхнуло сияние – слишком яркое, слишком неестественное, словно кто-то разорвал ткань реальности. Оно прорезало тьму, разогнало дождь, испаряло облака, осветив все вокруг, будто солнце взошло посреди ночи.              Ударная волна хлестнула по «Центавру», кабина задрожала, стекло треснуло с резким хлопком, а датчики взбесились, мигая хаотичными символами. Дэриан едва удержал машину, вжимая ее вниз, в спасительную мглу тающий на глазах облаков. Его дыхание сбилось, в ушах звенело, а перед глазами все еще пульсировал отпечаток того неестественного света.              Эфир разрывался криками, полными паники и неверия:              – Что это было, черт возьми?! – голос дрожал, на грани истерики.              – Господи… это ядерное?! – другой пилот, почти задыхаясь, пытался осмыслить увиденное.              – Вижу вспышку! На горизонте! Ответьте, кто видит?! – крик утонул в треске помех.              И затем – тишина. Мертвая, оглушающая, прерываемая лишь гулом двигателей «Центавра-4», потрескиванием огня, который все еще лизал поврежденную обшивку, и тяжелым, рваным дыханием Дэриана в наушниках. Ответа не было. Только небо, которое продолжало гореть – неестественным, ядовитым светом, словно кто-то выжег в нем дыру.              Мир дрожал, будто реальность трещала по швам. После ослепительных вспышек небо изменилось – оно стало тяжелым, мутным, словно пропитанным токсичным сиянием. Взрывы унесли не только машины врагов и союзников, но и что-то большее – само пространство исказилось. Приборы в кабине сходили с ума: стрелки компасов вращались, как одержимые, экраны радаров выдавали бессмысленные данные, мерцая хаотичными символами, а в эфире стоял непрерывный треск помех, изредка прерываемый обрывками голосов, полных отчаяния. Дэриан чувствовал, как его собственный пульс отдается в висках, сливаясь с вибрацией истребителя. Кабина скрипела, металл стонал, готовый лопнуть под напором перегрузок. На миг время словно замерло: в наушниках – мертвая тишина, только его хриплое дыхание, как эхо в пустоте.              А потом хаос вернулся, взорвав эфир криками, приказами и проклятиями:              – Я потерял ориентиры! Кто-нибудь, ответьте, вашу мать! – голос был на грани срыва.              – Штурманка мертва, все погасло и я ослеп от вспышки! Где я?! – другой пилот почти рыдал.              – Они все еще здесь! Они… они продолжают идти! – крикнул кто-то, и в его тоне сквозила обреченность.              Чужие не исчезли. Их стало меньше, но те, что остались, казались еще яростнее, словно подпитанные энергией того неестественного света. Их машины скользили сквозь дым и пепел, вспыхивая, как хищные насекомые, пойманные в пламени. Некоторые падали к земле, объятые огнем, другие кружили, атакуя вслепую с пугающей точностью. Истребители людей сталкивались друг с другом, ломали строй, терялись в хаосе, превращаясь в легкую добычу. Небо стало ареной безумия, где не было ни линий, ни порядка – только смерть.              Дэриан выругался сквозь зубы, рванув рычаг на себя. Приборы были бесполезны, но глаза еще видели. Справа мелькнул темный силуэт – чужой, опознанный по острым, как лезвия, крыльям. Пушки «Центавра» загрохотали, разрывая дымный воздух. Вражеская машина разлетелась в осколках, но в том же взрыве исчезла «Валькирия-8», оказавшаяся слишком близко. Ее обломки закружились в воздухе, падая в черную бездну облаков.              – Блэк, ты попал в своих! – взревел голос в эфире, полный ярости и боли.              – Я… черт, я не видел! – прохрипел Дэриан, но его голос утонул в треске помех.              Снова вспышки озарили горизонт – уже не ядерные, но бесконечные, как барабанная дробь. Куски металла падали с неба, как метеоры, оставляя за собой дымные хвосты. Сухие очереди пушек, рев двигателей, визг плазмы – все смешалось в кровавую какофонию. Прямо перед Дэрианом возник еще один «Центавр» – дымящий, с разбитой кабиной. Сквозь треснувший иллюминатор он встретился взглядом с пилотом – молодым парнем, чьи широко раскрытые глаза были полны ужаса и мольбы. В ту же секунду чужой истребитель врезался в него, как молния. Взрывная волна швырнула машину Дэриана вниз, перевернув ее в штопоре. Облака и дым слились в сплошной серый вихрь, кабина затрещала, а индикаторы замигали красным, сигнализируя о новых повреждениях.              – Блэк! Ты живой? Ответь, черт тебя дери! – крикнул кто-то в эфире, но голос был едва слышен сквозь гул.              Дэриан не ответил. Пальцы вцепились в штурвал так, что суставы хрустнули, зубы скрипнули от напряжения. Он выдернул «Центавр» из штопора, вынырнув из облаков. Машина дымила, но все еще держалась, как раненый зверь, в отчаянье цепляющийся за жизнь. Дэриан бросил взгляд на горизонт – там, где вспышка разорвала небо, теперь клубился черный дым, подсвеченный багровыми отблесками, словно само небо истекало кровью. Что-то огромное, массивное, как тень исполинского зверя, падало вниз, разрывая облака. Его очертания были смутными, но от одного вида этого объекта по спине пробежал холод. Это не было очередной капсулой или истребителем – это было что-то новое, что-то, от чего сердце замирало в предчувствии новой, непостижимой угрозы. Это был многокилометровый инопланетный корабль.              Эфир ожил новым криком, полным ужаса:              – Что… что это за хрень?! Оно идет к городу!              Дэриан стиснул штурвал, чувствуя, как пот и кровь смешиваются на его лице, которое исказилось от ужаса.