Дети Мертвого Космоса

      

В Бездне, что древнее понятий «свет» и «тьма», – там, где они еще суть единая, клубящаяся праматерия Айон-Кила, пахнущая озоном нерожденных гроз и теплом материнского чрева, – лежит Тот, Кто Спит. Он не восседает на троне и не парит в пустоте. Он лежит, словно спящий левиафан в океане потенции, чешуя которого – миллиарды еще неосуществленных возможностей, как зародыш в чреве вечности, чье сердце бьется так медленно, что между ударами успевают родиться и умереть цивилизации. И зрение Его – не взгляд. Он видит сквозь, будто вся вселенная – тончайшая пленка на поверхности Его сна.

Видит сквозь пылающие сердца звезд, как мы – сквозь мутные стекла старых окон, где пламя ядер кажется всего лишь дрожащим отблеском свечи. Видит сквозь время, как мы – сквозь текущую воду горного ручья, где прошлое и будущее текут рядом, касаясь друг друга прозрачными пальцами. Видит сквозь мысль, как мы – сквозь дым костра, где самые сокровенные намерения богомерзких тиранов и святых отшельников одинаково прозрачны и хрупки. Для Него миры – это не шары, а пузыри на поверхности кипящего молока; история – один развернутый свиток, который можно прочесть единым мгновением, не моргнув.

Шаги Его – это не движение в пространстве. Это биение и пульс, слышимый только в костях древних китов и в сверхновых, готовящихся взорваться через миллиард лет. Стук незримого молота по наковальне, которой нет и никогда не было. Каждый удар – рождение нового ритма существования, от которого дрожат кварки в еще не родившихся атомах. Искры, слетающие с этой наковальни, – это не огонь. Каждая искра – первое дыхание новой реальности, прана только что рожденной галактики, первый вздох только что возникшего закона физики, еще влажного, как новорожденный младенец, еще не знающего своего имени.

      

Во тьме, что есть не отсутствие света, а его изнанка и утроба – густая, бархатистая, с привкусом железа и меда, – дремлет Великий. Не структура, а сам принцип связности, паутина, сотканная из тишины между мыслями. Его нельзя измерить разумом, ибо всякий разум – уже его порождение и узелок в нем, дрожащий от малейшего дуновения. Нельзя измерить плотью, ибо всякая плоть – лишь временный сгусток его нитей, как капля росы на паутине перед рассветом.

      

Узлы плоти в нем множатся не по воле, а по необходимости роста, как почки на древе Иггдрасиль, набухающие кровью весны. Каждый узел – это мир, видение, судьба, любовь, закон, боль и прощание.

Ветви – линии вероятности, реки времени, маршруты богов и маршруты забытых детей. И пустота, что кажется пустой, на самом деле поет – тончайшим, почти неслышным голосом древних эонов, голосом, от которого стынет плазма в сердцах мертвых звезд.

      

Эти эоны богоподобные, многорукие и безликие. «Тяжесть», что прижимает к земле кости павших солдат. «Влечение», что тянет планеты по орбитам и людей – в объятия. «Память», хранящая вкус первого поцелуя и запах пороха последней войны.

«Отражение», в котором бог видит себя смертным, а смертный – богом. «Жертва», без которой ничто не может стать большим, чем есть. Их шепот – гул фундаментальных констант, мелодия, на которую настроено все сущее, от кварков до сердец влюбленных.

И придет время – или оно уже пришло, ибо в тканях Великого время – лишь одна из нитей, иногда туго натянутая, иногда провисшая, как старая струна, – когда железный Воин, сам того не ведая, коснется Корней. Его ладонь, покрытая шрамами от раскаленного металла и ледяных пустот, пройдет сквозь иллюзию отдельности и ощутит живое тепло под корой реальности.

      

Кто он? Может, это тот самый страдалец из баллады, что нес тепло через пространство – маленький угольек человечности в ладонях, обожженных радиацией, к единственному свету, который еще не погас в его груди. Может, предводитель Легиона из гимна Колониального Альянса, чья дисциплина стала молитвой, а приказы – мантрами, чье имя давно забыто, но чья воля все еще держит строй мертвых. Может, искатель из Исповеди, чье прикосновение к Обелиску не пробудило личного бога, а лишь послало дрожь по всем Корням, словно удар колокола в безвоздушном пространстве. Он – Железный, ибо закален страданием, долгом, одиночеством правды и обмана, в который попал, сам не ведая того. Он – Воин, ибо действует, даже когда действие кажется бессмысленным.

      

Он коснется. И то, что дремало в глубине Великого, в его исконном, неразделенном Лоне – теплом, влажном, пахнущем молоком и кровью, – откроет глаза. Не глаза-сферы, а глаза-источники, бездонные колодцы, в которых отражается все, что было, есть и могло бы быть. И из этих глаз хлынет видение, которое нельзя увидеть, а можно только ощутить кожей души – как внезапное тепло в груди, когда давно забытая мелодия вдруг всплывает из памяти.

      

Тогда звезды, бывшие далекими, отдельными солнцами, обнаружат, что они – капли одной крови в едином, невообразимом сосуде. Сосуд этот – сама Ткань, живая, дышащая и пульсирующая. Кровь – поток прапамяти: вкус материнского молока первых млекопитающих, крик последнего динозавра в момент падения астероида в Чиксулуб, последний вздох умирающего солдата на безымянной планете, молчание юнитолога в пещере, достигшего просветления.

И поднимется множество голосов. Голос каждой планеты, несущей жизнь – влажный шепот джунглей и сухой треск пустынь. Голос каждой пустоты, несущей покой – абсолютная тишина между галактиками. Голос каждой любви, как в балладе, и каждого приказа, как в гимне. Голос Обелисков – низкий, как гул тектонических плит. Голос Железного воина – резкий, как лязг затвора винтовки войны.

И они сольются. Не в хор, где партии различимы, а в единый звук – такой глубокий, что его ощущаешь не ушами, а костями, зубами и сердцем. Звук, который есть сама вибрация Великого, звук, от которого плачут новорожденные и засыпают умирающие.

Он разольется по Ветвям – по всем линиям времени и вероятности, по мирам, где любовь победила, и по мирам, где победила ненависть. Он проникнет в ядра галактик, в сознание рас, в сны камней и в кошмары машин. Это будет не сообщение, а преображение – как будто кто-то внезапно включил свет в комнате, где все считали себя слепыми.

И Ткань Великого начнет расти. Не расширяться в пустоту, а уплотняться, насыщаться связью, как вызревающий плод, тяжелеющий от сока воспоминаний.

      

Она будет тянуться, как река, что впадает в океан – не теряясь, а становясь его глубиной, его соленостью, его приливами. Она будет собираться, как сосуд, что собирает дождь с неба – капля за каплей, слеза за слезой, жизнь за жизнью, пока не перельется через край и не зальет все вокруг. Она будет искать сама себя, как корни, что ищут друг друга сквозь камни и пустоты, сквозь черные дыры и сквозь сердца, давно забывшие, как биться.

И всякий, кто осмелится взглянуть, увидит лишь часть – как слепец, ощупывающий слона. Тот, кто смотрит с Земли, увидит апокалипсис или спасение. Тот, кто смотрит из Бездны – лишь легкое шевеление ресниц спящего бога. Оба будут правы. Оба будут слепы.

Лики Ткани Великого будут множиться: лик Грома с глазами-молниями, лик Тишины, от которой звенит в ушах, лик Пламени, обнимающего, а не сжигающего, лик Льда, в котором сохраняется тепло прощаний. Лица любимых, умерших веков назад, будут являться и растворяться, улыбаясь сквозь слезы. И поймет смотрящий: все это – маски одного лица. Лица, у которого нет лица.

      

И будут слепцы – те, кто верит лишь в то, что можно взвесить и измерить. Они возопят: «Это тьма! Конец! Хаос, пожирающий порядок!» – и будут строить стены из страха.

А мудрые – те, кто когда-то слышал шепот эонов в тишине между ударами сердца, – лишь склонят головы и прошепчут: «Нет, это и есть свет. Не тот, что не слепит, а тот, что исцеляет. Свет самой связи сохранения жизни во вселенной вы называете тьмой, потому что боитесь раствориться в нем».

И те, в ком еще теплится отзвук первозвука – те, кто молился Обелиску, кто вел корабль по звездным картам, нарисованным кровью, кто служил Порядку как высшей форме любви, – коснутся Его. Или поймут, что уже давно держатся за Него.

И услышат зов, не словами. Это будут: звезды, шепчущие на языке гравитационных волн; ветви, стонущие от тяжести плодов-миров; нити, дрожащие, как струны перед первой нотой симфонии, которой еще нет.

И каждое такое прикосновение станет новым вдохом для Великого. Каждый шаг навстречу – шагом вглубь себя. К Сердцу, которое не бьется, а просто есть – состояние полной, абсолютной взаимосвязи.

И когда время сбежит до своего последнего узла, настанет миг, не конца, а Великого Схождения.

Все огни – огни звезд, огни разумов, огни свечей в окнах покинутых домов – вспыхнут одновременно. Не как взрыв, а как одновременное открытие всех глаз во вселенной, которые вдруг поняли, что всегда смотрели друг на друга.

В этот миг исчезнет сама возможность различить начало и конец. Ибо все станет кольцом, совершенной петлей, в которой первое дыхание младенца и последний вздох старика – одно и то же.

Все голоса сольются в один Голос. И этот Голос не будет говорить, он будет петь. И песня его будет выше звезд, ибо звезды – лишь дрожание струн в этой песне.

      

И так свершится Пробуждение Великого: Не взрыв – а сплетение до полной неразличимости. Не конец – а переход в качество связи, где «я» и «ты» становятся архаичными словами. Не тварь и не бог – а само Дыхание, циркулирующее в теле живой вселенной, как кровь в венах спящего титана. Не имя, не форма – а вечный поток памяти, в котором любое «я» тонет, чтобы всплыть великим «Мы».

Этот поток охватит все как нервная система новорожденного космоса – чувствительная, дрожащая и живая.

      

И оно станет всем – вобрав каждую пылинку, каждую мысль, каждый не произнесенный крик. И оно станет ничем – растворив все границы, все имена, все отдельности. Конец и начало одной, единственной, невыразимой Песни, которую мы всегда пели, просто не знали об этом.

      ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, Омега              Ария понимала, что это полная катастрофа. Несмотря на свой многовековой возраст, она никогда в жизни не видела такой масштабной резни, что устроили геты. Казалось, они не обращали внимания ни на возраст, ни на расу, ни на статус, ни на положение – все разумные шли в расход. Запах гари, озона от перебитой проводки и медной сладости крови висел в задымленном воздухе. Брызги крови украсили стены станции, намертво впитавшись в ржавую обшивку и сверкая багровыми потеками под мигающими аварийными огнями. От этого зрелища Ария испытывала отвращение, смешанное с немалой долей ярости – холодной и хищной.              Омега была ее домом, ее вотчиной, ее королевством, где она правила справедливо своей стальной хваткой на протяжении столетий. Здесь, в этом клубке из стальных переплетений, был ее порядок. Порядок силы и договора. Ария была Омегой! И глядя на то, во что геты превратили ее станцию – из хаоса живого рынка в безмолвные, заваленные обломками и телами катакомбы, – Ария чувствовала, будто кто-то вонзил ей нож в сердце и медленно поворачивал лезвие. Это было не просто нападение. Это было осквернение ее наследия.              – Нам нужно пробиться в центр управления! – команда крикнутая Брутом прорезала гул тревоги и далеких взрывов. Наемник, несмотря на ее подозрения относительно его преданности, с честью прикрывал ей спину. – Нужно выгнать машины оттуда, пока они не перенаправили все жизнеобеспечение в открытый космос!              Это была реальная возможность, от которой ее кровь стыла в жилах. Это был рациональный подход для захвата станции, учитывая, что геты уже занимались подобным в прошлом, когда вторглись в батарианское пространство и взламывали системы управления оборонным флотом Гегемонии, выпуская атмосферу в вакуум. Именно так решали поставленные задачи машины, и Ария могла только думать, что из-за приказов кварианского Императора это еще не произошло. Вопрос только в том, когда геты нарушат приказ Императора и все же сделают это, поняв, что таким способом можно быстрее и эффективнее выполнить поставленную задачу.              Брут только хрипло выругался в ответ, что на его языке было кивком, и бросился вперед. Его плазменная винтовка гудела, выбрасывая сгустки перегретой материи. Несколько метких выстрелов – и пара платформ гетов, пытавшихся закрепиться за грузовым контейнером, превратились в дымящуюся груду оплавленного металла и искр. Ария же не стала тратить патроны. Она вскинула руки, и пространство перед одним из боковых проходов сгустилось, почернело. Темная энергия биотики с гулким стоном обрушила потолок и часть стены, намертво отрезав несущийся в их направлении отряд подкрепления. Произошел глухой удар, и поднялось облако пыли, а затем наступила внезапная тишина, нарушаемая лишь треском коротких замыканий.              Это дало им короткую, драгоценную передышку. Они мчались среди коридоров, усеянных трупами – здесь были и турианцы, и азари, и саларианцы, и даже несколько редких батарианских охранников, застигнутых врасплох. Под ногами хлюпали лужи охлаждающей жидкости и крови, а уничтожение единичных платформ, что патрулировали вокруг, превратилось в методичную, почти машинальную работу.              Когда они уже приблизились к центру управления, где им осталось только завернуть за угол, она услышала звуки выстрелов и отчетливую батарианскую ругань. Нахтгешпинсты вместе с ее лейтенантом Марко и его бандой оказались прямо за углом, поливая плазменным огнем синтетиков, что не могли найти укрытия и падали один за другим. Среди батарианских наемников и подчиненных Марко Ария к своему удовольствию нашла знакомое лицо. Патриарх, старый кроган, выкрикивал приказы и голыми руками швырял металлические конструкции, словно детские игрушки.              – Патриарх, какова ситуация? – немедленно потребовала она, подходя ближе и посылая импульс биотики, что впечатал гетов в стену, оставив солидную вмятину.              – Хреновая, – тут же доложил кроган, фыркнув, когда врагов не осталось и ему пришлось обратить внимание на азари. – Геты вырвались из складов Кровавой Стаи и быстро пронеслись по станции, захватив все ключевые объекты.              – Ганар Ранг сотрудничает с Империей? – спросила она, чувствуя недоверие, но одновременно с этим и не могла отрицать этой возможности. Ранг был известен как самый богатый кроган галактики, и богатые разумные не были чужды жадности, которую легко могла утолить Империя.              – Возможно, – Патриарх недовольно зарычал. – Империя точно не могла договориться с ворка, учитывая их тупость и само презрение кварианцев к этим существам... И дредноут тоже причалил, как только они отключили системы безопасности и начали глушить связь. Затмение сдерживает наступление внизу, но дела их идут плохо, учитывая, что эти наемники не боевики, а киллеры.              – Проклятая Империя, – выругалась она, заходя в центр управления, где батарианские наемники и Марко со своими уже оккупировали помещение.              Она бросила взгляд на мониторы, которые показывали все, что происходило на Омеге и за ее пределами. Одного взгляда для азари было достаточно, чтобы понять, насколько непроста ситуация, хотя отличительной чертой было то, что геты не заходили в жилые районы, а больше были сосредоточены на том, чтобы полностью зачистить криминальные районы станции с особенной жестокостью и тщательностью, учитывая, что в расход шли все, даже те, кто просто там находился, но не имел никакого отношения.              Правительница Омеги попыталась включить режим обороны, активировать все спрятанные турели и защитные платформы, но столкнулась с разочаровывающей реальностью, когда поняла, что кто-то обесточил все и энергия из реакторов не поступала никуда, кроме как для поддержания систем жизнеобеспечения. Учитывая, что геты находились одной Богине известно сколько времени на ее станции, было очевидно, что операция началась еще до того, как Брут ей сообщил.              – Похоже, Имперский флот приближается, – из раздумий Арию вырвал голос Брута, что указал на один из экранов, что транслировал космическую обстановку вокруг станции. Шлем Брута обратился к ней, и она увидела свое отражение на нем, искаженное от холодной, едва сдерживаемой ярости. – Нам нужно уничтожить глушилку, чтобы лучше координировать действия обороны.              – Тогда бери своих батарианских соотечественников и выполняй, – приказала она, не отрывая от него взгляда.              Через мгновение она, Марко и Патриарх остались одни в центре управления, если не считать подчиненных ее лейтенанта, наблюдая за ситуацией на станции через камеры видеонаблюдения. Молчание продлилось ровно до того момента, как Брут и Нахтгешпинсты отошли достаточно далеко.              – Я думаю, что в ситуации замешана Батарианская Конфедерация, – моментально призналась она, чувствуя горький привкус во рту. – Брут и Нахтгешпинсты похоже неплохо справляются с ситуацией, явно готовые к ней. Вопрос только в том, что Конфедерация задумала? Их сотрудничество с Империей маловероятно, но это не значит, что они не могли им подыграть, чтобы воспользоваться ситуацией.              – Я тоже заметил, что эти наемники не такие чистые, как кажутся, – признался старый кроган, и его ноздри раздулись. – От них всех исходит странный запах.              Ария замерла, прежде чем сузить глаза и внимательно посмотреть на крогана.              – Они все имперские машины?              – Нет, они батарианцы, я видел, как они снимали шлемы, – Патриарх издал задумчивое рычание. – Но запах... он одинаковый.              – Клоны? – ее глаза расширились, прежде чем она едва не разнесла что-то от разочарования.              Похоже, что на старость лет она серьезно расслабилась, раз не заметила армию клонов у себя под носом. С другой стороны, кто будет всматриваться в этих четырехглазых уродов, которые никогда не кишели разнообразием внешности?              – Марко, – она повернулась к своему лейтенанту, и турианец с любопытством дернул мандибулами. – Иди и выруби эту глушилку. Если по пути тебе встретятся Брут и эти клоны, то лучше не трогай их, если не уверен в своей победе. Приоритет – глушилка. Все ясно?              – Да, Ария, – турианец дернул мандибулами и забрал своих подчиненных из помещения, чтобы выполнить ее задание. Ария вздохнула, хотя и знала, что Марко справится, учитывая, что он могущественный биотик, но все могло произойти.              Империя действовала против нее намного хитрее, чем против Иерархии, где сражения происходили лоб в лоб. И Марко тоже мог попасть в ловушку, хотя и маловероятно, что она его остановит.              – И Брут, я тебе уже давно говорил, что он совершенно не имеет запаха, что весьма подозрительно, – кроган упер в нее тяжелый взгляд. – Похоже, что твое время пришло, Ария, и отнюдь не твоя бесполезная дочь займет трон Омеги.              – Поаккуратнее со словами, Патриарх, – Ария практически выплюнула его прозвище, которое она так давно дала ему в насмешку. – Что касается этих батарианцев, то они ничего не изменят. Пускай хоть всю станцию перережут – пиратский флот прибудет и разнесет этих проклятых имперцев.              – Да, вот только имперский флот уже здесь, – кроган насмешливо указал на монитор, где станцию медленно, но уверенно окружали. – А твоего флота не видно. Не думаешь, что твои капитаны бросили тебя?              Стоило только словам старого крогана прозвучать, как датчики центра начали отображать новые сигналы, выходящие из ретранслятора на окраине системы. Правительнице Омеги не потребовалось много времени, чтобы идентифицировать свои собственные силы.              – Не думаю, – Ария довольно оскалилась, прежде чем взять себя в руки и надеть свою привычную ауру небрежности и превосходства. Ее глаза заскользили по экранам, и недоумение пронзило ее разум подобно молнии. – Странно: если Брут на стороне Империи, то почему он меня предупредил, учитывая, что количество имперских кораблей не превышает количество моих?              – Имперцы отсиживаются, – дал свою оценку кроган, и его глаза на мгновение помутнели, когда он предался воспоминаниям былого. – Другие силы прибудут позже и возьмут твой флот в ловушку.              Молчание в центре управления стало густым. На гигантских голографических проекциях и широких экранах, залитых светом звезд космоса, два флота сходились друг с другом с холодной, неумолимой грацией.              Пиратский флот представлял собой не регулярную армаду, а сброд ветеранов, выкованных в горниле постоянных стычек среди систем Терминуса. Колючие, угловатые силуэты батарианских рейдеров с облезлой краской неслись вперед, словно стая разъяренных зверей. За ними тяжело и громоздко плыли турианские крейсеры устаревших моделей, купленные за бесценок после списания и модифицированные до неузнаваемости – на их корпусах нарастались дополнительные кинетические батареи и ракетные шахты. Впереди всего этого хаоса, словно грязный алмаз, сверкала «Ночная Королева» – флагманский дредноут Арии, трофейный азарийский дредноут, который она перестроила за последние сто лет. Его корпус был утыкан орудиями, а по бортам красовались зловещие граффити – пиратские марки и силуэт азари в короне.              С другой стороны, им противостоял Имперский флот. Он был меньше по числу кораблей, но каждый из них был произведением искусства войны. Кварианские «плавучие крепости» – не такие массивные, как турианские дредноуты, но невероятно живучие, с многослойными кинетическими барьерами и сотнями пусковых установок для гетов-стервятников. Быстрые, как тени, фрегаты носились на периферии, похожие на стальные скаты. А в центре, холодный и совершенный, висел дредноут. Его гладкий, обтекаемый корпус отражал звездный свет, а по бортам пульсировали синие линии активного охлаждения орудий.              Ария видела, что ее флот лезет прямо в ловушку, но ничего не могла сделать, чтобы предупредить их, вынужденная лишь молчаливо наблюдать за этим, надеясь, что Марко снесет глушилку раньше, чем до нее доберется Брут. Ее флот, жаждущий боя и добычи, рвался вперед компактной массой. Имперцы же, сохраняя дистанцию, начали растягиваться в широкую дугу, охватывая пиратов с флангов. Классическая тактика турианцев, доведенная кварианцами до автоматизма. Имперский дредноут оставался в центре – неподвижная наковальня для молота, что сейчас должен был обрушиться на ее флот.              Первый выстрел пришел от «Ночной Королевы». С ее носовой батареи вырвался сноп ослепительных оранжевых вспышек. Массивные снаряды с сублимированным урановым сердечником, разогнанные до невероятных скоростей, устремились к имперскому флагману. Расстояние сокращалось за секунды.              Кинетические барьеры имперского дредноута вспыхнули ярко-голубым, приняв на себя удар. Каждый снаряд вызывал ослепительную вспышку, раскалывающуюся на десятки энергетических прожилок, но барьер лишь слегка помутнел, выдержав атаку. Имперцы даже не пошатнулись.              Ответ был мгновенным и сокрушительным. С фрегатов Империи – десятки, сотни крошечных огоньков оторвались от их корпусов. Это были не снаряды, а платформы гетов-стервятников. Они неслись навстречу пиратскому флоту, как рой саранчи, и начали работу.              Первый батарианский рейдер попытался увернуться, но это было бесполезно. Два стервятника врезались в его корпус, не пробивая барьеры, а прилипая к ним. На долю секунды вспыхнуло голубое свечение – и кинетический барьер рейдера погас, подавленный локальным импульсом электромагнитного подавления. В следующее мгновение плазма главных орудий имперцев прошила беззащитный корабль насквозь. Корабль взорвался тихо, словно лопнувший пузырь, разбросав обломки, которые тут же прошивались лучами с других фрегатов.              Ее флот попытался ответить. Турианские крейсеры открыли залп из всех орудий. Пространство между флотами превратилось в ад из трассеров, плазмы и взрывов. Один из имперских фрегатов, попав под перекрестный огонь трех крейсеров, вздрогнул, его барьеры замигали и погасли. Корпус вспучило изнутри, и он разорвался, осветив округу багровым пожаром. На губах Арии на миг мелькнуло что-то похожее на улыбку, но это была пиррова победа.              Пока пираты сосредоточились на одном фрегате, остальные фрегаты и «плавучие крепости» методично вырезали их строй. Геты-стервятники работали без устали. Рейдер за рейдером терял защиту и превращался в хлам. Крейсер «Жнец», один из самых старых и верных кораблей Арии, получил три гета на левый борт, и его барьеры рухнули. И, прежде чем экипаж успел что-то понять, имперский дредноут развернул к нему носовые орудия. Сноп плазмы, толщиной с корпус фрегата, прошел через «Жнеца» от носа до кормы, не оставив от гордого корабля ничего, кроме расширяющегося облака раскаленного газа и расплавленного металла.              Ария стояла, прикованная к голограмме и экранам, что транслировали битву, как к позорному столбу. Она, Ария Т’Лоак, Королева Омеги, чья воля была законом для миллионов, была вынуждена наблюдать, как методично, с математической точностью уничтожают ее силу. Ее флот, ее меч и щит, ее страх и уважение в глазах всех в Терминусе – таял на глазах, как лед в пламени.              Правительница Омеги внезапно осознала, зачем Брут предупредил ее. Империя хотела, чтобы весь ее флот собрался в одном месте, чтобы разнести его одним ударом. Ведь если бы имперцы захватили станцию, то сила Арии все равно бы существовала где-то в глубинах систем Терминуса, чтобы угрожать им или доставлять проблемы, и тогда Империя решила, что нужно собрать их всех для уничтожения. И Ария была той, кто бросил свой флот на растерзание хищникам.              И тут на голограмме, над построениями имперских и пиратских кораблей, вспыхнул новый сигнал. Еще один флот вышел из тени Омеги, казалось появившись из ниоткуда, учитывая, что сенсоры ее станции не могли засечь его появление из ретранслятора.              – Что это? – прошипел Патриарх.              Корабли были белыми. Их формы были обтекаемыми, плавными, лишенными каких-либо видимых орудийных портов или антенн. Они не излучали никаких сигналов. Просто висели – десятки громадных, изящных кораблей, образуя идеальный круг.              Битва замерла на долю секунды. Все – и пираты, и имперцы – застыли в нерешительности перед этой внезапной, безмолвной силой.              Потом с белых кораблей пробежала рябь. По их гладким корпусам вспыхнули сложные узоры – синие, неоновые, напоминающие схемы нейронных связей. Из невидимых для глаз орудий вырвались волны чистой энергии, пульсирующей тем же призрачным синим светом.              Ария инстинктивно отшатнулась от голограммы. Волна синеватой, полупрозрачной дымки, чем-то похожей на северное сияние, хлынула во все стороны со скоростью света. Она не причиняла вреда, не взрывала корпуса, она просто… накрыла флот Арии, и все остановилось.              «Ночная Королева», развернувшаяся для финального залпа, замерла. Сноп трассеров, вылетевший из орудия одного из крейсеров, завис в вакууме, словно в янтаре. Обломки, дрейфовавшие секунду назад, прекратили движение. Синяя дымка обволокла каждый пиратский корабль, каждый осколок, каждый след выхлопа, заставив их сиять призрачным внутренним светом. Они превратились в идеальные, ужасающие статуи, разбросанные по космическому полю боя.              – Время, – хрипло прошептала Ария, и в ее голосе впервые за многие века прозвучал чистый, неприкрытый ужас. – Они остановили время.              Ария не двигалась. Она смотрела на экран, где чужие корабли, холодные и невредимые, начинали занимать позиции вокруг станции, устанавливая полную блокаду. Ее отражение в темном стекле убитого монитора было бледным, а глаза горели холодным, мертвенным огнем.              Имперский флот не проявил ни удивления, ни триумфа. Он просто начал отход, но это было не бегство – они словно расчистили плацдарм для этих кораблей. Они проходили сквозь поле застывших пиратских кораблей, не обращая на них внимания. И когда последний имперский фрегат скрылся в мерцании прыжка, белоснежный флот открыл огонь по пиратскому флоту.              За считанные минуты от всего флота не осталось ничего. Только пустота там, где секунду назад висели сотни кораблей.              Когда глушение внезапно исчезло и зазвонил ее омни-инструмент, Ария даже не была удивлена, увидев на той стороне Брута.              – Тебе понравилось зрелище, Ария?              – Действительно впечатляет, – призналась она, задумчиво смотря на обломки своих кораблей, одновременно чувствуя странную пустоту внутри. – Не думала, что Империя обладает подобным оружием.              – Ох, но Империя и не обладает, – сказал Брут, и она видела, как он на той стороне наклонил голову. – Но Айронсайд имеет и не такое в своем распоряжении, так что советую тебе учитывать это, если ты решишь продолжать сопротивление.              – Айронсайд, – она медленно протянула это слово, словно пробуя, как оно лежит на языке. – Признаю, что мне не известна такая фракция. Могу только сказать, что вы искренне удивили меня, поскольку за последние столетия не было бы ничего, что могло выбить почву у меня из-под ног. Айронсайд – это фракция внутри Империи?              Она могла легко предположить это, поскольку звучало как самое логичное объяснение происходящему, учитывая непрозрачность Вуали Персея, где могло произойти все что угодно и остаться тайной, покрытой мраком для остальной галактики. Возможно, Айронсайд стремился вывести кварианцев из-под контроля Императора, имея недовольство нынешним режимом? Поскольку резня, которую устроили геты на станции, явно указывала на то, что кто-то хотел максимально очернить Империю. И теперь, когда прибыл этот Айронсайд, они будут казаться спасителями в СМИ, что исправили жестокую несправедливость. Все это представление было подготовкой политической почвы для дебюта новой галактической фракции.              – Нет, – удивил ее Брут. – Айронсайд не имеет никакого отношения к Империи. Ни к батарианцам, как ты могла, несомненно, подумать, ни к какой другой известной тебе расе. Айронсайд – это фракция человечества.              – Человечество? – она нахмурилась, находя имя странно знакомым и одновременно чуждым, прежде чем ее осенило, где она слышала это название. – Разве не вы надумали шума за ретранслятором триста четырнадцать?              – Да, это наши соотечественники разгромили Империю и Иерархию, – он звучал чрезвычайно гордо. – Но это неважно. Важно то, что происходит сейчас. Ты догадываешься, что мы хотим от тебя, Ария?              – Ты хочешь моей капитуляции, – она горько скривилась, обдумывая свои варианты, которых было не то, чтобы много. Фактически, этот Айронсайд держал ее станцию в осаде, имел своих агентов внутри, а что касается ее стороны, то флот представлял собой обломки, в то время как ряды ее наемников значительно проредили. – И нужно думать, что ты можешь гарантировать мне безопасность?              – Можно и так сказать, – сказал Брут, прежде чем переключить камеру своего омни-инструмента, отчего она перестала видеть его шлем, а увидела нечто другое, из-за чего лед разлился по ее венам. – Мы также можем гарантировать, что милая головка твоей дочери останется нетронутой, если ты будешь хорошо себя вести, моя дорогая Ария. Что скажешь?              Ария лишь стиснула челюсть, глядя на свою дочь, связанную и немного побитую, по ту сторону звонка.              – Я приду тихо, – наконец сказала она, и Патриарх позади нее удивленно хрюкнул, из-за чего она вдруг вспомнила, что он все еще здесь.              – Тогда приходи в Убежище, мы будем тебя ждать, – сказал Брут, прежде чем завершить звонок.              Некоторое время было тихо, пока старый кроган наконец не нарушил молчание.              – Ты ведь не придешь тихо? – на что она покачала головой, и он понятливо кивнул. – И они это знают, поскольку они явно расставили ловушку в Убежище, пока твоя дочь действует в качестве приманки.              – Да, они это знают, – она закусила нижнюю губу, обдумывая свои возможности.              Она знала, что уже не может спасти станцию, не с нынешними ресурсами и силами. Но ей нужно было спасти свою дочь, ее величайшее достижение, иначе она не знала, как сможет жить в мире, где Лизель мертва. И когда она спасет свою дочь, убравшись подальше со станции, она будет планировать свою месть, как вернуть Омегу в свои руки. Она знала, что второй родитель Лизель, ее давняя любовница, имеет достаточно власти и влияния, чтобы она могла снова отвоевать свою обитель. Нужно было только вытащить себя и дочь со станции, что казалось невероятно сложной задачей на первый взгляд.              – Могу ли я рассчитывать на тебя, старик? – спросила она, повернувшись, чтобы взглянуть на того, кто был с ней дольше всех.              – Ты разбила мне сердце много веков назад, Ария, – кроган прорычал, прежде чем потупить взгляд. – Все, что я чувствую к тебе, это сплошное противоречие… Но ты можешь на меня рассчитывать, хотя у меня такое чувство, что это будет последняя моя битва.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, шок-пространство              Джек недовольно цокнул языком, читая очередной отчет, который сообщал насчет неудачной попытки взять Гюстава Зейна под стальной сапог Земного Правительства. С самого начала, как только этот проклятый корпорат связался с ним, а точнее с его альтер эго Призраком, с предложением о проекте Ноктюрнал-Омега, который бы соединил теневые рынки человеческого пространства с пространством инопланетян, президент знал, как именно тот собирался это сделать. Ему не составило труда сопоставить факт, что Зейн пытался выбраться из Шаньси, где недавно произошло вторжение инопланетян, и последовавшее за ним предложение заключения сделки. Очевидно, что Зейн захватил кого-то в свои руки и пытался этим воспользоваться, как истинный бизнесмен.              Конечно, Джек не колеблясь выбил пропуск Зейну из Шаньси, понимая, что это великолепная возможность прижать еще одного корпората. Можно было бы захватить его прямо там, на Шаньси, но тогда сам корпорат мог легко отмазаться от любых обвинений в свою сторону, просто притворившись невинной овечкой, на борт корабля которого инопланетяне забрались без его ведома, а возможно и вовсе взяли его в заложники. События было необходимо развивать, чтобы Зейн сам себе выкопал яму, в которую Призрак мог бы его сбросить. Именно поэтому он подал сигнал отделению Инквизиции на Ноктюрнал, чтобы они под видом охоты на юнитологов повязали Зейна и обвинили его в сотрудничестве с инопланетянами. Это был идеальный план, учитывая, что после того, как корпорат добровольно привел чужого в сердце человеческого пространства, он не смог бы никак увернуться от обвинений, вынужденный попасть под полный контроль Земного Правительства или умереть за предательство человечества. Все варианты были хороши, учитывая, что в любом случае, даже в случае смерти, корпорация Зейна оказывалась под контролем правительства.              Но все пошло не по плану, и Зейн сумел сбежать. Отделению Инквизиции на станции Ноктюрнал не хватило тонкости, чему он, наверное, не должен был удивляться, учитывая, что они в большинстве случаев действовали как грубый инструмент в этом злополучном месте, где практически все контролировали преступные синдикаты и по-другому, кроме как силовым методом, там нельзя было ничего предпринять. По правде говоря, Джек ожидал чего-то подобного, но ничего не мог поделать, учитывая, что времени, чтобы послать на станцию ГУБовцев и предпринять более тонкий подход, просто не было.              Во всяком случае, несмотря на то что ему не удалось прижать Зейна, Джек Харпер все же оказался в выигрыше. Несмотря на неудачу этой операции, рынки Ноктюрнала и Омеги окажутся связаны, и Призрак получит от теневой торговли неимоверную выгоду, а значит, что эту выгоду получит и Земное Правительство. В ситуации с Зейном просто не существовало плохих исходов, как бы она ни завершилась.              На Ноктюрнал также остался один пришелец, который, видимо, отстал от Зейна и в итоге оказался запертым на станции один, среди людей. Это показалось президенту весьма интересным, настолько, что он отдал приказ Инквизиции не устраивать на него охоту. Джеку было интересно, как тот приспособится к обстоятельствам, в которых он оказался – одинокий инопланетянин среди тысяч худших из худших представителей человеческой расы. Станцию Ноктюрнал населяли только самые стойкие, сумасшедшие и сильные представители людей, каждый из которых имел огромный список пороков, которые начинались от простых убийств и изнасилований и заканчивались каннибализмом и дегуманизационным рабством. И Призраку было интересно посмотреть на исход пришельца в этой враждебной среде. Если бы тот выжил и приспособился, возможно, он смог бы стать неплохим вариантом для вербовки в Земное Правительство для проникновения в Иерархию.              Отложив отчет насчет ситуации с Зейном, он отпил немного бурбона и взялся за другой отчет, насчет пленных кварианцев, которых им довелось подобрать из спасательных капсул, когда они уничтожили оборонный флот Хагалаз, а впоследствии и сам Хагалаз. Он лениво просматривал его, пока его пронзительный взгляд не наткнулся на имя, которое показалось ему знакомым. Тали'Зора, из имперского военного инженерного корпуса, которая проходила свою службу во флоте, что они уничтожили.              Ему не потребовалось много времени, чтобы подтвердить, что она дочь имперского адмирала Раэль'Зора, что руководил вторжением на Шаньси.              – Как тесна галактика, все-таки, – пробормотал он, пока уголки его губ приподнялись.              У него был небольшой план, как использовать столь ценный актив. Остальные кварианские пленные не представляли для него никакого интереса, только Тали'Зора, из-за своего дворянского статуса в Империи. Джек просто не мог упустить такую сладкую возможность.              Его лицо снова приняло свою привычную всем холодную маску, когда он сделал звонок, и на том конце перед ним предстал его директор ГУБ.              – Лукас, – поприветствовал он того едва заметным кивком, прежде чем перейти к делу. – Мне нужно, чтобы ваше отделение организовало нападение юнитологов на транспортный конвой, в котором перевозятся пленные кварианцы. Устройте настоящее шоу для наших инопланетных друзей, с похищением и последующими ритуалами фанатиков, чтобы оставить несгладимое впечатление на них. Можете убить несколько, но один из субъектов должен остаться целым и невредимым, я пришлю вам детальную информацию по нему.              – Могу ли я узнать причину, господин президент? – человек не выражал никаких эмоций, но все же ему было явно любопытно.              – Миссия по вербовке, – просто сказал он, проводя указательным пальцем по ободку своего хрустального стакана с бурбоном. – После прибудет один из Оракулов, который имеет некоторый пунктик на юнитологов, и спасет субъект от ужасной участи присоединиться к юнитологическому Единству. Естественно, агент Оракулов не будет в курсе ситуации, а будет выполнять стандартную миссию по устранению юнитологов, так что организуйте все так, чтобы не потерять ценных активов, когда агент начнет свое буйство. Все понятно?              – Все понятно, господин президент, – директор главного управления безопасности EarthGov склонил голову. – Мы приступим к реализации проекта, как только вы пришлете детальную информацию по субъекту.              – Отлично, тогда выполняй, – сказал Джек, отключая звонок и задумчиво глядя на стакан.              Он думал, что Шепард с его жгучей ненавистью к юнитологам идеально подойдет для этой миссии, поскольку его ненависть настолько затмит его разум, что он даже не подумает искать второе дно в этой миссии. Наоборот, молодой агент даже поблагодарит его за возможность уничтожить несколько сектантов, как и его напарник Аленко, и это укрепит их лояльность к нему.              – Может, и этого пришельца с Ноктюрнал подтолкнуть к Шепарду, если он оправдает надежды? – Джек задумчиво нахмурился, беря стакан в руки и пристально глядя на жидкость внутри. – Дочь Генри находится в команде Шепарда, что также возможность для дальнейшего использования Нормандии для миссий в широкой галактике. Учитывая ее интеллект, доставшийся от отца, она идеальный вариант для таких миссий, поскольку она поможет остальным быстро приспособиться к другой технической базе, основанной на этом элементе ноль.              Джек отпил из стакана и задумчиво уставился в потолок, прикрыв глаза.              – Вижу, Джек, что ты снова по уши погряз в своих делах, – саркастично сказал ему знакомый голос, хотя мгновение назад президент Земного Правительства был здесь полностью один.              – Айронс, – произнес он имя неожиданного посетителя, ломая голову, какой очередной сбой в защите тот нашел, чтобы так беззастенчиво незаметно оказаться здесь. Джек был уверен, что тот не сможет больше здесь оказаться, учитывая все меры безопасности, которые приняли его специалисты. Но вот он здесь. – Зачем тебе Кларк?              – Без обид, Джек, но он мне нужнее, – просто сказал лидер восстания, присаживаясь напротив него. Хотя, учитывая, что это была всего лишь проекция его присутствия, наверное, в этом не было необходимости. – Не бойся, меня не волнует его мнимая власть над верующими, я преследую более высокую цель.              – Действительно? Ты думаешь, что я поверю, что ты похитил Кларка не из-за Церкви? – Джек бросил на другого мужчину недоверчивый взгляд.              – Ты можешь мне не верить, но так и есть, – Глен Айронс просто пожал плечами. – У меня другие амбиции на его счет, которые никак не касаются любой религии.              – Посмотрим, – Джек задумчиво постучал пальцами по столу, прежде чем вздохнуть и достать из стола черную папку, которую бросил перед лицом Айронса. – А пока взгляни на это и скажи мне, что ты знаешь и что ты думаешь.              – Если коротко, то что здесь? – лидер восстания открыл папку и нахмурил брови.              – Необычные наскальные рисунки в одной из пещер на Шаньси, которые случайно обнаружил оперативник Волчьей Стаи во время миссии. Которым, по оценке, много тысяч лет. Доказательство присутствия сети ретрансляторов было у нас под носом более десяти лет, и только по чистой случайности мы обнаружили их, – Джек внимательно смотрел, как глаза Айронса расширяются от недоверия, когда он разглядывал фотографии, прикрепленные к отчету. – Нарисованная карта на стенах пещеры выглядит намного полнее, чем карта Империи или Иерархии. Ты понимаешь, что это значит?              – Да, меня сильно беспокоит тот факт, что явно высокоразвитая раса, учитывая, что они обнаружили или создали ретрансляторы в космосе, решила сделать наскальные рисунки в пещерах. Возможно, это и есть те самые протеане, которых цитадельцы считают создателями сети ретрансляторов. И соответственно, это поднимает вопрос, куда именно эти предшественники делись?              – Именно, – Джек кивнул, отбирая папку у Айронса и пряча ее обратно в стол, прежде чем сложить руки домиком и внимательно посмотреть на своего собеседника. – Есть много теорий насчет исчезновения этих протеан, как от цитадельцев, так и от наших экспертов, но нет сомнений, что была какая-то война, учитывая, что на наскальных рисунках изображены горящие планеты и странные силуэты. И это явно не дело рук Кровавых Лун, учитывая, что символика сильно не совпадает, да и рисунки явно далеки от всего юнитологичного.              – Возможно, они переехали в другую галактику, – предложил Глен, и его глаза сузились.              – Возможно, – согласился Джек, но внутри него было какое-то предчувствие, что это далеко не так. – А возможно, что что-то устроило геноцид этих протеан. Ты рассказывал мне про клетку, которую кто-то построил вокруг человечества, оградив нас от того, что происходило в более населенной части галактики. Что кто-то глушит всю нашу галактику, из-за чего и возник парадокс Ферми. Возможно ли, что этот кто-то не совсем дружелюбный покровитель к этим расам Цитадели и прочих, а скорее пастух, направляющий стадо, чтобы позже использовать его для еды или шерсти?              – Возможно, а возможно и нет, – лидер Айронсайда сделал задумчивое выражение лица. – У меня нет ответа на этот вопрос. Во всяком случае, будь то доброжелательный покровитель или злонамеренный, что уничтожает неугодных ему, человечество уже вмешалось, и нам стоит пожинать последствия. Теперь мы часть системы, связанной с остальной галактикой, с этими инопланетянами, понимаешь?              – Мне не нравится твоя беспечность, – сказал Джек, доставая сигарету и зажигалку. Мгновение спустя он уже вдыхал сигаретный дым, чувствуя, как никотин успокаивает его вечно хаотичный разум. – Учитывая, что они смогли заглушить всю галактику, то они обладают превосходящими технологиями. Это уровень угрозы, сравнимый с Кровавыми Лунами.              – Возможно, но с чего ты взял, что создатели этой глушилки все еще живы и ведут наблюдение? Возможно, система просто продолжает работать без участия создателей.              – Ты сам хоть веришь в это? – Джек сделал затяжку, недоверчиво глядя на своего собеседника.              – Нет, не верю, – сказал Глен Айронс, усмехнувшись. – Это было бы слишком хорошим исходом для нас, но, как мы знаем, космос темный и полный ужасов. Но мы ничего не можем с этим поделать сейчас, Джек, кроме как готовиться к этому, строя планы в планах на случай худшего сценария. Нам точно не хватит мощи против чего-то подобного, учитывая Кровавые Луны, которые все еще где-то там, спящие, пока голод или что-то еще не разбудит их.              Молчание наполнило помещение, пока они сидели друг напротив друга, каждый погруженный в свои мысли. Сигаретный дым наполнил комнату, смешиваясь с ароматом бурбона, создавая запоминающуюся смесь.              – Так чего ты пришел? – наконец спросил Джек, нарушив молчание. – Явно не для того, чтобы поболтать.              – Действительно, – лидер Айронсайда очнулся и пристально посмотрел на своего противника. – Я пришел похвалить тебя, выразив свое восхищение тем ходом, который ты предпринял в качестве мести Иерархии. Они в полном смятении, и это очень мягко сказано, учитывая, что у них из-под носа украли целую луну.              – Что же, благодарю, – Джек фыркнул, не веря, что тот действительно пришел по этому поводу.              – Это значительно облегчило мое вторжение в системы Терминус, учитывая, что ты отвлек все внимание на себя, устроив шоу над Палавеном и уничтожив ту имперскую планету.              – Ублюдок, – сказал Джек, быстро поняв, что к чему, делая очередную затяжку и выдыхая дым через нос. – Я должен был ожидать, что вы вторгнетесь туда, учитывая близость территории. Наверное, вы уже много лет подтачивали окраины систем Терминус.              – Виновен по предъявленному обвинению, – Айронс улыбнулся жестко и без капли тепла. – Но ты тоже можешь получить свою долю, учитывая, как близко к границам Земного Правительства находятся батарианские миры...              – Пошел ты, Айронс, – Джек презрительно фыркнул. – Мне не нужна война с Советом Цитадели, когда ты и твое восстание грызете мою спину.              – Я должен был попытаться.              Легкое пожатие плеч сопровождало его слова, прежде чем он поднялся со своего места и растворился в воздухе, оставив после себя лишь небольшой металлический шарик-дрон, который тут же самоуничтожился, смешивая запах сигарет и бурбона в комнате с запахом горелой проводки.              Джек просто смотрел на это, чувствуя внутри странное противоречие. Айронс сильно усугубил ситуацию, подняв свое восстание, но в то же время что, как ни война, двигало человеческий прогресс на протяжении всей их истории. Именно войны – то, что заставило людей превозмогать застои и кризисы, где в пламени войны сжигалась слабость и рождались лучшие из лучших. К тому же, если несмотря на все у них была общая цель, и в случае гибели самого Харпера он знал, что кто-то поведет упрямое человечество вперед сквозь смуту и мор. Это успокаивало его темное сердце как ничто другое.              Возможно, Айронс даже преуспеет там, где не сможет сам Харпер, и разгадает все секреты этой уродливой и ужасной галактики, в которой человечеству не повезло родиться. Возможно, президент Земного Правительства даже познакомит лидера Айронсайда с ОНО, чтобы тот знал, с чем им предстоит иметь дело.              От одной только мысли про ОНО Харпер почувствовал, как сердце его пропустило удар, колени задрожали и он едва не свалился со своего стула. С помощью небольшой дыхательной техники ему удалось прийти в себя и подавить дрожь страха, бегущую по позвоночнику.              – Сэр, возникла чрезвычайная ситуация!              Его коммуникатор запищал, и оттуда вырвался знакомый ему голос, игнорируя все протоколы. Это действительно было важно, учитывая, что тот осмелился подобным образом прервать его.              – Что такое?              – Никто из SagDEG не отвечает! Ни Невидимые Наблюдатели, ни Оракулы!              Это встревожило Харпера, ведь если там что-то пошло не так, то промышленности Земного Правительства придется затянуть пояса. И хотя SagDEG была не единственным проектом подобного рода, все же нельзя было отрицать, что эта галактика-спутник была одним из ближайших нетронутых источников ресурсов.              – Пошли кого-то на разведку, – тут же сказал он, чувствуя раздражение, поднимаясь со своего места. Почему к нему так редко поступают хорошие новости? – Сделай все, что нужно, чтобы разобраться в ситуации, и не беспокой меня, пока не выяснишь причину молчания SagDEG. Ты понимаешь меня?              – Д-да, сэр, – голос на том конце задрожал, прежде чем звонок прервался.              Выйдя из своих владений, Джек оказался в стальных коридорах. Алек, стоящий со своими людьми на его страже, тут же заметил его и окружил со своими людьми из спецподразделения DB2. Президент лишь устало вздохнул на это и продолжил свой путь, пока они не вышли из частного крыла в ангар, где их тут же встретила суета солдат и инженеров, которые даже не заметили их появления. Харпера это устраивало, и он тут же свернул в коридор, где проходившие мимо штурмовики расступались перед ним, словно в море корабли, отдавая честь.              – Алек, Айронс снова был у меня, – небрежно сказал Призрак, кивая проходящему народу, прежде чем ступить в лифт, который тут же начал подъем.              – Он раздражает, – прямо сказал Алек.              – Думаешь, я не знаю?              – Я посмотрю, что могу сделать, чтобы усилить меры безопасности, – простонал его давний друг. – Поверьте, в следующий раз ему придется записываться на прием, как любому другому человеку.              – Он не из тех, кто любит стоять в очереди, – усмешка поползла на его лицо.              Лифт остановился, и Джек широким шагом поднялся на мостик дредноута, где Фаризон раздавал приказы, пока стоящий вдалеке Генри Лоусон буквально спал на адмиральском кресле. Воистину, это был самый наглый человек в истории. Президенту пришлось с силой подавить такое заманчивое желание подойти и пнуть ногой спящего ученого. Он был выше этого.              – Гранд-адмирал Фаризон, – поприветствовал он человека перед собой.              – Харпер, – проворчал тот, бросая на него безрадостный взгляд. – Не кури здесь, иначе я вышвырну тебя, как бездомного котенка.              – Это угроза?              – Это констатация факта, – глаза старшего мужчины сузились от неодобрения, когда он смотрел на своего начальника.              Джек знал, что тот недоволен многим. И хотя Фаризон не помнил этого, за свои годы он научился определять, когда ему стирают память. И провал в памяти совпадал с периодом, предшествующим появлению Кровавой Луны на Яндоа, и последующим сражением за Элизиум, где совместные усилия нескольких флотов смогли убить Некролуну. Ему не составило особого труда сопоставить тот факт, что ни одна Кровавая Луна не сбежала из Солнечной системы – несмотря на пропаганду паранойи от Земного Правительства, что утверждала обратное, – и неожиданным появлением Некроморфного Апофеоза, которого не должно существовать, с фактом его стертой памяти.              С тех пор Фаризон не высказывал этого открыто, предпочитая либо избегать правителя EarthGov, либо выражать свое тихое неодобрение, смешанное с глубоким чувством вины. Гранд-адмирал участвовал в создании Кровавой Луны, монстра, что пожрал миллиарды невинных душ. Но самым страшным было то, что он понимал необходимость этого шага, как бы ужасно это ни было, поэтому и не поднимал восстания. Хотя Харперу придется устранить его рано или поздно.              Выйдя в космос, человечество не преодолело свои худшие черты – империализм, ксенофобию и готовность к жертвам. Цель всегда оправдывала средства.              – Я приму это во внимание, – Харпер кивнул, не отрывая взгляда от старшего мужчины. – Каково время нашего прибытия?              – Полчаса, – процедил тот, отведя взгляд первым. – Мы выйдем прямо возле Цитадели, нанесем удар и предоставим ультиматум, прямо как вы приказывали, господин президент.              – Отлично, – Джек кивнул, довольный. – Надеюсь только, что нам недолго придется ждать делегатов Иерархии и Империи.              Разумным было бы провести переговоры отдельно с каждой стороной, но Призрак не просто собирался договариваться о мире, выдвигая условия. Нет, он ведь не мог упустить такую возможность, которая предоставилась ему, не правда ли? Предвкушение наполнило его, когда он представил последствия своего плана, если все пойдет как задумано.              ---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 2524 (2179) год, неизвестная планета на периферии человеческого пространства              Тали'Зора сидела на холодном полу тесной камеры, прислонившись спиной к гладкой, без единой трещины стене. Ее тонкие пальцы в перчатке костюма нервно скользили по старому медальону, висевшему на тонкой цепочке у шеи. Металл был теплым от долгого прикосновения – единственное тепло в этом стерильном, чужом месте. Она дергала цепочку, словно пытаясь вырвать из медальона хоть каплю утешения, но он лишь тихо позвякивал, напоминая о доме, который, возможно, уже никогда не увидит.              Дыхание Тали было прерывистым; она пыталась сосредоточиться на нем, как учили в детстве: вдох и выдох – медленно и ровно. Но мысли, черные и липкие, как смола, не отпускали. Они кружили, жаляли, шептали: «Все кончено. Все потеряно». Она никогда не была той, кто видит в каждом случае серебряную подкладку – реалистка, скорее, с легким уклоном в осторожность. Но теперь... теперь мир казался выкрашенным в сплошной серый цвет безысходности. Каждый новый день приносил только подтверждение: хуже уже не будет – и тут же доказывал обратное.              Медальон был ее якорем. Маленький, потертый диск с выгравированным символом Дома Зора – стилизованным кораблем, плывущим среди звезд, и чипом ВИ ее матери, спрятанным внутри. Отец подарил его ей в день совершеннолетия. Если бы эти новые тюремщики отобрали его – она бы сломалась, учитывая, что это последнее, что осталось от ее мамы.              Еще недавно ее жизнь была упорядоченной, почти идеальной по кварианским меркам. Она – дочь адмирала Зора, одного из влиятельнейших членов кварианских Домов Ранноха. Дома, которые могли сместить самого Императора, если сочтут нужным. У нее был отец – суровый, но любящий, с голосом, способным заставить замолчать целый зал адмиралов и генералов. Были братья – шумные, раздражающие, вечно спорящие, но родные до боли в сердце. Были ресурсы: лаборатории, где она могла часами ковыряться в новых схемах; заводы, где ее идеи воплощались в жизнь. Она никогда не знала, что такое невозможно, и только хотела – и получала. Не потому что капризничала, как какая-то избалованная наследница, а потому что имела талант и ресурсы, чтобы реализовать его.              А потом пришел инцидент у ретранслятора триста четырнадцать.              Конфликт вспыхнул внезапно для всей галактики, и она не была исключением. Отец повел флот – где была гордость Империи, супердредноут «Венец Предков», чье одно имя заставляло Совет Цитадели дрожать от ужаса, – в бой. И проиграл, но не просто проиграл, а попал в плен. Живым, с целым кораблем. Позор был таким плотным и едким, что его можно было ощутить на коже. Для высокомерных Домов смерть отца была бы благородной жертвой, топливом для пропаганды. Плен – несмываемым пятном на чести всей кварианской расы. Семья Зора в одночасье стала изгоями. Ее дорогие братья, словно звери, загнанные в угол, отчаянно сражались, чтобы удержать хоть обломок былого влияния, в то время как стаи конкурентов уже делили их владения. Фабрики, верфи, исследовательские корпорации – империя, выстроенная поколениями, – все это таяло на глазах, как лед под солнцем. Без грозной тени адмирала Зора все рушилось. Активы конфисковывали, контракты разрывали, союзники отворачивались.              Ее саму, блестящего инженера элитного корпуса, перевели на периферию. Оборонный флот Хагалаза – забытая Предками планета на краю Империи, где даже ретранслятор работал раз в несколько недель, настолько низким был трафик. Если бы все закончилось на этом – возможно, она бы смирилась. Скрипела бы зубами, но работала. Но Предки, видимо, решили иначе.              Флот Хагалаза атаковали те же – люди, как они себя называли. Те самые новички из-за ретранслятора триста четырнадцать. Тали была в машинном отделении крейсера, когда все началось. Взрывы, крики по омни-инструменту, красные лампы аварийного освещения. Ее начальник – старый Кайяф'Кефф, с голосом, хриплым от десятилетий за плечами, – схватил ее за руку и потащил к спасательным капсулам, буквально запихивая ее в последнюю уцелевшую. Дверь захлопнулась, и она увидела в иллюминатор, как его фигура исчезает в дыму и пламени.              Капсула кувыркалась в вакууме. А флот... флот умирал на заднем плане, не в силах оказать хоть какое-то сопротивление. Корабли рвало на части ослепительными вспышками, обломки кружили в безмолвном танце.              После люди нацелились на планету. Она никогда не забудет это зрелище. Планета в иллюминаторе – дышащая жизнью, с белоснежными облаками, дом для миллионов кварианцев... И планета треснула от оружия человеческих кораблей. Корка раскололась и смялась, как яичная скорлупа, из разломов вырвалось пламя, а атмосфера вспыхнула. Миллионы жизней – просто исчезли в одно мгновение, вместе с планетой, не оставляя ни шанса.              Тали взяли в плен, пока она была в шоке и не в силах сопротивляться. Плен на человеческом корабле был... терпимым. Камера была маленькой, свет настолько яркий, что резал глаза даже через закрытые веки и не давал спать. Но ее не били и не пытали, лишь время от времени вызывали на допрос, где она отвечала на все вопросы правдиво, не видя другого варианта, да и не имея никакой ценной информации.              А потом напали новые люди. Снова взрывы, тревога, крики на незнакомом языке. Тали тогда прижалась к стене, и ее сердце колотилось так, что казалось грозило остановиться. На мгновение внутри нее вспыхнула надежда, что это имперский спецназ, что отследил их. Но когда дверь камеры распахнулась и в проеме появились фигуры в тяжелой броне с эмблемами, которых она никогда не видела, – надежда умерла.              Тали'Зора замерла на холодном каменном полу, колени ныли от неудобной позы, но она даже не пыталась шевельнуться.              – <Вставай, звездное дитя, чуждое всему человеческому и Создателю его! Время вашего испытания перед ликом Его пришло! Сегодня тот день, когда судьба обрушится на вас, словно дамоклов меч, признав ваш потенциал или отвергнув его!>              Трое вошли в камеру торжественно, словно готовились к какому-то ритуалу. Их мантии – длинные и свободные, из темной ткани с золотой вышивкой – напоминали повседневные кварианские одежды, но узоры... узоры на них были чуждыми. Вместо знакомых геометрических линий и символов Домов – спирали, переплетающиеся в бесконечности, и странный знак в центре. Маски скрывали лица, но Тали знала, что под ними – черты, слишком похожие на ее собственные. Ей не нравилось, насколько люди были похожи на кварианцев; это вызывало внутри нее негодование и отвращение.              – <Поднимите ее, посвященные!> – приказал главный, и язык людей прозвучал в ее ушах как скрежет металла по стеклу: грубый, гортанный, полный угрожающих согласных. Идеально подходящий для них, если задуматься.              Она не сопротивлялась. Зачем? Двое посвященных, чья хватка была твердой, но не жестокой, подхватили ее под локти и повели по коридорам. Стены были явно высечены из цельной скалы, гладкие, словно отполированные. Не было никаких швов, никаких панелей – примитивно и в то же время величественно. Мягкий золотистый свет лился с потолка из скрытых источников, отражаясь в мелких вкраплениях кварца в породе, создавая иллюзию звездного неба под землей. Запах же здесь стоял странный: смесь озона, ладана и чего-то металлического.              Коридоры петляли, поднимаясь вверх спиралью, и наконец вывели в огромный зал. Тали ахнула про себя: пространство было грандиозным, куполообразным, с витражами в стенах, через которые пробивался искусственный свет, окрашивая пол в кроваво-золотые тона. Фрески изображали сцены, от которых у нее мурашки бежали по коже: фигуры в масках, сливающиеся в одно целое; звездные корабли, распадающиеся на спирали света; планеты, раскрывающиеся, как цветы.              В центре стоял квадратный саркофаг из материала, который Тали, как инженер, не могла опознать сразу. Явно высокотехнологичный, но стилизованный под архаику, с углами, покрытыми таинственными символами. Перед ним, на коленях, уже стояли ее сородичи – десятка два кварианцев, чьи головы опущены, а визоры шлемов отражали золотой свет.              Тали заставили опуститься рядом, и каменный пол был холодным даже сквозь костюм. Она украдкой взглянула на соседей, и в их глазах царил тот же ужас, то же непонимание, что и у нее самой. Никто не осмеливался шепнуть хоть слово.              – Сегодня! – мощный голос разнесся по залу, и Тали вздрогнула всем телом.              Его источник вышел вперед, и на нем мантия шелестела от движений. Маска была золотой, странно величественная и внушающая ужас одновременно. Отделка мантии была слишком роскошной: золотые нити, драгоценные камни, вышитые спирали, переходящие в странный таинственный символ на груди, который она видела повсюду в этом зале.              Примечательным было то, что он заговорил на чистом кварианском, с акцентом Ранноха – тем самым, что был у ее отца и у нее самой.              – Сегодня мы собрались здесь, чтобы провести испытание! Испытание перед ликом Его, что решит: достойны ли вы, звездные дети, заблудшие души и умы, познать благословение Его! Достойны ли вы присоединиться к человечеству в Единстве, что опоясывает всех нас, словно Уроборос, не зная ни начала, ни конца!              Мир вокруг Тали сузился до точки, когда она поняла, что происходит. Это были религиозные фанатики, или культисты. Забавно, что люди, уничтожившие Хагалаз, поклоняются какому-то «Ему» и говорят о Единстве. Ее рациональный ум инженера закричал, что это какое-то безумие. Но кто она такая, чтобы осуждать чужую религию?              Сердце ее пропустило удар, когда она внезапно осознала подтекст его слов. Но если они не пройдут это его испытание, что тогда? Жертвоприношение? Казнь во имя веры? Она видела, как дрожат плечи соседей, как визоры запотевают от учащенного дыхания.              – Я чую ваш страх! – воскликнул золотомасочный человек, раскинув руки. Голос его гремел, но в нем была странная нежность, как у проповедника, уверенного в своей правоте. – Но не бойтесь! Страх – это паразит разума, возводящий стены на пути к Единству! Именно страх низверг человечество в хаос, не позволив достичь небесной стадии! Отбросьте его! Предстаньте перед ликом Его чистыми, и Он рассудит справедливо! Нет большей благодати, чем стать частью Единства!              Тали панически обвела взглядом зал. Культисты стояли по периметру – десятки фигур в мантиях, некоторые с оружием в руках: странные винтовки с гравировкой, церемониальные клинки. Выходы были перекрыты, и бежать некуда. Сердце колотилось так, что казалось грозило остановиться.              – <Посвященный Ламут, откройте Плащаницу!>              Один из культистов – тот, что стоял ближе к саркофагу – шагнул вперед. Его руки в перчатках коснулись панели на боку огромного устройства. Тихий гул наполнил зал, когда пробуждался спящий механизм.              Тали ощутила, как зал внезапно наполнился безумным, лихорадочным гулом голосов – это культисты заголосили в исступленном экстазе, их хор был похож на стон умирающих, смешанный с восторженным рыданием. Они скрестили пальцы в том жутком знаке и вытянули руки вперед, словно отталкивая невидимую тьму, а некоторые рухнули на колени рядом с кварианцами, бились лбами о камень с влажным стуком, пока по их маскам не начинала стекать темная кровь, оставляя длинные дорожки на золотой вышивке мантий.              Это была молитва, поняла она с запоздалым ужасом, наблюдая, как эти сумасшедшие разбивают себе голову об бетон – молитва, обращенная к чему-то, что не должно существовать.              Саркофаг раскрылся медленно, с протяжным, глубоким стоном, будто рожал нечто запретное. Из щелей вырвался густой, удушающий запах – тяжелый дух гниения, смешанный с металлическим запахом свежей крови и чем-то еще, приторно-сладким. Воздух стал плотнее, почти осязаемым, и Тали почувствовала, как он обволакивает ее костюм, заполняет легкие тошнотворной тяжестью. Она едва сдержала желание вырвать.              А потом она увидела Его. Монолит возвышался в центре, черный, как беззвездная бездна, спиральная колонна, закрученная в точной, но извращенной форме двойной спирали – рога наверху почти смыкались, образуя узкую щель. Таинственные символы и глубокие борозды на поверхности излучали алый свет. Тени в зале внезапно сгустились, стали почти материальными, поползли по полу, словно живые щупальца тьмы.              В этот миг что-то внутри Тали сломалось окончательно. Все древние, давно забытые инстинкты, спящие в глубинах ее сознания, взорвались одновременно, как сверхновая. Волосы встали дыбом, кожа покрылась ледяной испариной, а сердце забилось так отчаянно, что каждый удар отдавался болью в груди, словно оно пыталось вырваться наружу. Она хотела бежать, спрятаться, исчезнуть – но тело предало ее, парализованное ужасом, какого она никогда не знала.              Она медленно упала на холодный камень, пальцы в перчатках вцепились в лицо, царапая кожу головы до крови; теплые струйки потекли по шее, пропитывая ткань костюма липкой теплотой. Тело начало биться в неконтролируемых судорогах, зубы стучали так сильно, что один из них раскололся, и во рту появился соленый, металлический привкус собственной крови.              Она не могла отвести взгляд. Монолит притягивал ее, втягивал душу в свои алые борозды, и Тали почувствовала, как внутри нее что-то рвется – тонкая нить, связывающая ее с реальностью. Из горла вырвался крик, пронзительный, надрывающий связки, переходящий в хриплый стон, пока легкие горели от нехватки воздуха. Мир вокруг потемнел, сузился до пульсирующих алых вен на черной спирали, и она подумала, с странным, отстраненным отчаянием, что это конец. Сознание милосердно ускользнуло, унося ее в блаженную тьму.              Но тьма не продлилась долго. Она очнулась от агонии – жгучей, раздирающей, такой острой, что мир вспыхнул красным. Глаза распахнулись, и первое, что она увидела, заставило ее сердце пропустить несколько ударов: существо, некогда бывшее кварианцем, склонилось над ней. Его костюм висел клочьями, пропитанными запекшейся кровью и слизью, брюшная полость была вспорота от грудины до таза широким, неровным разрезом – внутренности вывалились наружу, часть кишок свисала длинными, блестящими петлями, касаясь ее бока теплой, скользкой тяжестью. Ребра торчали обломанными концами, покрытыми красными ошметками плоти. Лицо... лицо было разодрано до неузнаваемости: кожа свисала лоскутами, обнажая череп, один глаз вытек и болтался на нерве, второй смотрел на нее мутной, мертвой пустотой. Из пасти, полной длинных, зазубренных клыков, капала густая слюна, смешанная с кусочками мяса и кровью.              Эти клыки вонзились в ее левую руку выше локтя, прошли насквозь, перемалывая мышцы, дробя кость с влажным, тошнотворным хрустом. Кровь хлестала фонтаном – горячая и липкая, заливающая костюм, пол, ее саму. Боль была такой всепоглощающей, что Тали не могла даже кричать сразу; воздух застрял в горле, а потом вырвался пронзительным, надрывающимся воплем, полным отчаяния и неверия.              Она дернулась, пытаясь вырвать руку, но чудовище только сильнее сомкнуло челюсти – кость лопнула окончательно, и волна новой агонии прокатилась по телу, заставив ее изогнуться дугой. Их взгляды встретились на миг, и Тали почувствовала, как внутри нее что-то умирает: в этих пустых, мертвых глазах не было ничего – ни голода, ни злобы, ни боли. Только абсолютная, бесконечная пустота, как у трупа, который все еще двигается по воле чего-то чужого.              Существо медленно подняло конечность, которая была костяным лезвием, выросшим из локтя, покрытое прожилками, – и вонзило его в ее правое плечо. Острый конец прошел насквозь, скрежеща по кости, выйдя из спины с влажным чавканьем. Боль взорвалась белым светом, Тали закричала снова, хрипло, надрываясь, чувствуя, как слезы жгут глаза, смешиваясь с кровью.              Челюсти разжались. Отсеченная левая рука осталась висеть в пасти монстра, пальцы еще слабо дергались. Кровь из обрубка била мощными толчками. Артерия, поняла она с запоздалым, холодным ужасом. Она отползла назад, оставляя за собой широкий кровавый след, ударилась затылком о камень с глухим стуком. Ее взгляд упал на плечо: рваную рану, обломок кости, что торчал наружу, мясо, висящее клочьями, кровь, что лилась рекой, пропитывая все вокруг.              Тали попыталась встать, но мир кружился, ноги не слушались от потери крови. Она упала снова – лицом вниз, ее нос хрустнул о камень, хрящ раздавился, и кровь хлынула в горло, мешая дышать. Она захлебывалась, кашляла, хныкала жалобно, по-детски, чувствуя, как силы уходят с каждым толчком сердца.              Вокруг творился ад: крики ее сородичей сливались в сплошной вопль агонии – высокие, надрывающиеся, переходящие в бульканье, когда горла перерезали или рвали. Влажное чавканье зубов, вгрызающихся в еще теплую плоть, хруст ломающихся костей, хлюпанье выдираемых внутренностей. А поверх всего – искаженная мелодия колыбельной, которую пела ей мать в детстве. Ноты были перепутаны, слова заменены предсмертными хрипами и стонами, влажным шматаньем мяса, сдираемого с костей.              Тали ползла, цепляясь за пол единственной рукой, оставляя за собой кровавый след, но вдруг почувствовала новую вспышку агонии – что-то острое полоснуло по ногам от бедра до колена, перерезая мышцы, сухожилия, вены. Тепло хлынуло по бедрам, и она больше не чувствовала ног – только жгучую, леденящую пустоту ниже пояса.              Тали'Зора чувствовала, как жизнь утекает из нее теплыми, липкими толчками – каждый удар сердца слабее предыдущего, каждый вдох – короче, хриплее. Кровь заливала глаза, окрашивая мир в мутно-пурпурный. Она лежала на боку, придавленная собственной тяжестью, и единственная уцелевшая рука бессильно скребла по каменному полу, оставляя слабые борозды в луже собственной крови.              Вокруг продолжался кошмар. Запах стоял невыносимый – смесь железа, гниения, мочи и экскрементов, выпущенных умирающими телами в последний миг. Крики уже стихали: одни переходили в предсмертное бульканье, другие обрывались резким хрустом позвоночника или влажным чавканьем, когда зубы встречались с горлом. Культисты пели – низкий, гулкий хор на человеческом языке, слова которого Тали не понимала, но мелодия врезалась в мозг. Она звучала торжествующе, почти нежно, словно убаюкивала младенца.              Последнее, что она увидела сквозь пелену слез и крови, был Монолит. Он стоял неподвижно, но алые борозды пульсировали медленно, торжествующе, словно в такт ее угасающему сердцу.