Страницы нашей жизни

Сэм сидел на жесткой койке в общежитии и смотрел на телефон. Аппарат был старый, кнопочный, с тускло-синим экраном. Он лежал на подоконнике, рядом с конспектом по юриспруденции, и молчал. Молчал уже третью неделю. В первое время после того, как Сэм уехал из дома, телефон вибрировал так, что, казалось, вот-вот упадет со стола. Дин звонил каждый день. Иногда по два раза. Сначала сообщения были злыми. «Ты серьезно, Сэмми? Ты просто взял и свалил? Даже не попрощался? Папа вне себя. Я… Ладно. Короче, когда остынешь, набери». Сэм стирал это сообщение, но голос брата все равно звучал в голове. Злой, обиженный, но все еще его. Родной. От этого хотелось закрыть уши ладонями. Через неделю тон сменился. «Сэм. Трубку возьми, а? Я уже не злюсь. Ну серьезно. Там, в Стэнфорде, наверное, круто? Девушки есть? Только скажи, что ты в порядке. Просто скинь смс: "Я в порядке". И всё». Сэм сжимал телефон так, что костяшки пальцев белели. Он был не в порядке. Он вообще не понимал, что такое порядок. Раньше порядок — это когда Дин сидит рядом на капоте «Импалы», пьет пиво и смотрит на звезды. Когда дыхание Дина касается его шеи ночью в мотеле, потому что кровать одна на двоих, и они притворяются, что это просто тесно. Когда Дин кладет руку ему на плечо, успокаивая после кошмара, и замирает на секунду дольше, чем нужно. Это и был его порядок. И это было неправильно. Так не должно было быть. Сэм сбежал не от охоты. Он сбежал от себя. И от Дина. Дин любил как умел. Он душил собой. Он был везде: в каждой мысли, в каждом воспоминании, в каждом решении, которое Сэм принимал. И Сэм всегда соглашался. Он соглашался ехать за отцом, соглашался ночевать в одной комнате, соглашался на взгляды, которые задерживались слишком долго. Соглашался на то, что было между ними тем летом, когда отца не было дома три недели и они остались вдвоем. Соглашался на поцелуи, которые пахли бензином и чем-то запретным, сладким и горьким одновременно. Соглашался на это молча, потому что для Дина это было так же естественно, как дышать. Дин жертвовал собой — всегда, во всем. Он отдавал последнюю еду, последний патрон, последнее тепло. И Сэм чувствовал себя виноватым за это. Дин внушил ему эту вину, сам того не желая, просто потому что для него не существовало границ. Их кожа давно стала общей территорией, где боль одного тут же отзывалась синяком на теле другого. Телефон снова ожил. Дин звонил в пятый раз за вечер. Сэм смотрел на экран, и в груди разрастался ледяной ком. «Ну Сэмми… пожалуйста». Гудок. Тишина. А потом пришло сообщение. Не злое, не встревоженное. Тихое. Почти беззвучное, если можно так сказать о сообщении. «Я просто хочу услышать твой голос. Знаешь, тут тихо без тебя. В мотеле как-то пусто. Я даже радио не включаю, потому что оно орёт, а мне… Мне нужна тишина. Но в тишине я слышу только свои мысли. А в них только ты. Ладно. Прости. Не бери в голову. Спокойной ночи, Сэмми». Сэм закрыл глаза. В глазах защипало. Это было хуже, чем злость. Хуже, чем упреки. Этот тихий, уставший голос Дина, который не требует, а просит. Который признается в том, что ему больно. Дин никогда не признавался. Дин терпел, стискивал зубы и говорил: «Все пучком». А тут он сказал: «Мне нужна тишина». И Сэм понял, что это неправда. Дину нужен не покой. Дину нужен он. Сэм отшвырнул телефон на кровать, будто тот обжег пальцы. В коридоре общежития смеялись студенты. Кто-то звал друга на вечеринку. Нормальная жизнь. Та, к которой Сэм так стремился. Только вот сейчас он вдруг с ужасающей ясностью осознал: он хотел не нормальной жизни. Он хотел почувствовать себя нормальным. Обычные подростки сепарируются от родителей, уезжают в колледж, ссорятся и мирятся. Обычные подростки не спят со своими старшими братьями и не хотят умереть от стыда и нежности одновременно. А он хотел. Хотел сбежать от этой «ненормальности». Заклеймить себя как бракованный экземпляр. И поэтому он здесь, в этой бетонной коробке, а Дин — там, за сотни миль, один в прокуренном номере. В голове зазвучал еще один голос. Не Дина. Свой собственный. Тот, который он ненавидел больше всего. Тот, который называл себя фриком, нечистым, отравленным. «Ты сбежал, потому что ты больной. Потому что то, что вы делали, — мерзость. Ты испортил его. Дина ты тоже испортил. Он не знает другой жизни, он привык тащить тебя на своем горбу. А ты позволил. Ты хотел этого. Ты до сих пор хочешь». Сэм зажмурился сильнее. Ладони сжались в кулаки. Он хотел. Боже, как он хотел. Хотел оказаться там, в прокуренном «Импале», чтобы Дин вел машину одной рукой, а второй сжимал его ладонь. Хотел прижаться носом к его плечу, вдохнуть этот знакомый запах кожи, оружейной смазки и шампуня из дешевых мотелей. Хотел, чтобы Дин снова посмотрел на него так, как смотрел тем летом, — остро, жадно, испуганно и восторженно одновременно. И от этого желания становилось еще тошнотворнее. Он фрик. Он чудовище. Это все его собственная, человеческая, гнилая суть. Он открыл глаза и посмотрел на телефон. В темноте комнаты подсветка экрана погасла, и аппарат казался просто черным прямоугольником. Могильной плитой. Памятником их разбитой семье.

***

Дин ехал. «Импала» урчала ровно, как огромная сытая кошка, и это урчание было единственным, что удерживало его от того, чтобы не свернуть на первом же перекрестке. Не на охоту, не по следу отца. На запад. В Калифорнию. Он злился на Сэма. Злился так, что сводило скулы. Предатель. Мелкий упрямый баран. Бросил их. Бросил его. Но злость проходила быстро, стоило только представить Сэма там, одного. Сэмми, который в детстве боялся темноты и всегда заползал к нему в кровать. Сэмми, который утыкался лбом ему между лопаток, когда Дин вел машину, потому что так ему было спокойнее спать. Сэмми, который… который был его половиной. Дин любил как умел. Он не знал другого способа. Любить — значило защищать. Любить — значило быть рядом, дышать одним воздухом, закрывать собой от пуль, от тварей, от всего мира. Он не умел говорить красиво, не умел отпускать. Он умел только душить своей заботой, своим присутствием, своей непрошеной жертвенностью. «Я за тебя кого хочешь порву». Это было не бравадой. Это было единственной формой существования, которую он знал. Когда отец уезжал на охоту, оставляя их одних, Дин брал на себя роль старшего. Он следил, чтобы Сэм поел, чтобы сделал уроки, чтобы не простудился. А где-то в подростковом возрасте эта опека начала мутировать. Он ловил себя на том, что слишком долго смотрит, как Сэм спит. Что ему хочется прикоснуться не просто по-братски, похлопать по плечу, а погладить по щеке, провести пальцами по этим дурацким длинным волосам. А потом случилось то лето. Три недели без отца. Тишина в трейлере. Жара. И Сэм, который вдруг перестал быть просто младшим братом. Он смотрел на Дина своими щенячьими глазами, и Дин тонул. И Сэм тонул вместе с ним. Это было неправильно. Дин знал это всегда. Но неправильно было все в их жизни: охота, монстры, вечный страх. Это была еще одна неправильность, которую они добавили в копилку. Им не привыкать. Он снова набрал Сэма. Телефон пропиликал несколько гудков и сбросился. Дин отшвырнул мобильник на пассажирское сиденье. — Ну и чёрт с тобой, — прошептал он вслух, но голос предательски дрогнул. Ему хотелось кричать. Хотелось разбить фару первому встречному грузовику. Хотелось напиться так, чтобы забыть имя «Сэмюэль Винчестер». Но вместо этого он свернул на заправку, купил самый дешевый кофе и сел писать очередное сообщение. Пальцы замерли над кнопками. «Я жертвовал собой, потому что не умею по-другому. А ты, мелкий, взял и ушел. И теперь я не знаю, для чего мне все это. Если тебя нет рядом, то кого мне защищать? От кого закрывать? От себя самого?» Он стер это сообщение, не отправив. Слишком откровенно. Слишком страшно. Он набрал другое: «Сэмми. Я скучаю. Это не значит, что ты должен вернуться. Просто знай. Кто-то здесь скучает. Очень». Отправил. И сразу пожалел. Потому что это было слабостью. А Дин Винчестер не имел права на слабость. Но Сэм имел право знать. Хотя бы это.

***

В Стэнфорде шёл дождь. Сэм сидел в библиотеке, уткнувшись в учебник по конституционному праву, но буквы расплывались перед глазами. В наушниках играла музыка, которую он включил, чтобы заглушить мысли. Но мысли были громче. В кармане джинсов завибрировал телефон. Сэм вздрогнул, вытащил его и посмотрел на экран. Новое голосовое сообщение. От Дина. Он колебался секунду, потом воткнул наушник в другое ухо и нажал «прослушать». Голос Дина был хриплым. Усталым. Почти сломленным. «Привет. Это снова я. Не бери трубку, я знаю, что не возьмешь. Я просто… Я тут подумал. Ты там, наверное, пытаешься стать нормальным. Носить эти свои дурацкие свитера, ходить на лекции, целовать каких-то девчонок… Я надеюсь, у тебя получится. Правда. Потому что у нас с тобой никогда ничего нормального не было. Ни охоты, ни семьи, ни… нас. Я про нас тоже. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что я должен был быть тебе братом, а не… Не знаю кем. Но я не умею иначе, Сэмми. Ты — всё, что у меня есть. Ты всегда был всем. И если тебе станет легче жить, зная, что я тебя прощаю за то, что ты уехал, то знай: я прощаю. И за все остальное прощаю. За то лето. За то, что позволил этому случиться. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если без меня. Прости меня, Сэмми. За то, что не смог быть нормальным братом». Гудок. Сообщение закончилось. Сэм сидел неподвижно. Дождь барабанил по стеклу. Музыка в наушниках играла какую-то глупую попсу, но он ее не слышал. Он слышал только голос Дина. Тихий, просящий прощения. Он просит прощения. Дин, который всю жизнь тащил их на себе. Который никогда не жаловался. Который жертвовал собой по умолчанию. Дин, который ни разу не сказал, что ему больно, а сейчас сказал. И просил прощения за то, что любил. В груди что-то перевернулось. Ледяной ком, который Сэм носил в себе все эти недели, вдруг дал трещину. А что, если Дин прав? Что, если они оба просто заложники своих травм, своей жизни, своей крови? Что, если Дин любил его не потому, что Сэм сломал его, а потому что Дин просто не умел иначе? И Сэм принимал эту любовь, потому что она была единственным настоящим в его жизни. Они оба погрязли в этом. Просто по-разному. Сэм всегда считал себя чудовищем. Фриком. Он клеймил себя этими словами, надеясь, что если он сам себя накажет, то станет легче. Но легче не становилось. Становилось только больнее. А Дин… Дину было все равно. Для Дина он всегда был просто Сэмми. Маленький брат, который вырос и стал выше его. Который упрямо лезет под пули. Который пахнет так, что сносит крышу. Дин любил его без условий, без ярлыков. Просто потому что любил. Сэм вытащил наушники и закрыл учебник. Он больше не хочет быть нормальным. Он хочет быть собой. Да, он фрик. Да, он любит своего брата не так, как положено. Но это — он. Настоящий. И если Дин принимает его таким, если Дин готов просить прощения за то, что он просто есть, то кто он такой, чтобы отказываться от этого? Телефон снова завибрировал. Сэм посмотрел на экран. Дин. Звонок. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Сэм глубоко вздохнул. Палец сам собой нажал кнопку ответа. Тишина. В динамике было слышно только дыхание. Рваное, удивленное. — Дин? — голос Сэма сорвался на шепот. На том конце провода молчали несколько секунд. А потом раздался выдох. Такой облегченный, такой живой, что у Сэма защипало в носу. — Сэмми? — голос Дина охрип окончательно. — Ты… ты ответил. — Да. — Всё в порядке? Ты… ты как? Сэм посмотрел в окно на дождь. Потом на свои руки, которые слегка дрожали. — Я скучаю, — сказал он просто. Длинная пауза. Слышно было, как Дин сглатывает. — Я тоже, Сэмми. Я тоже. — Я наговорил там всякого, — продолжил Сэм, чувствуя, как с души падает камень. — Про нормальность, про то, что я не такой. Я дурак. Я просто хотел… я хотел перестать чувствовать себя виноватым. За нас. За то лето. За то, что я этого хочу до сих пор. — Сэм, заткнись, — перебил Дин, но в голосе не было злости. Была усталая нежность. — Не надо. Не надо в этом виниться. Ты слышишь меня? Никто из нас не виноват. Мы такие, какие есть. И если это неправильно… ну значит, мы неправильные. Но мы хотя бы вместе. Сэм закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, и он не стал ее вытирать. — Ты далеко? — спросил он. — Часов пять от тебя. Если по хорошей трассе, — в голосе Дина прорезалась знакомая усмешка. — Приезжай. — А как же твоя нормальная жизнь? Сэм почти рассмеялся. — К черту. Я устал от нее. Я устал притворяться. Приезжай, Дин. Я жду. Дин молчал. А потом Сэм услышал, как заурчал двигатель «Импалы». Этот звук он узнал бы из тысячи. — Я уже еду, Сэмми. Держись. Связь прервалась. Сэм сидел в тишине библиотеки, сжимая телефон в руке. Дождь за окном стихал. В груди разливалось странное тепло. Неправильное, запретное, болезненное. Но такое родное. Он больше не фрик. Он просто Сэм. И он любит Дина. А Дин уже в пути. И это единственная дорога, которая имеет значение. Они оба погрязли в этой любви, как в трясине. Но в этой трясине было тепло. И она была их домом.