Не думай о белом медведе

Холли так громко хлопает входной дверью, что Майк непроизвольно морщится и останавливается у подножия лестницы, чтобы одарить сестру недовольным взглядом. Однако она выглядит настолько раздраженной и расстроенной, что внутри него тут же щелкает тумблер, переключающий Майка в состояние абсолютной боевой готовности. А если точнее — в состояние агрессивной, собственнической защиты. Этому он научился от Нэнси. Но она никогда об этом не узнает. — Что случилось? Холли с размаху бросает на пол школьную сумку и совсем по-детски топает ногой. — Бесит эта тупая школа! — Не ругайся, — машинально отвечает Майк. Это тоже от Нэнси. — Что такое? Она в сердцах пинает сумку, а потом идет до дивана и плюхается на него с такой силой, что едва не подлетают мамины любимые декоративные подушки. Майк ждет ответа, но Холли насупленно молчит. — Эй, — как можно мягче зовет он. — Если не расскажешь ничего, то я не смогу помочь. Проблемы с каким-то предметом? С учителем? Я знаю, миссис Хьюз иногда ведет себя так, что ее лучше бы вообще не подпускать к людям. Холли вздыхает. Разговаривать с ней… сложно. Как и с остальными, кроме, может, отца, потому что он толком с Майком и не говорит. С возрастом Майк понял, что нужны они с сестрами, по сути, только матери, отец же воспринимает их не как родных детей, а скорее как галочку в своем списке «все как у людей». Забавно, что именно эта холодная отстраненность и равнодушие каким-то немыслимым образом сделало компанию отца самой приятной из всех возможных. С ним было легко и просто играть стандартный спектакль, где каждую реплику Майк еще лет восемь назад выучил наизусть. Да, пап, дела нормально. Нет, пап, никаких проблем нет. Да, пап, погода премерзкая. Только вопрос о делах в школе сменился на: «Что решил с поступлением?», и Майк неизменно отвечал, что еще думает. Он не думал вообще. С мамой, Нэнси и остальными не работали стандартные роботизированные ответы. Потому что они на Майка смотрели. Иногда, может, даже видели. Их взгляды выискивали лоскутки правды в его зазубренных отговорках, а слова были наполнены беспокойством и заботой. Майка от этого откровенно подташнивало. Для чего пытаться ковыряться в его голове и душе, когда он так самозабвенно делает вид, что все в норме? Но с Холли все же было немного иначе. Не настолько утомительно и тяжело. Пусть, как и Майк, она слишком рано лишилась этой детской непосредственности и против воли научилась держать ухо востро и ждать подвоха, она все равно была другой. Не такой жесткой и хладнокровной, какой пришлось стать Нэнси, не такой упрямой и отрешенной, каким выучился быть Майк. Это давало ему надежду: может, из всех, кто когда-либо был и остается дорог Майку, хотя бы ее не переломает все случившееся. Может, хоть в ней достаточно света. В ней и в… Он присаживается рядом с сестрой на диван. Холли сдается. — Ты часто ссорился с друзьями, когда был в школе? Майк от этого простого вопроса едва не дергается. На секунду почти хочется разозлиться — нашла о ком спросить, когда он так старательно пытается обо всем этом не думать. Но это глупо — такой вопрос вряд ли пришелся бы впору хоть когда-то. Мысли Майка все равно упрямо хотят крутиться вокруг одного и того же. — Иногда, — пожимает он плечами. — Даже с Уиллом? — она удивленно вскидывает голову. Ну, конечно. Конечно. Про кого еще она могла спросить. — Ссориться — нормально, — туманно отвечает Майк. — Иногда вы по-разному смотрите на важные вещи и найти решение не получается. И тогда очень легко разозлиться. Или кто-то случайно кого-то обижает, когда совсем не хотел. Бывает, просто у кого-то плохое настроение. — А из-за чего вы все время ссоритесь с Макс? Майк сдерживается, чтобы не ляпнуть что-то по типу: «Потому что она вечно сует нос в чужие дела». Холли привязалась к Макс давно и прочно, а уж после того, как Нэнси уехала в университет, и вовсе выбрала Макс своей старшей сестрой и пыталась перенять у нее как можно больше всего. Как хорошего, так и плохого. Выпросила у родителей скейт на День рождения, выбирала похожие шмотки и все мечтала покраситься в рыжий. — Просто мы слишком разные, — говорит Майк в конце концов. Это не совсем верный ответ. Раньше они с Макс, как бы ни было прискорбно это признавать, были слишком похожи, и бесила их друг в друге именно эта одинаковость. А сейчас — да. Сейчас они стали разными. И если Майк принимал это спокойно, то Макс бесилась и все время пыталась до него достучаться. — Да? — искренне расстраивается Холли. — А она все время говорит, что мы с тобой очень похожи. Почему тогда я с ней не ссорюсь? Майку на это ответить нечего, но Холли этого и не нужно. Она, видимо воспользовавшись тем, что Майк впервые за пару недель ведет с ней нормальный диалог, решает рассказать ему все, что только накопилось за это время молчания. Она говорит ему о том, как они с Макс ходили в кино на выходных, что позавчера болтала с Нэнси, и та обещала приехать на День благодарения через две недели, и, наконец, признается, почему сегодня вернулась из школы подавленной: друзья решили, что это очень смешно — дразнить ее Holly shit. Майк как раз пытается понять, что на это бы сказала Нэнси, потому что если он не найдется с достойным ответом, то Холли пойдет к Макс, а та в лучшем случае скажет послать их всех подальше, а в худшем — пойдет разговаривать с обидчиками лично, а ее угрозы физической расправой и взгляд серийного убийцы вряд ли станут почвой для примирения. Макс и так никогда не отличалась спокойствием и выдержкой, а в этом году и вовсе сорвалась с цепи: вся их компания окончила школу, и только она еще училась в выпускном классе, нагоняя программу, упущенную за полтора года, пока она набиралась жизненного опыта в сознании Векны. Она бесилась из-за Лукаса, который учился в Индианаполисе, бесилась из-за экзаменов, бесилась, что может не поступить в хороший колледж, бесилась, что все раъехались по стране и в шаговой доступности остался только Майк. И тот избегал ее как огня. Майк едва раскрывает рот, чтобы сказать что-то мирное и бессмысленное: якобы, Холли стоит поговорить с друзьями и рассказать, что ее обижают эти передразнивания, но мерную тишину дома вдруг разрезает звонкая трель телефона. Холли, бесконечно любопытная, тут же вскакивает и стягивает трубку. Майк сжимает ладони, комкая ткань старых домашних спортивок. Середина дня. Кто вообще может им звонить? Его мутит от одной только догадки. — Дом Уилеров слушает! Это Холли. О… — Она вдруг косится на Майка. И ему сразу все становится ясно. — Привет, Уилл. Нога Майка непроизвольно дергается. Это первый порыв — просто встать и уйти. Он так и делает, стоит только кому-то заикнуться об их компании в целом или об Уилле в частности. Не говорить. Не слушать. Не думать. Так что он медленно качает головой. Холли переступает с ноги на ногу, облизывает губы и принимается теребить шнурок толстовки. Словом, ведет себя как и всегда, если собирается врать. — Нет, он не дома. У него сегодня смена. — Она немного молчит, а потом кивает в ответ на какие-то слова Уилла. — Ага, его неожиданно вызвали. Да. Хорошо, конечно передам. Пока-пока! Холли опускает трубку с глухим стуком, и только в этот момент Майк может спокойно выдохнуть, буквально чувствуя, как расслабляются плечи. — Он и позавчера звонил, — осторожно делится Холли. — Ты уже пришел домой, но мама сказала, что тебя нет. Вот и предложила позвонить сегодня. Майк кивает. Ему, пожалуй, должно быть совестно, что остальная семья без конца прикрывает его ложь, но почему-то наоборот становится легче. — А вы тоже поссорились? — интересуется она. — Почему ты не хочешь с ним говорить? И это уж точно не та тема, которую Майк будет обсуждать. С Холли или с кем-то другим. Он поднимается. — Слушай… Мне нужно кое-что доделать. Так что обязательно поговори с мамой о том, что друзья тебя дразнят. Или набери Нэнси. Она точно сможет помочь. Главное — не говори Макс. Майк уже успевает дойти до лестницы и преодолеть пару ступеней, когда в спину врезается: — Мне кажется, ему очень одиноко. И не с кем обсудить… все, что с нами было. Мне иногда снятся кошмары о… ну, ты понял. И маме. И Нэнси тоже, они сами рассказывали. И тебе, наверное? Я слышала, что ты недавно кричал ночью. И я могу поговорить об этом с Макс или с тобой. А ему не с кем. Никто же не поверит и не поймет. Майк чувствует, как пальцы сами собой впиваются в перила. Так крепко, что становится больно. Он не оборачивается. — С ним Джонатан, — бросает он, пялясь в темный провал коридора над лестницей. Где-то там — спасительная дверь его спальни, где можно врубить погромче музыку, взять первый попавшийся комикс и забыть о собственном существовании хотя бы на несколько упоительных часов. — Ну и что? Думаешь, он стал бы с ним говорить? — А почему нет? — Не знаю… Я не говорю о Генри с мамой или Нэнси. Они сразу начинают меня жалеть. Они… они считают меня слабой, Майк. Я не хочу быть слабой. И не хочу быть жертвой. А мама всегда говорит, что после того, как Уилл тогда пропадал, когда был маленьким, миссис Байерс и Джонатан очень о нем пекутся. Мне кажется, они тоже могут считать его слабым. И вряд ли он станет с ними говорить, если… если они не видят в нем равного. Майк делает глубокий вдох. Он не будет об этом думать. Уилл — взрослый парень. И даже если Холли права, он всегда может позвонить Лукасу, Дастину или Макс. Майк — не единственный его друг. Слова Холли все равно заставляют желудок неприятно сжаться и порождают в горле кислый комок. Майк сглатывает грубый ответ вместе с чувством вины и поднимается в свою комнату, больше не сказав сестре ни слова. Где-то через час в комнату стучат, и Майк кричит, пытаясь переорать Pink Floyd: — Открыто! Макс врывается в комнату, кажется, еще до того, как он успевает договорить. Майк откидывается на подушку и закатывает глаза. Ну, конечно. Стоило догадаться — ни мама, ни Холли не стали бы так тарабанить. Тем более, он не слышал шороха шин на подъездной дорожке. — Так вот, как нынче пашут на сменах работники «Family Video»? — начинает она без приветствия. — Не знала, что ты открыл филиал у вас дома. Значит, Уилл решил применить тяжелую артиллерию и позвонил Макс? Такого от него Майк не ждал точно. Нью-Йорк, оказывается, меняет людей. — Буквально десять минут назад пришел, — спокойно отвечает он. — Да кому ты чешешь? Я специально туда позвонила, и сегодня у тебя выходной. Никто тебя не вызывал. Майк молчит, потому что знает, что ее это бесит. И переворачивает страницу комикса, хотя на предыдущей все равно ничего не понял. — О, Уилер, да ладно? Теперь ты будешь играть в молчанку? Почему ты просто не поговоришь с ним? Уилл же от тебя ничего не требует. Никто из нас не требует. — Да, ты сейчас это наглядно подтверждаешь. Макс цокает. — Почему ты нас игнорируешь? — Я прямо сейчас с тобой общаюсь. — Да. Из-под палки. Ты не звонишь Лукасу и Дастину, не отвечаешь Уиллу, сбегаешь из дома, если Холли говорит, что я приду в гости. И она столько раз просила тебя провести партию для ее друзей и меня, Майк! О сестре хотя бы подумай, если на меня тебе плевать. Он снова переворачивает страницу. Макс всплескивает руками. — Да ты даже не читаешь! У тебя же глаза в одну точку смотрят. Знаешь, мне это надоело. Уилл просил меня не наседать, но я больше не могу терпеть. — Кто бы сомневался, — бормочет Майк, но она не обращает внимания. — Уилл бесконечно тебя жалеет, говорит дать время, но Лукасу и Дастину это надоело не меньше моего. Так что слушай сюда, и мне плевать, понравится тебе это или нет: с ее смерти прошло два года. Хватит убиваться. Майк отшвыривает комикс и вскакивает быстрее, чем вообще успевает что-то сообразить. Острая злоба вспыхивает в самом его нутре и опаляет до кончиков пальцев, затмевая и чувство вины, и тоску, и стыд. — Вон отсюда! Макс даже не отшатывается. Наоборот. Вздергивает подбородок и подается вперед. — Что, не нравится? Нам тоже. Мы терпели, Майк. Мы давали тебе скорбеть и скорбели сами. Мы давали тебе время в школе. Мы дали тебе время, когда ты решил взять год перерыва, потому что парни считали, что из-за того, что я здесь, ты не раскиснешь окончательно. Но хватит. Отпусти ее. Она умерла, так что хватит убивать и себя. Она бы этого не хотела. Она сделала это, чтобы мы жили. — Да что ты понимаешь! — не выдерживает он. — Я не смог даже попрощаться с ней. Я не смог ничего ей сказать! Я просто стоял и смотрел, как она исчезает там, как она умирает! Макс каменеет. — О, Майк. Я понимаю тебя куда лучше других. Он хочет снова заорать, хочет взять ее за плечи и трясти, хочет вдолбить, что нихера она не понимает. А потом вспоминает Билли. — Я знаю, каково это — не попрощаться, — холодно продолжает она. — И каково это жалеть о том, что это не ты умер. И каково винить себя за то, что не успел извиниться или что-то сказать. Я прекрасно знаю, как хочется себя наказать. Но ты не изменишь ничего. Ты не сможешь. И либо ты дашь этому сожрать себя и заодно сделаешь больно каждому, кто тебя любит, либо смиришься и пойдешь дальше. Майк молчит секунду. А после говорит без капли эмоций: — Пошла вон. Она хмыкает и медленно качает головой. Ее однобокая улыбка — смесь презрения и жалости. — Какой же из тебя Майк Храбрый? Ты давно стал Майком Трусом. Но, знаешь, мне даже приятно, что на секунду я почти увидела тебя прежнего. — Уходи. — Да пожалуйста. Позвони Уиллу, кретин. Он заслуживает такого отношения еще меньше, чем остальные. Тебе она была девушкой, нам — подругой, но ему она стала сестрой, эгоистичный ты мудак. Она хлопает дверью так громко, что на стеллаже качаются пластиковые фигурки супергероев. Майк выкручивает реле проигрывателя на максимум и падает на кровать. «Run Like Hell» вообще не помогает заглушить мысли. Макс права. Он давно перестал быть Майком Храбрым. Это имя — еще одна преданная клятва. Как и заверение о том, что друзья не лгут. Он не храбрый. Уже давно нет. Такими стали другие: Оди была самоотверженной, Макс — безбашенной, Лукас — решительным, а Дастин — дерзким. И пусть все это — полутона смелости, по-настоящему храбрым среди них всегда был Уилл. В очередной раз Майк думает о том, что тогда, шесть лет назад, пропасть должен был не Уилл. Если бы пропал Майк, его мать никогда бы не соорудила азбуку из гирлянды, а он сам ни за что не выжил бы в Изнанке. И тогда, может, для остальных все было бы совсем иначе. Когда думать становится совсем уж невыносимо, Майк впивается пальцами в волосы и тянет до тех пор, пока боль не заглушает и вину, и мысли.