Flow My Tears, the Detective Said

      Дом Хендерсона встречает их еще большей роскошью, чем пентхаус Шелтона.       — Детективы, — их встречает мужчина, пышащий достатком. Даже увидь ты его в толпе, не возникло бы никаких сомнений, что этот человек богат, и не был бедным ни дня в своей жизни. Он приглашает их в свой кабинет, попутно узнавая их имена, и уверяет, что готов всем, чем может, помочь в расследовании. Новости о смерти Шелтона потрясли его — о, он только что говорил со своей женой, бывшей женой, вам обязательно надо и с ней поговорить, она до сих пор в шоке!       И снова огнедышащее богатство. Демон золота или бог, одаряющий достатком, пляшет на этих дорогих коврах, осыпая своих промежуточных владельцев всеми благами, какие только те пожелают. А знаешь ли… промежуточных, потому что эти демоны и боги — только паразиты. Кишечные паразиты, питающиеся дерьмом и выплевывающие дорогие галстуки и роскошные тонкие сигареты, воткнутые в мундштуки. И Голливуд. Ты никак всё-таки ближе к коммунистам, товарищ? Нет. И Дэниелю нравится Голливуд, и нравится будуарная роскошь Мэделин. Но давай, сравни — с Мэделин. Она чертовски богата. И станет еще богаче. И у нее появится Крайслер, наверняка. Интересно, что думает по поводу всего это Стюарт? Он смотрит искоса на ковер и чешет нос, отворачиваясь. Ну, детектив, выручай и ты. Наверняка мистер Хендерсон впечатлится таким невозмутимым господином, как Томпсон.              — Присаживайтесь.       — Могу закурить? — Дэниель достанет свой блокнот. — Вы довольно быстро захотели встретиться. Это хорошо. Потому что ужасную смерть мистера Шелтона должно расследовать как можно скорее, пока журналисты не вступили в дело. Да? Так я могу полагать, что в таком случае вам есть что рассказать?       — Все, что вам потребуется, — Хендерсон качает головой. — Курите, пожалуйста, — и придвигает к краю пепельницу.       — Он недавно продал вам свою долю в компании, не так ли? — детектив Томпсон откидывается на резную спинку кресла.       — Не так уж недавно, детектив. Уже полгода назад.       — Почему так?       — Шелтон — человек страсти. Если его что-то не увлекает с головой, он не станет этим заниматься. И в какой-то момент ему просто… надоело. Последним его проектом было создание нового стиля для номеров. Чтобы отель как бы получил новую жизнь, понимаете? Я в таких вещах никогда ничего не понимал, а вот Дональд…       — Что за новый стиль для номеров? — нахмурится Дэниель.       — Посмотрите сами, — Хендерсон протягивает им по каталогу отеля. Шикарные номера, описание услуг — сауна, массаж, услуги консьержа. Ни одного знакомого ковра — совершенно другой стиль.       — Он человек страсти… — Дэниель листает внимательно каталог. — Вы так сказали. Знаете ли, может, чем он занялся потом? Что его увлекло?       Хендерсон покачает головой.       — Он стал патроном одной галереи. Может, в бумагах у него найдёте. Вроде этим и увлёкся. Вы уже были у него дома?       — Да, мистер Хендерсон. Вы знаете что-то о личной жизни мистера Шелтона?       Хендерсон неловко кашлянет.       — Мы… не обсуждали этого с ним.       — Вот как? Почему же?       — Шелтон — прекрасный бизнесмен, но как с человеком… детектив, мы друзья, но есть такие вещи, где я провожу черту.       — Это что же?       — Шелтон… черт, да что стало с «о мертвых либо хорошо, либо никак»? — Хендерсон вздохнёт и подойдет к бару. Нальёт себе виски из хрустального графина. — Хотите?       — Нет, сэр. Мы на службе.       — Что ж, — он щедро отхлебнет. — Шелтон половой извращенец. Был, получается. Женщины, мужчины. Что-то посередине. Все ему подходило.       Все ему подходило. Хорошая фраза. Подумай о ней. Пусть этот богач и пуританин говорит что угодно, но, честно говоря, иногда Дэниель Кэмпбелл где-то в глубине души звезда темных подвалов, мерзкой свободы, танцев и алкоголя. Все ему подходило. Никакой голос разума, церкви и государства сейчас внутри дядьки Дэниеля не скажет, что в этой фразе есть что-то по истине охуенное. Как рок-н-ролл. Байкерские банды, проститутки итальянских мафиози, тайная жизнь Джастина Кроуфорда.       — Ну а в целом вы относились к нему хорошо? — мягко говорит Дэниель. — Он ваш друг. Большая утрата. Как давно вы его знали?       — Мы познакомились в университете. Он представил меня моей бывшей жене. Без него не было бы ни моей семьи, ни моего сына, ни нашего бизнеса, — Хендерсон кивает и вздыхает, возвращаясь за стол. Качает головой. — Честно говоря, мне пока не верится, что его нет.       — Когда вы видели его в последний раз? Может… созванивались?       — Неделю назад. У нас был ужин, здесь, у меня дома. Мы часто встречались так.       — Он не был расстроен, встревожен? — уточняет Стюарт.       — Нет. Напротив, мне показалось… он был счастлив. Честно говоря, я никогда не видел его таким счастливым раньше.       — И о чем вы говорили?       — Он собирался в Европу в следующем месяце. Говорил о том, сколько там удивительного искусства. Мне-то почем знать, ни черта не понимаю в этом. Сара зато — да. Она такая же. Наверное, поэтому и не… — он отмахнется. — Не сложилось. Простите, детективы. Я впервые… Знаете, когда умирает человек твоего возраста… — он затихает, явно уйдя в собственные мысли.       Дэниель откинется назад, наблюдая за мистером Хендерсоном. Очень демонстративно, что ж. Кэмпбелл помолчит немного, дав паузе состояться, и откашляется, закуривая наконец.       — Так. А кто еще был на том ужине?       — Моя бывшая жена, наш сын. Партнеры фирмы. Их жены и дети. Всего… человек десять. Нет, двенадцать.       — О, будьте добры, могли бы вы оставить нам контакты всех этих людей? — улыбнется Кэмпбелл. — Очень славная традиция у вас. Собираться всем вместе, еще и с семьей. У вас такая дружеская атмосфера со всеми партнерами?       — Да, да. Я понимаю, о чем вы думаете, детектив. Я не совсем глупец. Но все относились к нему хорошо. Сделка была нормальная, и это никак не повлияло на стоимость компании. Если на то пошло, Донни так подготовил свой отход, что мы в этом году сделаем значительный скачок в прибыли.       — Хорошо, — кивнет Дэниель и протянет каталог мистеру Хендерсону. — Очень симпатично. А я ожидал что-то более похожее на его апартаменты, или вот, как ваши. Но и так неплохо.       — Скажите, мистер Хендерсон, — Стюарт встревает прежде чем допрашиваемый успевает ответить. — Этот ковёр. Мы видели такой же в квартире мистера Шелтона.       — А, это… да, у нас оставалось несколько ковров после обновления дизайна. Это все из отеля. Запасы. Таких несколько было.       — Сколько конкретно?       — Я… не знаю… это как-то связано с его убийством?       — Труп нашли обернутым в подобный ковер, — спокойно сообщает Дэниель. — Потому конечно же важно, какова судьба этих ковров.       — О… — Хендерсон бледнеет. — Как… он умер?       — Погиб от колотых ран.       — И… завернули в ковёр? — Хендерсон поджимает губы и отворачивается, сдерживая чувства. Стюарту кажется, что он стал неуместным свидетелем скорби какого-то нежного гиганта. Остаётся лишь потерянно глянуть на Кэмпбелла.       — Ага, — и Дэниель ловит взгляд Стюарта. Вздыхает и упирается взглядом в пол. Если Хендерсон не врет и не искусно актерствует, то можно только посочувствовать его горю. Что ж, и сам Дэниель испытал подобное.       — Я понимаю, мистер Хендерсон. Потеря друга — это очень больно. Но тем более нам нужно найти его убийцу. Скажите… Вы уже рассказывали своей жене о его гибели?       — Да. Да, это чертовски больно, детектив Кэмпбелл, — Хендерсон кивает и отхлебывает ещё из стакана. — Да. Говорил с ней, когда вы пришли.       — Вы не знаете, кому бы могли принадлежать инициалы «S.H.»?       Он хмурится.       — Почему вы спрашиваете?       — Встречал подобные инициалы в его бумагах.       — Это инициалы моей жены. Сара. Сара Хендерсон, — он качает головой. — Шелдон Хоукс — член руководства. Соломон Хоффман — главный декоратор отеля. Как-то… — он усмехается и качает головой. — Многовато, согласитесь? Даже мой сын, Стивен. Тоже «S.H.» Боюсь, я ничем вам здесь не помогу.       — Вашей жены? — Дэниель нахмурится. — Вы же сказали, что разведены? Или ее девичья фамилия тоже начинается на «H»?       — Да, разведены. Но она мать моего единственного сына. Государство, может, и признает разводы, но сердце и душа — нет, — Хендерсон цыкнет. — Она оставила себе мою фамилию. Открывает многовато дверей в этом городе, чтобы от этого отказаться.       — Вот как. — Дэниель кивнет. Помолчит пару секунд. — Есть ли… У него родственники и родители, с которыми мы могли бы связаться?       Хендерсон медленно покачает головой, раздумывая.       — Дональд единственный ребенок, его родители умерли много лет назад… Вы уже говорили с Люсиль? Люсиль Джонсон, они очень близки. Всегда думал, что однажды они поженятся.       — Нет, мистер Хендерсон. Мы не нашли у мистера Шелтона никаких записных книжек, — подает голос Стюарт.       — О, в этом весь Донни. Он всегда был очень осторожен. Вся документация, все записи — как какой-то Форт Нокс. Удивительно, как в человеке может сочетаться столько противоположностей. Я дам вам ее номер.       Дэниель нахмурится на это элегическое настроение Хендерсона и откашляется. Надо бы сбить с него спесь. Напомнить. Memento mori, и уйдешь ты во прах без своих дорогих часиков и парфюма.       — Вы же понимаете, почему нам это нужно? Кто-то должен забрать и похоронить его тело, которое уже слишком долго у нас находится. Даже опознанием занимался не кто-то из его близких, а работник ателье. Если у него нет родственников, то это должен быть человек, который способен устроить ему похороны. Вы уверены, что это Люсиль Джонсон?       Хендерсон направит на него тяжелый взгляд — а Стюарту придется удержаться, чтобы не посмотреть на Дэниеля с восхищением. Да что с тобой? Но нет, это все объяснимо. Они — воины грани. Не добра, не зла — все, как сказал Кэмпбелл; они защищают тех, кто находится по ту сторону; тех, кому их помощь уже не принесёт ни облегчения, ни избавления.       — Мне не нравятся ваши намеки, детектив, — Хендерсон хмурится. — Я сам займусь похоронами Донни. Видит бог, я многим ему обязан.       — Никаких намеков, — Дэниель примется писать адрес морга в блокноте. — Не подумайте ничего такого, но я тоже человек. И испытываю эмоции. И когда встречаю такое, что очень богатого и красивого молодого человека никто не хватается какой день и никто не берется проводить его в последний путь, то впору просто задуматься. Я прошу извинить меня за… эти мои неуместные мысли. Это не морализаторство. Мы все боимся одиночества в какой-то степени. Вот. Держите. Это адрес и телефон морга, откуда вы сможете забрать покойного, — Дэниель говорит тихо и спокойно, как иногда говорят, наверное, врачи о смертельном диагнозе, а после помолчит пару секунд, вглядываясь в лицо Хендерсона. Перелистнет свой блокнот назад.       Хендерсон, долго слушаваший его, будто решает, стоит ли вообще продолжать эту беседу, и органичная пауза дает Стюарту несколько мгновений, чтоб сполна насладиться мастерством Кэмпбелла. Как он, черт возьми, это делает? Не может же человек к каждому ублюдку и каждому подонку чувствовать такое преисполняющее его сочувствие, чтоб выговаривать все это каждый раз.       — Мы с вами говорили о коврах. Давайте еще раз обсудим. Как мы могли бы проследить их судьбу? Это всё-таки связано с оформлением вашей гостиницы. Может, управляющий или кто-то еще?       Хендерсон тяжело вздыхает и кивает, явно вынеся вердикт в пользу детектива Кэмпбелла.       — Я понимаю вас, детектив. Когда ты человек такого масштаба, как Донни, кажется логичным, чтоб тебя сразу хватились. Я всегда говорю ему — нужно остепениться, Донни. Семья — основа человеческого существования, основа для каждого мужчины. И вот, теперь мне его хоронить… — он качает головой. — Я не занимался этими коврами. Я дам вам номер управляющего, конечно. Может, он сможет что-то сказать. Но их было много. У меня, Донни… У Люсиль, кажется, тоже один — Донни просил за нее. У Шелдона, у Соломона, у Сары… у всех по ковру.       Дэниель чувствует, что чертовски устал. И очередная витиеватая речь Хендерсона просто вводит его в сонное состояние, где он даже не особо способен концентрироваться на словах. Надо надеяться, что хотя бы Стюарт хорошо вник в эту тираду. Женитьба, Люсиль… Он на автомате впишет перечисленные имена.       — Так, да, хорошо, — он моргает часто, подавляя зевоту. — Что ж… Думаю… Думаю, на этом всё пока что. Спасибо, что ответили на наши вопросы. Я думаю, мы к вам еще обратимся.       — Конечно, детективы, — Хендерсон встает. Детектив Томпсон следует за ним. — Мне жаль, что я не смог помочь ничем значительней. Здесь номер моей секретарши, Селии. Она всегда знает, где меня найти.       Он провожает их до входной двери — и Стюарт чувствует почему-то огромное облегчение, покинув пышущий довольством и достатком дом — чувство сродни тому, что он испытал, уйдя из пентхауса Шелтона.       — Что думаете? — Стюарт нарушает молчание, лишь сев в машину и закурив. — Одно знаем точно — Шелтон действительно был гомосексуалистом.       — Да? — Дэниель закрывает глаза, устраиваясь поудобнее. — Вроде как всё там необычно. Хендерсон сказал — и мужчины, и женщины. Это наверняка как-то иначе зовется. Но в целом… Он мне не понравился. Я думаю, просто по-человечески. И много странных вопросов остается. Почему он расстался с женой. Почему у него, семьи и коллег такой узкий и близкий круг общения. Почему он сказал, что не общался с Дональдом о личной жизни, а потом, оказывается, рекомендовал завести семью.       — Одно дело — настойчивые моралистские рекомендации, другое — разговаривать о его любовных похождениях, — Стюарт выгибает бровь. — Но я тоже от него не в восторге. Зато, смотрите-ка — завтра нам точно будет чем заняться. Я бы хотел начать с Люсиль. Близкий друг. Может, она знает что-то о любовнике Шелтона.       — Точно. Я попрошу еще миссис Голд поискать в его бумагах название той галереи. Мы позвоним туда, опишем внешность юноши и будем надеяться, что не все художники выглядят… одинаково, — Дэниель сонно усмехнется. — Завтра… Люсиль и бывшая жена Хендерсона. И, о, Стюарт. Я думаю, мы посетим похороны нашего Донни Шелтона. Что думаешь? У тебя есть подходящий костюм?       Стюарт удивлённо обернётся на Дэниеля.       — Я не бывал никогда на… а, — он кивает. — Я вас понял. Думаете, убийца из ближнего круга и явится на похороны. В этом есть смысл. Да… думаю, я подберу что-то подходящее.       — Да. Так думаю. Этот ковер. И эмоциональное убийство. Странная история…       Как окажется, Дэниель, утомленный переживаниями и работой, просто скатится в сон. Странное дело, но нет, его тело не может бояться Стюарта. Он наоборот чувствует глубокое спокойствие. В каком-то смысле он, наверное, защищен, потому что Стюарт чувствует. И он предупредит. Обязательно. И так он совершенно заснет, стукнувшись лбом в стекло.       Он заснул. Стюарт замечает это не сразу, а когда замечает, то даже не верит своим глазам. Правда заснул? Не может быть. Сидя за рулем машины рядом с этим спящим мужчиной, Стюарт вдруг чувствует себя… нет, нелепо даже думать. Большим и сильным. Какая фантастическая глупость. И самонадеянность, если на то пошло, Стюарт — ты маленький, уязвимый, мало на что способный человечек. И рядом с тобой заснул, как котенок, такой же. Где здесь повод чувствовать силу, ну? Хоть один.       Припарковавшись у участка, он выкуривает ещё одну сигарету. Кажется, будто сейчас он должен оберегать сон. Его сон. Нет, именно Его сон. Убереги от опасности, от глупостей, от пьяных водителей, ревнивых любовниц, несвежей еды, злоупотребления алкоголем, шальных пуль и бестактности. Защищай напарника.       Из затылка ехидно интересуются, давно ли чувствовал Стюарт нечто подобное по отношению к Монтгомери.       Он вздыхает и осторожно трогает Дэниеля за плечо. Томпсону до ужаса обидно нарушать эту чудовищно неуместную (а оттого только более трогательную) идиллию, но оставь он его так поспать еще, скажем, на полчасика, Дэниель и сам был бы не очень доволен, еще и смутился бы. Или, Стюарт, тебе просто хочется так думать, потому что теперь ты жалеешь об опрометчивом выборе? Кто знает, сколько бы ты мог еще сидеть и таращиться во все глаза на спящего напарника в интимной обстановке своего автомобиля, где никто вас не побеспокоит, никто не засечет тебя, никто не схватит за руку и не растрезвонит всем, какой ты ЧЕРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ; так вот в чем дело, Стюарт; ты не дал Дэниелю Кэмпбеллу, своему напарнику, детективу полиции Нью-Йорка, человеку, который каждый день сталкивается с ужасами за пределами человеческого понимания, который только недавно леденящим кровь образом потерял лучшего друга, который борется с алкоголизмом (или с облегчением сдается в его вязкие объятия), ты не дал ему поспать лишних минуток десять из-за призрака неясного общественного осуждения?       — Дэниель, — и почему вдруг по имени? Надо исправиться. — Детектив. Мы приехали.       Дэниель просыпается рывком и смотрит почти укоризненно на того, кто этот на удивление спокойный и мирный сон разрушил. Ну черт возьми, зачем! Кэмпбелл отведет взгляд покрасневших глаз от Стюарта и угрюмо засунет сигарету в сухие губы. Ему было так хорошо. И ничего не снилось. О таком сне да еще и без тщательных вливаний в горло алкоголя можно было только мечтать. И теперь, вырванный из прекрасного царства забытья, Кэмпбелл чувствует, как с удвоенной силой на него ложатся тревога, страх и усталость. Как неприятный привкус и запах изо рта. От этого не избавиться. Хотелось просто разрыдаться в свои ладони. Или, может, в плечо Стюарта.       Вместо рыданий, вместо еще десяти минут сна Дэниель молча выйдет из машины. Эй, а как же танцы и свобода? Нет. Пожалуй, просто надо купить бутылку и притащить ее домой за пазухой. Лечь в постель. И, глядя в потолок, уговаривать ее, пока не вырубит на месте. Дэниель Кэмпбелл слишком стеснителен для настоящих поисков себя и завоевываний подвалов Нью-Йорка. И слишком жалок, чтобы по-мужски надраться на глазах у всех в баре.       В участке Кэмпбелл проведет совсем немного времени. Он передаст все номера миссис Голд, попросит ее отыскать галерею в бумагах. После попытается что-то сымитировать вроде рабочего процесса, сидя за столом — но все бестолку. Он тупо смотрит в белые листы перед собой. И как только кончится их официальный день, он сорвется с места, не раздумывая. Благо у него есть план на вечер. Стюарт остается наедине со своими мыслями, и — о, им есть, что сказать.       Внимание! Затылочное вещание! Знаешь, Стюарт, возможно, это вот и есть настоящее извращение, а то, что у тебя хер на мужика привстал — ну, в конце концов, с кем не бывает.       Нет. Нет. Может, с кем-то и бывает, но точно не со Стюартом Томпсоном, не с детективом полиции Нью-Йорка Стюартом Томпсоном, воином скорби, рыцарем одиночества.       Рыцарь одиночества закапывается в бумаги. Рыцарь одиночества старательно вымещает всю свою злость на доске с перечислением улик — идеальным почерком, конечно же. Рисует временную линию, стирает, снова рисует: нужна линия, а зачем она нужна, если они еще ни черта не знают о передвижениях Шелтона, нет, потом все равно пригодится, пусть будет готова.       Он и не замечает, как участок пустеет. Приходят офицеры на ночную смену. Он неловко здоровается с ними, стараясь держать себя в руках — расслабься и представься, Стю, раз уж представилась — ха! — такая возможность. Вы все здесь коллеги, вы все здесь за одно, а единственный человек, который мог бы тебя демонизировать, то есть, по-настоящему демонизировать, уже наверняка стоит у врат этанолового ада. Может, и тебе стоит туда устремиться?       Нет, нет.       Помнишь, мы говорили о бессонной ночи? Она ждет тебя, она уже тянет к тебе свои цепкие руки! Руки, покрытые маленькими крючками, как у паука; она обхватит ими все твое тело, подсечет, как за губу засекают рыбу, и ты весь в ее власти.       Приходится принять снотворное чтобы хоть немного отдохнуть.       Ему снятся похороны Дэниеля. На утро он помнит лишь его лицо и пушистые ресницы, подернутые инеем.              С утра миссис Голд войдет через полчаса после начала рабочего дня в кабинет детективов и глубоко выдохнет, скрестив руки на груди. Она разочарована. Стюарт Томпсон перестал положительно влиять на Дэниеля Кэмпбелла. Дэниеля снова нет на рабочем месте. Нельзя даже сказать, чтобы это сильно удивляло — на фоне вчерашнего разговора и даже поверхностных познаний о личности детектива и его привычках все это вполне закономерно. Но — о, Стюарт, как сладко было бы ошибиться, правда?       — Я звонила мистеру Кэмпбеллу. Он даже берет трубку. Но это никак не помогает делу.       — Хорошо. Я съезжу за ним. Вы ведь этого хотите? — он поднимается и застегивает пиджак, не двигаясь пока с места. — В каком он состоянии?       — Видимо… Это единственная возможность. И я бы не сказала, что я этого хочу, — она коротко качнет головой. Иногда кажется, что это она на самом деле шеф участка. Настоящий, довольно равнодушный к происходящему, интересовался только статистикой и выгодами, которые она ему сулит. Из-за этого много прощал и спускал на тормоза, но никогда по настоящему не вникал в дело и в дела своих подчиненных.       — Я звонила ему несколько раз. Диалог одинаков. Он говорит что-то вроде: «Да-да. Уже просыпаюсь.» На все остальное мычит и кладет трубку.       — Хорошо, — Стюарт поджимает губы и кивает. Не потому что он не хочет делать этого — он не хочет, чтобы это было необходимо. Почему-то ему кажется, что офицер Голд вполне способна это понять. Он коротко просит ее прикрыть их, если будут вопросы, сообщает, что позвонит, когда понадобятся адреса, и уходит прочь из участка.       В машине он некоторое время просто сидит за рулем, даже не заводя двигатель. Просто туповато смотрит в пространство, разделяющее его и лобовое стекло.       Ты когда-нибудь думал о том, как ты умрешь, Стю?       Он преодолевает уже знакомый маршрут почти на автомате, будто полжизни ездит сюда с похмельным набором продуктов. Что ж, время жесткой любви. Нет, совсем не то, о чем можно было подумать (а о чем, Стюарт), и это вообще не про любовь. Просто он вдавливает кнопку звонка во всю дурь.       Дэниель человек слова. Он выполнил то, что ему предназначалось. Но прежде чем возлечь на постель с бутылкой, Кэмпбелл даже переоделся в пижаму, ну а в остальном — пялиться в потолок, не выключать ночник от страха, в конце концов все равно быть чертовски напуганным, прислушиваясь к себе, чувствам и движениям. Успеет ли он поймать это чудовище, чудовище в овечьей шкуре? Нет, даже не в овечьей. Это чудовище просунет свои лапы в твои собственные кости и нервы, обрядится в твою кожу, заберет твои глаза и уши, и изберет какой-нибудь потешный способ умерщвления. В конце концов отважный Дэниель Кэмпбелл не справился. Он расплакался и спрятался под одеяло, как маленький ребенок. Маленький, сопливый трусишка. Взрослого от тебя только эта бутылка.       И никто-никто не спасет тебя. И даже не найдет. Потому что некому будет тебя завернуть в персидский ковёр и вынести на помойку.       Зажмурившись, Дэниель хватался лишь за спасительную мысль, что странным образом даже на таком расстоянии, если что и произойдет, то Стюарт это почувствует. Обязательно.       Как новорожденный, наощупь Дэниель находит бутылку. Нет, искать не приходится. Она будто приклеена к его ладони. И он сразу допивает то, что там оставалось на дне. Но это никак не прекращает ужасный гул в голове. А. Это не гул. Это звонок. Он садится на кровати так резко, что ему кажется, что он насадил с размаху собственную голову на металлический кол. Подавив приступ тошноты, Кэмпбелл откроет дверь. И несмотря на то, как ему сейчас откровенно хуево, несмотря на то, что в ту же секунду он понял, что опоздал, несмотря на то, что выглядит он как мерзкая и склизкая жаба с распухшими от слез глазами, Дэниель Кэмпбелл ощутит облегчение в этот раз, обнаружив на своем пороге Стюарта.       — Стюарт Томпсон, — произнесет с трудом. — Значит, оба живы. Тогда…       Он не сможет закончить эту фразу и в бессилии просто отступит назад, глядя на Томпсона, как на господне явление. Дэниель выглядит жалко. Не так жалко, когда становится противно (что, к слову, странно) — жалко так, чтобы хотелось помочь. Интересно еще, что хуже.       — Я чуть более, чем вы, — Стюарт кивает и заходит в квартиру и аккуратно закрывает за собой дверь. — Но я здесь, чтобы сравнять счет — в вашу пользу, конечно.       Удивительно. Месяц назад всё это звучало бы чертовски обидно. Дэниель бы провалился под землю от стыда от этих фраз. Но теперь они звучали спасительно и успокаивающе.       — Пойдемте на кухню, — говорит Стюарт Томпсон, и не совсем понятно, зачем эти указания.       Нет, нет и нет, дружочек. Звучат они успокаивающе лишь потому, что ты достиг НАСТОЯЩЕГО дна. Ты уже под чертовой землей! Но… Стюарту Томпсону ведь нравится то, как работает его напарник? И он испытывает жалостливое сочувствие по поводу того, как ты всю жизнь спускаешь в предмет уборной комнаты.       — Я приготовлю вам, — говорит Стюарт Томпсон, — свой фирменный коктейль. Вы примете душ, — продолжает Стюарт Томпсон, — я пожарю яичницу.       Дэниель сядет на кухне, слушая Томпсона. Пока что он выглядит достаточно смазанным, но даже наблюдать за ним… Что-то вроде… Кто знает?       — А потом, — Стюарт Томпсон оборачивается на Дэниеля Кэмпбелла, — решим, что делать дальше. Только уберите бутылку.              Дэниель по-идиотски улыбается, пока Стюарт Томпсон не оборачивается, уличив его в этом. Кэмпбелл поспешно сотрет улыбку со своего лица и медленно кивнет, посмотрит на бутылку в своей руке и поставит на стол, подальше от себя. Стюарт деликатно утягивает ее поближе к себе и протягивает взамен неаппетитного вида жижу.       — Пейте. Лучше залпом.       Он улыбался. Чему тут улыбаться. Нужно тоже постараться улыбнуться. Но когда содержимое стакана оказывается выпито, это получается как-то само собой.       — Душ.       Ему по-настоящему хреново. Даже душ не сразу возымеет свое действие — Дэниель крутит ручки подачи воды, меняя температуры, чтобы ободриться. Конечно, самым прекрасным было бы просто вернуться в постель, выключить свет и задернуть шторы и так и прожить до скончания времен. Но так просто не работает.       Когда Дэниель вылезет из душа, то почувстует, как просыпается его естество. Способность мыслить и говорить. Но еще и стыд. Жгучий стыд за то, как он вот только-только по-ребячески радовался тому, что здесь его обхаживает Стюарт Томпсон. Дружок, это то же самое, как если бы ты был инвалидом! Посмотри на свои глаза — наверняка Стюарт Томпсон со смеху покатывается от мысли, как ты ревел ночью под одеялом. И впервые за всё это время, Дэниель задумается о том, что ему пора бросать пить, пока он окончательно не потерял человеческий облик.       — Спасибо, Стюарт, — скажет Дэниель, уже сидя на кухне и закуривая. — И прошу эм… прощения. Это, да, непозволительно с моей стороны. Я знаю.       Стюарт спокоен, потому что Стюарт не должен паниковать. Вот так просто. Уродливый уроборос. Следует поговорить с Кэмпбеллом — так действительно не может продолжаться. На этом этапе Кэмпбеллу он приготовил уже больше завтраков, чем кому-либо из своих любовниц.       Все. Стоп. На этой мысли следует остановиться и действовать автоматически, иначе желание самому приложиться к бутылке (как будто там что-то ещё осталось) вырастет до неприемлемых масштабов.       Он кивает, опуская перед Кэмпбеллом тарелку. Яичница и бекон на хлебе. Либо ему станет легче, либо после он проблюется, и ему станет легче.       Он садится — один кофе придвигает к Дэниелю, второй ставит себе. Закуривает.       — Я бы предложил вам воспользоваться больничным, но мне нужна ваша помощь, — правда, призванная поставить самолюбивого детектива на ноги. Не самая приятная правда.       «И остаться одному?» — чуть не роняет Дэниель, но вовремя запихивает яичницу в рот. Замечательно. Она беспрепятственно прошла внутрь и не попросилась обратно. Значит, он соблюл некоторую норму.       — Нет. Никакого больничного, — пробормочет он. — Мне это будет только хуже. Мы неплохо идем в расследовании.       Он съест еще кусок.       — Тебе… уже получилось договориться о встречах с кем-то?       — Этим занимаются в участке. Позвоним туда, когда закончим здесь, — Стюарт вовремя останавливается, чтобы не сказать что-то вроде «когда вы придете в себя».       — Угу.       Закончив с едой, Дэниель измученно уставится на Стюарта. Некоторое время ему потребуется, чтобы проглотить свой стыд и наконец произнести:       — Ты же сможешь… почувствовать это, если что, Стюарт?       Каким-то образом тот мгновенно понимает, о чем говорит Кэмпбелл, даже не задумываясь. Задуматься приходится только об ответе.       — Я не могу обещать. Маловато данных, — он медленно кивает. — Но думаю, что смогу, да. В пентхаусе я будто услышал… это будто приемник между двух частот.       Дэниель почувствует облегчение. Будто и не расслышал ничего про «маловато данных».       — Можешь кое-что пообещать? Если такое будет. Я что-то соберусь сделать. Выруби меня и свяжи. Пока это не закончится. Я уверен, что это не может длиться вечно. Любая… Такая сила имеет ограничения.       Все это звучит пугающе. И стоило бы хорошенько подумать, прежде чем давать подобные обещания. Но Стюарт кивает.       — Разумеется, д… эниель. Обещаю.       Глупец! Глупец.       — Да. Хорошо. Спасибо, — Кэмпбелл кивнет, закрывая глаза. — За себя… Наверное, тебе нечего бояться. Если ты, ну. Достаточно силен. Это может и защитить тебя.       Стюарту хочется сказать: «Мы не можем этого знать.» Хочется сказать: «Возможно, для меня это ещё опаснее именно поэтому.»       — Да, я тоже так думаю, — он чуть улыбается. Дэниель наклонит голову, изучая Стюарта.       — Ты мне не поверил. Я говорю серьезно. Стюарт… Я занимаюсь этим делом достаточно давно. Конечно, это мне никак не помогает находить таких людей… Которые бы по-настоящему что-то могли. Я… Все, кого я знаю — Мэделин и ты. Но пришлось много изучить.       — Мэделин? — Стюарт хмурится, всматриваясь в лицо Дэниеля. — Значит… вы говорили серьезно? О том, что сходишь с ума, когда видишь ее. Что она может?       — Ну это… Просто ее свойство, — смутится Кэмпбелл. — Может оно тоже… Как-то. Но на самом деле она владеет снами. Она видит там будущее. Может создать что угодно во снах. Любые миры. Но будущее только то, что приходит само.       Стюарт поднимает брови и качает головой. Казалось бы, после всего пережитого следовало бы быть более открытым к подобного рода новостям, Стюарт, а ты все еще совершаешь попытки (довольно жалкие, кстати) прибегнуть к якобы здоровому скепсису. Очнись, Стюарт!              — О, — он трет переносицу большим пальцем и щурится. — Понятно. В смысле, ни хера не понятно, конечно, но… да. Хорошо.       — Судя по всему… — нахмурится Дэниель, — воздействие на себя другой силы обладающий даром способен почувствовать. И потому сопротивиться. Например, мисс Махони рассказала, когда мы с ней беседовали в последний раз, что она чувствовала, как будто за ней кто-то подсматривал недавно — то есть примерно месяц назад.       — То же самое, что и я в пентхаусе, — Стюарт понимающе закивает. — Вероятно, вы правы.       — Так что по сути… Ты смог бы сопротивляться. Но те, кто ничего не может — у них нет никакой защиты. Я бы ничего не почувствовал.       — О чем вы думали, когда влепили себе пощечину?       — О том, что мне надо проснуться.       — Я… блядь, не могу даже представить, как вы испугались, — выдохнет вдруг Стюарт. — Когда поняли… и когда я сказал вам. О себе.       Дэниель уставится на Стюарта немигающим взглядом. Это понимание как будто стрелой пронзило его душу, вытопило его предпоследнюю защиту перед тем, как пролиться плачем, дождем, чистым страхом, пропитавшим Дэниеля. Да, да, да. Потому что я видел и места убийства, и фотографии, и людей до того, как они были поражены этим. Я не хочу быть убитым. И ты меня чертовски напугал. Чертовски напугал, потому что мне уже казалось, что может быть…       Дэниель почувствует, что начинает бледнеть.       — Да. Порядком, — кивая, он встанет из-за стола. И так он уйдет в туалет. Включит воду, чтобы проститься с завтраком, кофе и тем тошнотворным коктейлем, печалью, страхом, тревогой, ненавистью, стыдом, позором, самим Нью-Йорком.       Дэниель уходит блевать, а Стюарт остаётся на кухне. Отворачивается к окну, чтобы не слышать вполне различимые за шумом воды звуки, с которыми тело Кэмпбелла покидает яичный желток, вустерширский соус, уксус, чёрный перец, ржаной хлеб, бекон, алкоголь, яд, страх, тоска и — Стюарт, ты же в курсе, что далеко не все это находится в желудке? Альтруист-Стюарт даже моет посуду. Нужно же чем-то себя занять. Закончив, он садится спиной к стене — и даже сам погружается в странную неглубокую дрему.       Выйдя из ванной, Дэниель прислонится к двери, расстегнув взмокшую рубашку. Желудок, будто бы держась на одном языке, подрагивает от слабости.       — Я полежу десять минут, — прохрипит Дэниель, даже не заходя на кухню, чтобы не сталкиваться взглядом со Стюартом.       Это поможет. Какое-то чувство долженствования не позволит Кэмпбеллу спать больше пятнадцати минут, но этого хватит, чтобы приступ прошел. Сменит рубашку и будет готов ехать. Стюарт тоже, нужно только хлебнуть кофе и позвонить в участок.       — Люсиль готова нас принять. Поехали.       Дэниель Кэмпбелл в машине решит не продолжать никаких разговоров, а просто опустошать свою новенькую жестяную баночку с мятными конфетами. Одну предложит и Стюарту, но на этом взаимодействие будет закончено. Он чувствует себя зверем, что пытается занять самое безболезненное положение и застыть в нем. Кажется… С Люсиль он не справится. А это отвратительно и унизительно. Твой отец не зря был постоянно разочарован. Живот почему-то крутит от тревоги.       Люсиль Джонсон встречает их на пороге своей огромной Манхэттенской квартиры, одетая во все чёрное. Заметно, что эта женщина хотела бы скрыть сей факт, и все же по ее лицу не затрудняет сделать вывод, что она плакала. Она просит у детективов прощения за свой вид — о смерти Дональда она услышала вчера вечером, от Хендерсона, и до сих пор не может в это поверить.       Мисс Джонсон — статная женщина, явно старше Дональда — проводит их в гостиную. Предлагает кофе и разливает его по фарфоровым чашкам из витиеватого кофейника. Она готовилась к их визиту.       У противоположной стены из граммофона тихонько льётся Чайковский.       — Мне непросто будет говорить об этом, детективы. Но я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вашему расследованию, — она делает глубокий вдох, собираясь с силами, и выпрямляется, держа в руках чашку.       — Что вам нужно знать?       Стюарт кратко косится в сторону Дэниеля. Кажется, с этим опросом от него будет мало пользы.       — Мисс Джонсон, скажите, как давно вы знаете мистера Шелтона?       — О… мы познакомились ещё в сороковых на вечеринке.       — И какие отношения вас связывали?       — Дружба, балансирующая на грани супружеской любви.       — Простите, боюсь, я не понимаю вас.       — Мы любили друг друга, но этой любви не хватало того безумия, которое заставляет человека броситься в чужие объятия.       Стюарт чувствует, как ему стремительно становится неловко.       — Мисс Джонсон, когда вы видели мистера Шелтона в последний раз?       — Четыре дня назад. Мы обедали вместе.       День, когда было совершено убийство. Стюарт кивает.       — Каким он показался вам?       — Он был… кажется, он был обеспокоен чем-то. Это было не похоже на него. Я пыталась расспросить его, но все, что он сказал — его ждет встреча, которая решит все. Боже… — она бледнеет. — Видимо, так и было.       Кэмпбелл ощутимо балансирует на грани провала. Между реальностью, Чайковским, чашкой кофе, очередной богатой квартирой и его отвратительным состоянием. Он старается вжимать собственные ногти в подушечки пальцев, чтобы продолжать выплывать на поверхность чувственного мира. Давай, дружок. Да, ты не звезда танцевальных площадок. Ты слишком некрепок для этого. Но ты сегодня детектив. А детектив Томпсон сказал утром, что нуждается в тебе.       — М… — Дэниель потирает лоб, готовый его даже расцарапать, раскрошить свой череп, чтобы выудить оттуда головную боль. — Во сколько была ваша встреча? Вы могли бы ее подробнее описать? Где… Во сколько. Что он ел и пил. Каковы темы вашего разговора… да, разговора были.       — В ресторане «Золотая Лилия». Мы всегда обедали именно там. Он заказал телятину и красное вино, как обычно, но почти ничего не съел. Он… был очень обеспокоен.       — Он не давал никаких подробностей? — Стюарт черкнет что-то в блокноте. Она качает головой и достаёт тонкую сигарету из портсигара. Томпсон тоже закуривает.       — И вы не представляете, с чем это может быть связано?       — Дональд… — она вздыхает. — Он склонен быть неразборчив в своих связях, хотя и был всегда очень осторожным. Я подумала, что это может быть связано с его отношениями.       — Почему вы так считаете?       — Он скрывал своих партнеров всегда. Я встречала лишь троих за все время знакомства. Но в этот раз он не говорил совсем ничего.       — Он ведь был гомосексуалистом, не так ли?       Люсиль фыркает.       — Это чудовищное упрощение сложнейшей человеческой натуры, детектив.       Стюарт с трудом удерживается от того, чтоб не вздохнуть.       — Он был в отношениях с мужчиной?       — Я так думаю, да.        Что-то загорается в Дэниеле, готовое взять контроль в его теле, и он чуть наклоняется вперед, игнорируя взвывшую головную боль.       — Ничего не знаете о его увлечении искусством?       — Я была в этой его галерее. В целом довольно посредственные работы, но Дональд был в восторге от идеи поддерживать молодые таланты.       — Название галереи? Он выбрал какую-то конкретную? Почему?       — «Куб». Признаюсь, я не спрашивала. Они сотрудничают с Джулиард, насколько я понимаю. Может, он хотел помогать юным художникам? — Люсиль качает головой.       — Помогать, — скептически кивнет Дэниель и нахмурится. — Вы что-то знаете о продаже доли Дональда в бизнесе полгода назад?       — Он был несколько расстроен. Нет, не совсем так. Он был решителен, он считал, что нужно начать новую главу своей жизни. Но боялся, что будет тосковать по «Горе». Я так и не смогла добиться от него ничего о причинах. Но он был уверен, что поступает правильно.       — А казалось, они все… Эта семья и бывшие партнеры по работе очень дружны, — Дэниель изобразит удивление.       — Одно дело — казаться близкими людьми, и совсем другое — быть ими, детектив. Если вы встречаетесь каждую неделю и ужинаете и играете в бридж, значит ли это, что вы нравитесь друг другу? — она с улыбкой покачает головой.       — Если дело продано, и открыта новая глава, то зачем продолжать притворяться?       — Я не задумывалась об этом, — ее улыбка снова станет печальной. — Но вы правы, детектив. Возможно, чтобы поддерживать какую-то видимость?       Дэниель кивнет, закрывая блокнот.       — Вам должен был приходить ковер после реорганизации гостиницы. Такой, персидский. Есть у вас такой?       — Да, да. Он у меня в спальне. Можете посмотреть, — она кивает.       — Почему именно ковры, кстати? Там наверняка осталось что-то еще. Настольные часы, — Кэмпбелл пожмет плечами.       — Все разобрали себе, что хотели, но ковры хотели все, детектив. Признаюсь, теперь я, вероятно, избавлюсь от своего.       Дэниель посмотрит на нее сосредоточенно — но можно поклясться, что на самом деле куда-то дальше. И в конце концов сглотнет приступ тошноты, вообразив очередной роскошный ковер на помойке.       — М-м, — мотнет головой. — Это просто ковер.       Он сморгнет, поднимаясь — заглянет в спальню, чтобы убедиться в наличии ковра.       — Последние пару вопросов. — скажет он, вернувшись. — Откуда он пришел к вам на обед четыре дня назад?       Похоже, ему легче. Стюарт и сам испытывает облегчение от этой мысли, почти физическое. Будто ему без слов сказали: положись на меня, я помогу. Пока Дэниель ходит по квартире в такт музыке (так уж получается, вряд ли он это специально), он спрашивает Люсиль, возможно ли, что у Дональда были отношения с кем-то, кто работает в галерее. Но ей нечего на это сказать. Возможно, все возможно.       — Из… галереи. Но я не знаю, с кем он встречался там.       — Когда обед закончился, может быть, вы видели, в какую сторону пошел? Может, на такси?       — Такси. Машина поехала… в сторону Манхэттена, кажется. Но вы знаете, где Лилия — это же самый центр, — она покачает головой.       — Последний вопрос, — вымученно скажет Дэниель, осознав вдруг, что чувство тошноты скорее всего только что трансформировалось в голод.       — Он бестактный. Но отнеситесь серьезно. Его вообще возбуждали женщины? Настолько, чтобы с ними спать?       Она посмотрит на него исподлобья, будто вот-вот попросит его не спрашивать о подобном. Но в конце концов она качает головой, выглядя совершенно поверженной, и Стюарт распахивает глаза, едва удерживаясь от взгляда на Дэниеля. Она была влюблена в него. Она любит его!       — Нет, — она вставляет в губы новую сигарету. — У него было много дам, но ни одна, которую интересовали любовные дела, а не его деньги и вечеринки, не задерживались с ним надолго.       Нет, одна все-таки задержалась.       Стюарт Томпсон с присущей джентельмену деликатностью ставит чашку с нетронутым кофе на блюдце и поднимается.       — Спасибо за уделенное время, мисс Джонсон. Мы… — между его бровей ложится небольшая морщина, выдающая с головой попытки детектива найти в этой самой голове подходящие слова.       — …сочувствуем вашей утрате. Детектив Кэмпбелл? — он указывает взглядом в сторону выхода.       Как будто вот-вот собиравшийся сложиться в единую, отчетливую линию мир рассыпался. Нет, не потому что вопрос был неправильный, а потому что Дэниель —чертов алкоголик, проголодавшийся до самых печенок и желающий только сна. Он отдает эту нить повествования Стюарту. Да, тот всё изящно закрывает, не спрашивая и не давая всему стать совершенно неловким. О таком напарнике только и стоит мечтать. А вот ты…       Дэниель берется — он пытается снова стать полезным — за звонок в участок, чтобы выяснить тут же адрес галереи. Стюарт смотрит на детектива Дэниеля Кэмпбелла через стекло телефонной будки; его, Стюарта, правильное лицо выглядит сосредоточенным. Возможно, немного напряженным — та морщина, что залегла меж его бровей еще в квартире Люсиль, никуда так и не исчезла. Он видит ее, когда фокусирует взгляд на собственном мутном отражении в стекле. Их лица — его и Кэмпбелла, накладываются друг на друга; это смущает его, будто он застал самого себя за чем-то интимным, но он почему-то все равно не может отвести взгляд. Пока Кэмпбелл выжидает длительную паузу и скребет зачем-то центовой монеткой по стеклу — оно с обратной стороны, на уровне глаз Стюарта разверзается, впуская порыв ветра, воздух, оглушительный шум самолета, освобождающий общий звуковой ритм Нью-Йорка. Где-то справа, за много кварталов двое отморозков готовят ограбление — они делают последние приготовления, но ты, детектив не беспокойся — это даже не твой округ и не твоя забота. Мысли твоего напарника заняты черничным пирогом больше, чем таинственной галереей. Мэделин Махони сидит у зеркала и нашептывает текст, который услышала во сне. Она смотрит прямо на Стюарта, наклоняется и щурится. Едва слышно для детектива она говорит: «Снова? Кто же ты?» Но касание ее пальца поверхности зеркала превращает всё в мелкую рябь. И все обрывается мягким стуком двери телефонной будки.       Это чувство похоже на то, как во сне, идя по лестнице, ты не находишь следующую ступень там, где она должна быть. Нога проваливается в темноту, и откуда-то из живота тебя заливает чувство абсолютного падения. Ты просыпаешься. Нет, Стюарт, не ты. Ты-то действительно падаешь.       Он чувствует себя камнем, брошенным в озеро и идущим ко дну.       Каким камнем?       Он чувствует       Нет, Стюарт, какой ты камень?       И если бы он не был камнем, он бы поймал преступников за руку,       СТЮАРТ       он бы собрал исчерпывающие доказательства виновности,       КАКОЙ ТЫ КАМЕНЬ, СТЮАРТ       он бы нашел и выучил наизусть,       Ты считаешь себя красивым камнем, Стюарт? Может, драгоценным?       назубок рецепт черничного пирога (зачем?),       Ты чертов палец, Стюарт, знаешь, что это такое? Вспомни, ты находил его на пляже мальчишкой, или, может, это было во сне — ведь твоя мать никогда не возила тебя ни на какой пляж ни с какими чертовыми пальцами. Громовая стрела, камень дьявола, место попадания молнии — а знаешь, что это на самом деле такое? Белемнитида, останок головоногого моллюска из мезозоя. Вот ты кто, ты даже не камень!       он бы взмолился перед голубоглазой бездной, он сказал бы       Так, а вот это интересно. Что бы ты сказал?       На самом деле у тебя всего два варианта, и вот первый:       Я — никто, я презренный моллюск, вымерший миллионы лет назад; о, великая, вечная Матерь, прости меня, сжалься надо мной; продырявь мои ноги и руки, вскрой мой живот, откуси мой член и мою голову, дай только сердцу биться как можно дольше; это все, о чем я, ничтожный, жалкий твой сын, смею молить тебя; прими меня обратно в свое необъятное лоно.       Неплохо. И вот второй:       Я — всё и вся, я — посланник дьявола; раньше я был презренным твоим сыном, я вышел из тебя, но это было тысячу тысяч лет назад, и больше я не боюсь тебя; я не больше твой сын, чем ты — моя мать; я твоя ровня, и…       Поздно, Стюарт. Ты совершил невозможное. Из двух вариантов ты выбрал третий и просто нихуя не сказал вообще.       — Есть адрес, — сообщает Дэниель. — Ммм… Давай по пути заедем… Я хочу… Мне бы перекусить.       Авторитет и власть, борьба за первенство и скорость сперматозоидов, вся эта возня орангутангов иногда чертовски сильно отделяет тебя, Дэниель, от того, что ты хочешь. Быть сладкоежкой или вожделеть темной густой ягодной начинки с песочным тестом и сахарным инеем, просто хотеть передышки, быть слабым, просить красивого мужчину, который тебя возит, о чем-то, чего на самом деле хочешь — это всё стыдно. Стыдно. Дэниелю кажется, что если он когда-нибудь станет настоящим собой, то просто разорвется от желаний и чувств, от всех эмоций, которые перепрошивают его душу и тело.       Стюарт Томпсон немного виновато улыбается Дэниелю Кэмпбеллу и трогает костяшками пальцев свой подбородок.       — Боюсь, сейчас для вас это слишком. Давайте сначала добудем вам пирога с черникой.       — Откуда ты… — Дэниель Кэмпбелл округляет глаза и расстерянно приглаживает волосы. Забыл уложить. Повторяет жест Стюарта со своим подбородком. И побриться забыл? Попросту все забыл.       В закусочной Дэниель отложит шляпу и оценивающе посмотрит на идеальный треугольник, сочящийся темно-красной жидкостью и черным чревом.       — Я в юности хотел стать летчиком, — говорит он, коротко глянув на Стюарта. — У нас был друг семьи, летчик, офицер. Он сказал мне, чтобы я налегал на чернику. Ею их кормят в ВВС. Чтобы улучшить сумеречное зрение. Летчиком я не стал, но это… Сумеречное зрение. Ты знаешь, у нас есть два фоторецептора. Один тип работает при дневном зрении, другой — при ночном. Но есть промежуток между ночью и днем. Точнее между количеством света — почти скрывшимся солнцем и полной луной в середине пути, в зените — сумерки, когда мы используем оба типа фоторецепторов. Что-то промежуточное, — Дэниель силится сотворить из своего рассказа вывод, который точно передаст это ощущение мистической дрожи, в которую вводит его этот факт, но только покачает головой. Сумеречное зрение. Вот и все.       Интересно, Дэниель думает, что Стюарт хорошо умеет слушать? Обычно он сидит с отсутствующим выражением лица и ждёт, пока человек с другой стороны стола или на кровати рядом с ним замолчит. Не сейчас.       Сейчас он слушает Дэниеля, положив руки на стол — с локтями! — и подавшись вперед. Он ловит каждое слово изо рта и мозга (или наоборот, мозга и рта) этого похмельного мужчины. Что с тобой стало, Стюарт? Совсем спятил?       — Сумеречное зрение, — он кивает и хмурится. — Это… честно говоря, неплохое описание того, что происходит со мной, не думаете? Что-то промежуточное.       — Наверное, так, — кивнет потерянно Дэниель, отправляя вилку с куском пирога в рот. — Ты пока не так хорошо описал, что именно происходит с тобой.       — Пока вы разговаривали по телефону, я видел, как в нескольких кварталах от нас готовилось ограбление. Я понял, что вы хотите пирога больше, чем продолжать расследование. И видел Мэделин Махони. И, кажется, она видела меня тоже… будто в зеркало. Она спросила, кто я, и после все пропало.       Взгляд Дэниеля станет огромен, как бескрайнее море. Он подопрет подбородок рукой, нахмурившись.              — Я… Черт, Томпсон. Я же забыл. У нас был знак. А я его забыл, теперь я понимаю, что ты же показал мне его. Вот черт… Нет… Нет… — продолжая качать головой, он вернется к пирогу.       — Это надо заканчивать, Томпсон. Эта привычка загонит меня в сумасшедший дом.       Выдохнув и успокоившись, он обработает слова Стюарта, что займет еще некоторое время. Это ли не потрясающе? Настоящее чудо. Чудо в правильной черепной коробке, заключенное под белой кожей, похожей на слоновую кость. Он почувствует, как его сердце сумасшедше прыгнет, при следующем, теперь восторженном, взгляде на Стюарта.       — Сумеречное зрение.       Аккуратные губы Стюарта невольно растягиваются в улыбку. Это приятный взгляд. Это все, о чем ты почему-то мечтал!       — Да, — он кивает. — Так что там? Заканчивать, вы сказали? Я могу остановиться в любой момент.       Да, Стюарт. Остановись прямо сейчас.       — Что? — Дэниель фыркнет и забавно двинет носом, совсем расстерянный от слов Стюарта. Взгляд забегает, а ему при том думается только об одном: зря он сегодня не побрился. Наверное, выглядит всё-таки довольно жалко на фоне Томпсона.       — Ну… Я вообще про, я про себя.       — Вы об этом, — Стюарт понимающе кивнёт и откинется на спинку диванчика, закинув на нее одну руку. Закурит.       — Да. Пора, — подтвердит он после небольшой паузы. — Если не в сумасшедший дом, то в больницу. Там готовить вам яичницу с беконом будет проблематично.       Дэниель отодвинет пустую тарелку и потрет шею ладонью, глядя на Стюарта. Он припоминает похожее ощущение, как когда тот сообщил ему, что является воином скорби — а ведь после, после, Дэниель мечтал о повторении этого неизвестного ощущения. Он прислушается к нему. Оно вызывается тем, что разыгрывает Стюарт Томпсон. А что он ни сделает, и что он ни скажет, то выглядит абсолютно правильным и реальным, как высеченным в камне бытийности. А вот этого всего… просто достаточно, чтобы голова прошла. Что же ответить? Господи. Никакой искры от тебя. Никакого чуткого чувства юмора. Как будто в твоем случае, сценарист решил оставить пустыми реплики, чтобы вернуться к ним позже.       Дэниель просто улыбается, чуть показывая зубы, и кивает.       — Ага… Да уж, как-то не то.       Ну и мерзость, Дэниель Кэмпбелл. Это даже словами практически не является.       — И это мягко говоря, — Стюарт дернет бровями вверх-вниз. — Боюсь, это я наставил вас отчасти на путь не истинный. Воин скорби не обязан напиваться, это не его долг и не его призвание. Таким образом он скорее собьется со своего пути.       — А что… что он должен-то? — Дэниель серьезнеет и достает сигарету. — В смысле, какой у него долг?       — Вы все поймете, детектив.       О чем ты говоришь, Стюарт? Ты ведь сам не имеешь ни малейшего представления. Зато, конечно, ты можешь выглядеть уверенным и многозначительным, вздёрнув подбородок и не шевелясь, не считая руки, подносящей сигарету к губам.       — Это только начало.       — Начало. Начало чего? — Дэниель закурит неуместно резкими движениями.       — Всего, Дэниель. Это начало всего. Доедайте ваш пирог и поедем просвещаться культурно. Воинам скорби надлежит быть разносторонне развитыми.       — Ну да, — он скребет вилкой по тарелке и кивает. — А еще. Знаешь, надо будет позвонить мисс Махони. И спросить, не чувствовала ли она кое-чего.       — Можем позвонить отсюда? — Стюарт наклонится в проход, каким-то образом сохраняя совершенно прямую спину, чтоб оглядеться в поисках телефона.       — Да, — отвечает Дэниель, глядя на Стюарта, и только потом оборачивается. — А, да. На стойке. Я доел. Идем.       Он набирает номер, выбитый в глубине его памяти и ждет совсем недолго, постукивая по пластику телефона.       — Мисс Махони. Это я. Детектив… Кэмпбелл. Просто хотел уточнить. Сегодня, где-то полчаса назад вы… Случайно не были у зеркала?.. Ммм… Ну знаю… — рассмеется. — Откуда? Не поверите… Нет. Нет. Это… Я думаю, я бы назвал «сумеречное зрение». У моего коллеги. О да, вы его знаете… Что? Конечно.       Дэниель протягивает трубку Стюарту. А он вдруг ощущает дрожь, пронизывающую его с ногтей пальцев ног до волосяных фолликул на его затылке. Это не страх, не предвкушение, не волнение; что-то совсем иное, качественно иное.       Он берет трубку, стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие, но слова сами срываются с его губ.       — Здравствуйте, мисс Махони. Это я.       Дэниель смотрит на лицо Стюарта, и ощущает, как тревожно сосет под ложечкой. Что это? Боишься, что наделенный даром уведет твою воображаемую подругу? Что они найдут слишком много общего. Он отвернется, поджав губы.       — Мистер… Томпсон. Я права? — разольется сладкий голос по ту сторону. Но для Стюарта он будет так ярок и так ощутим, будто и нет никакого расстояния. — Как же мне это понимать?       Он вздрагивает.       — Да, это я, — он поджимает губы. Его взгляд бегает. — Я не знаю, мисс Махони. Я не собирался докучать вам.       — Но вы это сделали, — усмехнется. — Тогда я спрошу вот еще о чем вас, мистер Томпсон.       она облизывает губы              — Это вы смотрели на меня в душе?       — Что? — он нахмурится. — О. Боже.       Стюарт качает головой.       — Да. Конечно, вы не поверите мне, когда я скажу, что не делал этого намеренно. Но я обязан это сказать.       Она рассмеется.       — Ненамеренно? Вы не можете это контролировать, я правильно понимаю?       Дэниель повернется, наконец, к Стюарту, скрестив руки. Ну и сколько они еще будут? Сам дурак. Это было твое предложение. Легче было бы только отдать Стюарту свою жену, если бы она была.       — Все верно. В тот раз я лишь задал вопрос о вас, — он вздыхает. — Не повторится.       — И какой ответ вы получили? — приглушенно спросит она.       — Что вы… — он закрывает глаза. Это разобьет Дэниелю сердце, не так ли? — Боюсь, это не так просто объяснить.       — Понимаю. Но я была бы не против с тобой поговорить об этом еще. Пока всё же не объяснишь.       она улыбается и закрывает глаза              — Редко встретишь настолько похожего человека.       Стюарт почему-то представляет секс с ней. Отчаянная попытка сблизиться, которая не принесёт никакого удовлетворения даже после оргазма. Она бы видела в нем своего брата и после не смогла бы даже смотреть на него.       — Хорошо, мисс Махони, — его голос звучит спокойно и уверенно. — Когда представится случай.       И трубка встаёт на свое место.       — Поехали, детектив. Нам пора.