Flow My Tears, the Detective Said

      Кэмпбелл чувствует себя ожившим. Как будто груз вины потихоньку сдвинулся, как талый лед, и просто… просыпаться сегодня легче, не так ли? Не шутка, Стюарт видел его своим сумеречным зрением, и так близко Дэниелю не удавалось подойти к убийце — вот об этом и думал детектив, вертясь в своей постели. Так близко! И разве обстоятельства не складываются таким удачным образом? Разве это не сама судьба — или ее дух, или ее богиня, что бы то ни было — направляют их, вместе со Стюартом? Утром он соберет с собой новую папку личного расследования.       Действительно омрачают настроение лишь слова и готовность Мэделин пойти на крайний и ужасный шаг. Разве стоит такой человек очередной трагедии?       От размышлений его отвлечет появление в их кабинете детектива Стюарта Томпсона.       — Стюарт, и ты теперь! — пораженно скажет он, увидев слегка опухшее лицо напарника. Надо сказать, все равно красивое и приятное лицо. Пару месяцев назад он бы выразил всем своим существом презрение или разочарование, а теперь скорее хочет позаботиться о своем… друге? И ты, Брут! И я, и сил у Стюарта нет даже на саркастичный ответ, череп будто вскрыли, залили свинцом и закрыли обратно. Скорее бы начал свое волшебство аспирин.       — Нет, никак не ожидал. Я попрошу кофе, — Дэниель ненадолго выйдет, чтоб обратиться с соответствующей просьбой к миссис Голд. Вернется с объяснением:       — Как нельзя кстати, что у мистера Голда сломалась машина, и я сегодня вез ее до работы. Так что и на эту просьбу отзовется. Хм… Не буду тянуть. Я уже позвонил по тому номеру. Мы поедем в очередной шикарный дом сегодня, после работы.       — О, не могу дождаться, — он фыркает, но кофе принимает с благодарностью. — Так… что у нас сегодня? Что-то известно по… — Стюарт взмахивает рукой, пытаясь подобрать слово. — Ну… по опросам, магазины, прачечные, вот эта история?       — Побудь ты еще дома, пришлось бы мне оказать тебе обратную услугу с завтраком, — улыбнется Дэниель. — Готовлю я так себе, но точно подняло бы на ноги. А прачечные…       Побудь ты еще дома — эти слова пронзают виски Стюарта с новой волной мигрени, абсолютно заглушая все, что говорит ему напарник о деле. О, Стюарт, почему ты не можешь быть большим неудачником? Может, тогда кто-то захочет о тебе позаботиться. Ну, знаешь, из жалости. В основном ведь именно поэтому люди и заботятся друг о друге — из жалости или желания привязать человека к себе, сделать его зависимым. Ты же не хочешь, чтобы тебя кто-то поработил, Стюарт? Нет, как настоящий мужчина и истинный американец, ты противишься, вся твоя натура противится самой идее хоть какой-то зависимости. Так ведь, Стюарт?       А если посмотреть на вещи с другой стороны.       Разве вот то, как ты готовил завтрак детективу Дэниелю Кэмпбеллу — это типа ты пытался так его унизить? Тебе было жаль его, ты пытался его подчинить себе или поработить? Нет, нет и нет. Ты просто делал то, что было должно — и ладно, даже немного сверху. Но что в этом плохого?       А если посмотреть на вещи с другой стороны.       Нет, Стюарт, послушай.       Если посмотреть на вещи с другой стороны, то можно ли тебя вообще называть настоящим мужчиной? Ну, знаешь, после всего, что ты пережил за последние месяц-полтора, после всех тех мыслей, которые ты так старательно погребаешь под бумажной волокитой, под размышлениями о работе, гольфом и выпивкой, Стюарт —       Ладно, ладно. Последняя мысль, Стюарт.       Не то что Дэниель Кэмпбелл, да?       Сегодня именно детектив Дэниель Кэмпбелл будет за рулем. Пусть Стюарт далеко даже не в том состоянии, в каком бывал сам Дэниель, но ему было важно оказать напарнику ответную услугу. Никаких возражений подобный порыв не встретил.       Стюарт Томпсон старательно отмахивается от всех размышлений по всем неприятным поводам и просто старается быть хорошим детективом, но становится лишь сомнамбулической тенью действительно Хорошего Детектива Дэниеля Кэмпбелла, шатающейся за ним по осточертевшему ему Нью-Йорку. Ты никогда не думал о том, чтобы уехать отсюда к чертям собачьим? Нет, буквально, не купить свинцовый билетик в один конец, разинув пошире рот, а действительно уехать в какой-нибудь небольшой городок где-то на севере, прямо у границы с Канадой. Устроиться в местную полицию, остепениться, пить кофе в местном дайнере. На мгновение Стюарт видит эту картинку настолько ясно, что почти принимает ее за одно из своих ведений, но она покидает его, не до конца приняв ясные очертания. Должно быть, просто разыгралось воображение.       К концу смены похмелье отпускает его, оставляя после себя ворох очаровательных напоминаний о том, что он — душа, населяющая смертное тело: изжога, легкая дрожь в руках, мерзкий привкус на корне языка и тошнота. Однажды ты умрешь, Стюарт Томпсон, memento mori, ублюдок.       Все, что останется от тебя — семя, сцепившееся с яйцеклеткой и принявшее форму такого же, как ты, несчастного человека, обреченного шататься по этой земле, пока он и сам не сдохнет, оставив после себя выводок такого же униженного и убогого потомства.       По окончании рабочего дня они отправляются загород. Льется проливной дождь, земля и деревья и тут голы и неприкаяны. Уже глубокая осень. Дэниель вспоминает о школьных годах, и удивляется памяти — не перекручивая каждый раз всю жизнь в своей памяти, рискуешь навсегда потерять какую-то часть себя. Или вот же — когда-то проживаемый миг казался самым настоящим, а сейчас, по памяти, воспоминание о том не менее зыбко, чем вчерашний сон.        Они подъедут к хорошенькому и внушительному особняку начала века. Остановят автомобиль рядом с новеньким мустангом. Дэниель вдруг занервничав, предложит покурить перед тем, как зайти внутрь.       — Предчувствие у меня, Стюарт. Что это всё изменит, — он наклоняет голову к рулю, чтобы разглядеть дом.       Стюарт трет закрытый глаз, пока не начинает видеть под веками алые всполохи — сквозь них он посмотрит на Кэмпбелла, разглядывающего особняк.       — Не стоит завышать надежды, детектив, — осторожно говорит он, и когда слова покидают его рот, он уже знает, что это неправда.       — Может быть. Может быть.       Их встретит уже немолодая, но очень достойного вида женщина. В ее взгляде нет острой скорби. Она прожила свое горе давно, и оно стало печатью усталости. Странным образом, пока они не усядутся, общение будет большей частью проходить жестами. После она представится — Амелия Смирноф.       — Что ж… — когда обмен именами и сопутствующими любезностями закончится, начнет Дэниель. — В целом, не знаю, что говорила о нас мисс Махони, но мы… можно сказать, сталкивались с разного рода странными событиями.       — Я поняла. Самоубийствами, — тихо скажет она, закуривая и смотря в сторону. — Вы не подумайте. Сейчас со мной все в порядке. У меня дети, и с мужем всё хорошо. Но то, что произошло, так и останется моим кошмаром.       — Что произошло, миссис Смирноф? Давайте… сразу об этом, в таком случае.       Вдруг окажется, что она уже давно держит в своей руке фотографию, которую и протянет детективам. Та будто пульсирует, совсем слабо, никак не размывая черты довольно милой девочки в дорогом платьице из ателье. Можно было бы представить, что ее жизнь наверняка была бы сказкой, если бы не то, что выдавал ее разрез глаз и слишком счастливая для этого мира улыбка — синдром Дауна.       — Это моя девочка. Орланда. Она была светлым ребенком. Особенным. Поэтому мы с мужем ее берегли. Мы не могли позволить, чтобы этот мир обидел её. Но мы… не справились. Я столько раз рассказывала эту историю… Что даже не знаю, с чего начать, — Амелия нахмурится, нажимая на складку между бровей пальцем.       Стюарт чувствует давящий откуда-то сверху на затылок вес — будто потолок съехал вниз, и он теперь, подобно Атланту, держит второй этаж на своем позвоночнике. Нет, это не этаж, конечно; это вес всего неба этого города.       До сих пор молчавший, детектив Томпсон глубоко вдыхает, собираясь с мыслями.       — Попробуйте начать с того, когда начались странности, миссис Смирноф.       — Когда она… ударила меня. Легко. Но ударила.       — И она никогда так раньше не делала?       — Нет, она и представить не могла, что такое причинить вред хоть кому-либо. А тут она ударила меня и смеялась, будто бы так играла. И тогда… я не придала этому значения. Но однажды… Мы ужинали, и она ударила себя по щеке.       Дэниель покосится на Стюарта, легко кивая.       — Как она это объяснила?       — Тоже игрой. Психолог говорил, что так она проверяет границы своего и чужих тел. Пределы, что-то такое. Я постаралась… постаралась успокоиться. Но после я постоянно находила на ней синяки. Она часто ударялась и падала. Как будто специально.       Это жутко. Послепохмельное воображение с готовностью вырисовывает для Стюарта леденящую кровь картинку: детектив Кэмпбелл, бьющийся головой в стеклянные стены их кабинета. Мнутся и звенят металлические жалюзи. Он смеется, стекло разбивается, осколки разрезают красивое лицо.       Красивое лицо? Вот, Стюарт, именно этот критерий и показывает, понимаешь, вот эта твоя мысль и выдает с головой именно воображение. В видении разве бы ты концентрировался на этом?       Он хмурится.       — Я так понимаю, раньше случайные падения не были частыми?       — Раньше она и не падала. А сей… — она нервно сглотнет. — Потом, это было… На ровном месте. На лестнице, в комнате, на улице. В какой-то момент ее тело было уже все в синяках. Один большой синяк. И тогда я обратилась в Церковь. Я читала о таких случаях в газетах, и что-то мы все слышали в юности.       Дэниель согласно кивнет.       — В итоге, сюда прислали экзорцистов, и я боялась, что будет поздно. Что она когда-нибудь совсем… Что она ударится насмерть. Когда они были у нас дома, то… Сначала она начала говорить что-то странное, какой-то набор слов. А потом сломала… себе палец.       Дэниель сглотнет, косясь на невинную девочку с фотографии. Он чувствует прилив тошноты и ненависти — жгучей ненависти к человеку, который заставлял это делать ребенка.       — Ну, а потом, — женщина сморщится вдруг, зажав крепко уже погасшую сигарету так, будто ее ударили ножом в живот.       — Она… пришла. Она была такая худенькая, такая… Все тело в кровоподтеках. Ей было… в конце ей было страшно, и она сказала, наконец, что ей управляет кто-то. Но она не может сказать, кто. И после — она, я не… видела, откуда она взяла этот чертов нож! Она ударила… ударила себя, н-на… в шею. Как? — из ее груди вырвется звук, похожий на звук какой-то большой кошки. Дэниель возьмет ее руку, подавшись вперед.       — Я очень сочувствую. Вам, может, помочь? Воды.       Амелия покачает головой и разожмет глаза.       — Это… все. Простите. Я успокоюсь. Пару минут.       Дэниель кивнет и сядет обратно. Стюарт быстро мысленно считает до ста двадцати. Наверное, этого достаточно, чтобы задавать дополнительные вопросы — но даже если это не так, он все равно начинает говорить, силясь избавиться от образа Дэниеля, кромсающего собственную шею.       — Скажите, можете ли вы вспомнить что-то о событиях, предшествовавших началу… этого? Может быть, новые знакомые, походы в новые места, новые лица. Что угодно.       — Я прокручивала в голове. И вроде и многое, и ничего. У нас часто бывали какие-то люди. Врачи. Прислуга. Водители. Садовники, кто угодно. Мы наняли новых учителей.       — Мужчины. Давайте сосредоточимся на мужчинах.       — Юрист… У нас был юрист. Пара учителей. Новый… Водитель. Психолог. Наверное. Я не ручаюсь, что это все правда. Это было давно.       Стюарт коротко посмотрит на Дэниеля, прежде чем едва заметно покачать головой, прикрыв глаза.       Это трудно не замечать. Пока миссис Смирноф собирается с мыслями и приходит в чувства, Стюарт осторожно берет фотографию, будто опасаясь, что маленькая детская рука, противореча всем законам физики и здравого смысла, вдруг высунется оттуда, размахивая ножичком, и порежет их всех. Он задаёт вопрос с чувством катастрофической обреченности — Кэмпбелл был прав. Это изменит все.       Как они встретились?       Он уходит в солнечную комнату, где шуршит собственное платье, которое кажется таким неудобным и колючим. Шум подтягиваемых колгот, и от скуки — дергает заклепки на туфельках, если залезть с ногами на стул. Она видит ноги зашедшего, в хороших туфлях, и наклоняет голову набок, улыбаясь. Ей он нравится. Своей легкой походкой. Но Орланде сложно не понравиться! Ей нравится мягкий голос и что он напевает какую-то песенку, успокаивая ее.        Все разъест свет электрических ламп.       — …ею практически не пользуются, — говорит Амелия. Дэниель кивает и смотрит выжидающе на Стюарта.       — Простите? — Стюарт часто моргает и будто бы рассеянно проводит костяшками пальцев по подбородку, коротко бросая взгляд на Кэмпбелла. — Прошу прощения, я задумался.       Дэниель кивает Стюарту, ухватив его сообщение. Они близко! Стюарт — гончая, поймавшая его след. Но для расспросов пока не время.       Женщина проводит их в комнату. Ничто в ней больше не напоминает о девочке, которая жила здесь раньше. Это лишь гостевая, нейтральная комната, в которой никто никогда не остается. Трагедии семь лет. Время горя истекло. Теперь у Амелии другие дети. Это безумно тоскливое место. Стюарт не может избавиться от этого чувства. Если бы даже он ничего не знал, он зашел бы в эту комнату и сразу почувствовал, как его сердце сжимает невидимый кулак, выжимая из него, как в сказке великан из камня воду, все счастье, которое только могло остаться в уголках этого жизненно важного органа, качающего кровь по всему его телу. Здесь чисто. Это было… так давно. Когда это случилось, Стюарт только начинал настоящую работу в полиции.       Его сын еще не родился.       Интересно, как отнесся муж Амелии к идеям об одержимости демонами? И Дэниель спрашивает об этом миссис Смирноф. Она отвечает, что мужу было слишком страшно, чтобы всё это осмыслить. Пусть долгое время он и отмахивался от предположений жены, но в конце концов он был просто в ужасе. Он пытался привлечь самых именитых психиатров, но никогда не был доволен их выводами. В итоге он обратился к церкви. Только там его и спасли от падения в пучину алкоголизма после смерти дочки, которую он обожал, несмотря на все сложности.       Дэниель коротко посмотрит на Стюарта, прежде чем глубоко вдохнуть:       — Что, если я вам скажу, что мы имеем подозрение, что это было злая воля не дурных сил, а человека. Конкретного человека? Но мы должны отыскать его среди тех, с кем контактировала ваша дочь.       Амелия раскроет широко глаза:       — Вы так думаете? Это возможно? Чтобы человек такое сделал? Я… Хорошо. Только я… Не вспомню имен даже. Мне кажется, что вам сможет помочь наш семейный управляющий. Он рассматривал все резюме и принимал на работу. Что касается гостей… Тоже он, или, может, секретарь мужа. Про своих гостей… Я попробую вспомнить.       — Нам понадобятся все имена, миссис Смирноф, — Стюарт хмурится, оглядываясь на нее, и зачем-то утвердительно кивает. Нет, правда — зачем? Они заявились сюда, как странствующие оракулы, разбередили раны этой бедной женщины, пережившей настоящую трагедию в собственном доме. А теперь они делают нечто абсолютно аморальное: они дают ей надежду, не имея никаких гарантий, и разве вообще возможно что-то изменить? Ее дочь мартва. Стюарт смотрит на Дэниеля Кэмпбелла. Ему не совсем плевать на эту женщину, не по-настоящему; но если она хочет заново разорвать на части едва сросшуюся обратно свою душу — это ее право. Но то, что происходит в душе, в сердце Дэниеля Кэмпбелла — это настоящая катастрофа. Это намного хуже.       — Я должен подчеркнуть, миссис Смирноф, — Стюарт все-таки качает головой, не в силах молчать, — что это лишь наши догадки. Мы не можем вам ничего обещать. Вы должны это понимать.       — Понимаю. Когда вы обратитесь к управляющему, то спросите его о фотографиях и документах. Мы не стали все хранить здесь. Не было сил. Это хранится в ячейке. Он даст вам к ней доступ.       — Хорошо. Дайте нам его контакт.       Стюарт Томпсон кивает и смотрит на Дэниеля Кэмпбелла. Ну, что ещё? Чего ещё он пытается дождаться, чего ещё услышать? Нет, ни один кусочек этой комнаты не колышется, даже если Стюарт будет очень долго прислушиваться и присматриваться, это будет абсолютно бесполезно.       Все будет абсолютно бесполезно.       Он силится поймать взгляд напарника, чтоб кивнуть вопросительно в сторону двери. Ну же, ну, ну пойдем! Стюарт чувствует себя школьником, капризным, мерзким ребёнком, которому надоела дурацкая поездка по историческому музею, которому наскучили истории про пилигримов, великих завоевателей и храбрых первых поселенцев. Колонистов. Он, этот школьник, только ноет, ему жмет в подмышках колючий свитер, ему хочется в туалет и ещё пить. Его разрывают абсолютно разные желания, его — в смысле, и школьника, и самого Стюарта. Вообще, оставим пока метафору с детьми, иначе вещи грозятся принять довольно неприязненный оборот.       Стюарт чувствует себя практически человеком, который одновременно хочет и пить, и ссать. Он нуждается в чем-то извне, но знает, что исполнение этой потребности очень быстро усилит желание избавления. И лучше даже не углубляться в эту мысль, Стюарт — второй подряд вечер пьянства уже никуда не годится.       Амелия даст им визитку управляющего и на этом — все. Им остается только уехать отсюда.       — Что ты видел? Что-то важное? — спрашивает сразу Дэниель, как только они садятся в машину. Он закуривает. Его глаза горят. Детектив Дэниель Кэмпбелл охвачен азартом.       — Я видел… Как бы… — Стюарт закуривает, замолчав, повесив молчание намного более многозначительное, чем он бы хотел. Выдохнув дым, он продолжит.       — Я спросил, как они встретились. Там были яркий свет. Сначала солнечный, потом — от ламп, очень ярких ламп. Девочка смотрела на него и видела только его ботинки. Он что-то напевал. Он… ей нравился.       — Что ж… Это пока нам ничего не говорит, — сощурится Дэниель, заводя машину. — Но это пока. Пока мы, допустим, не посмотрим, что за резюме есть у управляющего. Сложно представить, что он был бы из тех, кто мог бы знать эту семью и сейчас. Или, ну, по иронии, ее отец.       Дэниель сам усмехнется этой глупой мысли. Но почему бы и не взять её в расчет? Они выедут на дорогу. Так и льет как из ведра. Фары пробиваются сквозь струи воды на пустую дорогу и стену леса по обеим сторонам. Нет ли желания прямо сейчас уехать куда-то? Искать, искать, искать непонятно чего. Или совсем обратиться в дорожную пыль, какого-то дорожного фланера, наподобие тех, с трейлерами. Кочевник. Подходит тебе, дружок? Нет. Только ненадолго. Ты слишком хочешь остепениться и быть порядочным гражданином. А как же дух свободы? Может, это он и есть? Может. Но это уж слишком свободно для Дэниеля Кэмпбелла, прикованного к своему участку, как к собачьей конуре. Только зубами щелкает на лес.       — Мне кажется, он врач, — вдруг брякает Стюарт. И сразу жалеет об этом. Вообще-то ни один хороший детектив не должен делать предположений — ты только идёшь по цепочке доказательств, от одного к другому. Может, Стюарт, ты на самом деле очень хуевый детектив? Ты постоянно что-то да предполагаешь.       С другой стороны, значительная часть твоих предположений оправдывается. Остановиться он в любом случае уже не может.       — Всем обеспеченным людям нужны врачи, а таких врачей, которые нравились бы богачам, не так и много. Они рекомендуют их друг другу. Врачам доверяют.       — Врач или психолог, все это возможно. За такой девочкой был необходим особый уход и внимание. — вдруг кивает Дэниель. Ему сейчас хорошо. Даже представляет, что приглашает Стюарта к себе выпить, чтобы познакомить его с материалами проклятой папки. Просто такое ощущение, когда с каждой минутой сливаешься с особым состоянием, из которого выходить будет сложно. Больно. Там, за его пределами, он почувствует одиночество. И обиду.       Стюарт долго в тишине кусает аккуратно очерченные губы, будто пытаясь отговорить себя от того, что собирается сказать.              — Дэниель, значит, мы снова поднимаем это дело?       Дэниель косится на то, что делает со своими губами Стюарт, и ему кажется, что это даже немного электризует его самого. Он странно выдыхает, мотнет головой.       — Ну да. Я снова — а ты с ним впервые. Это мой шанс. Отомстить. Узнать правду. Не струсить опять…        Это вранье, дружок. Ты обязательно струсишь. Это просто сейчас ты бахвалишься перед Томпсоном, пытаясь выглядеть более мужественным, чем ты есть.       — Я понимаю, — Стюарт кивает. Нет, это вранье, старина. Ты ничего не понимаешь в этом деле. — С чего предлагаете начать? Материалы по делу пропали, насколько мне известно, — и он спокойно-испытующе посмотрит на Дэниеля. О, он готов биться об заклад, что у Кэмпбелла что-то есть. Но пусть скажет об этом сам.       — Я предлагаю начать со звонка управляющему. Но если ты о том деле… Да, многое утеряно. Но кое-что я постарался восстановить.       Дэниель выдыхает. Кое-что — и это все у него лежит на заднем сидении. Сложно под таким предлогом затащить Стюарта к себе — исключительно для дружеской, приятельской, рабочей посиделки с виски. Но Дэниелю хочется, чтобы Стюарт увидел изменения в его доме. И зачем? Зачем тебе это? А уж если хочешь пригласить — давай. Но слова застревают в горле.       — Тебя довезти до участка, так?       — Да. В смысле… да, — Стюарт кивает.       Вот оно, вот. Начинается. Чувство одиночества и обида накрывают Дэниеля, как фонари большого, безумного города поглощают редкие к вечеру автомобили. Ты рыцарь скорби, забудь и прими. С каким влечением он сам впился в эту свою роль, с влечением к мортидо, к либидо, влечением насекомого к стеклу фар. Сердце болезненно сжимается, но в действительности это даже приятно. Подвергать себя муке, и всё такое. Стать тем, о ком поет мисс Махони. И…       Дэниель нахмурится и, даже не раздумывая, произнесет:       — Что с твоим сыном? Она была права? У тебя есть ребенок?       Священный вопрос. Святое дитя.       — Да, — Стюарт кивает. А на что можно было надеяться — что Кэмпбелл никогда о подобном не спросит? Нет, дружище, так не работает; хочешь близких, доверительных отношений с напарником — будь готов то и дело отвечать на такие вопросы, которые и твое грязное белье выволокут из небытия на свет божий. Это работает в две стороны.       — Выходит, что да. То есть, я знал. Просто не знал… по-настоящему. Не хотел верить, — он говорит все тише, будто забывая, что разговаривает с Кэмпбеллом. — Это было столько лет назад… ради всего святого, мне даже не было тридцати. Все эти годы я просто повторял себе, что она соврала, и он не от меня. Почем мне знать — может, она перетрахала половину района… нет, это неправда. А теперь, раз она так сказала, выходит, так и есть, — он выпрямляется в сиденье. Лезет в карман за сигаретами.       — Но я не знаю ни ее, ни его.       Это странная речь. Исповедь, от которой Дэниель не знает, что думать. Слушая ее, он то принимает Стюарта, то готов подправить его идеальное лицо кулаком. Он остановит машину у участка и развернется к напарнику. Покачает головой.       — Запутанная ситуация. Ты просто встретил эту женщину, и вы провели ночь? На этом всё с ней? Я имею в виду, я просто пытаюсь понять, насколько плохо ты о ней знал. Да и чего она хотела от тебя? Когда узнала, что беременна?       Стюарт сминает пальцами нижнюю половину своего лица. Качает головой.       — Что ты хочешь услышать? Мы трахались несколько раз. Спустя год она заявилась ко мне с младенцем на руках. Я испугался. Он был… омерзителен мне. Они оба. Я старался не думать об этом последние семь лет. Это ебаный ад, Дэниель, и теперь я точно знаю, что получу по заслугам.       Семь лет. Ему семь — ребенку. Семь лет Стюарт Томпсон пропускал что-то очень важное и недоступное самому Дэниелю. Понятно, почему. Он молод. Он просто-напросто не видел других примеров. В памяти Дэниеля еще жива та история, которую вывалил Стюарт в первый же день — про отца.       — Прошло уже много лет. Да. Ты уже понимаешь, что это был не мужской поступок. Не знаю. Не то, чтобы я читаю тебе мораль. Может, только немного. Очень часто мы, или люди в целом, просто не справляемся с такими вещами. Хорошо, если ты сейчас поймешь, что это неправильно. И пусть ты тогда отказался от этого, то значит теперь тебе придется совершить еще более сложный поступок. Дать знать этой женщине, что ты был не прав. Даже если ей будет уже все равно.       Стюарт чувствует себя так, будто сидит в кабинете директрисы, и его отчитывают. Вот-вот перекинут через колено и отшлепают. Потому что ты был плохим мальчишкой, Стюарт, очень плохим.       — Мне есть, о чем подумать, — он давится словами и жадно затягивается сигаретой.       Дэниель молчит. Может, и стоит подсластить пилюлю. Раскрыть карты — признаться в собственном проклятии. Это просто объяснит поучения. Или облегчит собственный груз.       — Я, должно быть, так говорю серьезно, потому что сам не могу иметь детей, — наконец отвечает он. — Так что для меня это… Иначе все.       Это что-то важное. Что-то сложное. Что-то интимное. Стюарт не знает, как на такое реагировать.       Не знал бы, если бы узнал об этом впервые.       — Мне жаль, — отвечает он спустя несколько секунд, поджав губы. — Обменяться бы проблемами, да?       — Угу. Мне правда бы хотелось. Семью и детей. Но я понимаю, судя по браку, что не единственная это моя проблема. И чтобы решить это все, нужно что-то пересмотреть. Или пересмотреть ту ситуацию. Вряд ли действительно это настолько важно? — Дэниель будто спрашивает самого себя. Стюарт отвечает не сразу — отчасти ошарашенный тем, что вообще происходит с ним, отчасти — не знающий, что следует ответить на подобное откровение. Стюарт, ты же так этого хотел! А почему тебе сейчас больно, в чем проблема, Стюарт?       — Да, — он хмыкает. — Я ничего не знаю об этом, конечно. Но ты похож на человека, который бы с этой херней мог потягаться.       — Думаешь? Надо закончить это дело, и тогда, мне кажется, действительно стоит этим заняться, — кивнет Дэниель, положив руки на руль. Сколько же можно врать? Кто сможет этим заняться? Рыцарь скорби? Потерявший свою душу, сердце, и еще уточним — остатки приличия в попытках угнаться за так называемой свободой?       — Что ж, — он возьмет с заднего сидения папку и протянет напарнику. — Возьми, Томпсон. Почитай, может, какие-то появятся мысли. Никаких фотографий, ничего и нет… Моя память могла меня и подвести, но я постарался как-то собрать этот хаос воедино.       Стюарту хочется выбежать из машины. Стюарт, ты и сам знаешь, почему тебе хочется выбежать из машины. Или ты все-таки в настроении утверждать очевидное? Ладно, ладно. Хорошо! Будем утверждать очевидное. Тебе неприятно это слушать. Тебе неприятно слушать о том, как твой напарник хочет обзавестись семьей и детьми. Почему? Ну, как насчет…       Нет, погоди, у нас тут намечается что-то интересное!       Он распускает завязки-веревочки и пролистывает страницы. Сердце Стюарта Томпсона екает — и как бы ему ни хотелось сказать, что это из-за близости к делу и оглушительной реальности происходящего, это происходит совсем по другой причине. По той же, по какой женщин и педиков и других извращенцев не должны брать ни в армию, ни в полицию, ни вообще никуда.       — Хорошо. Спасибо, — он аккуратно возвращает веревочки на место и кивает детективу. — За доверие. Доброй ночи, Дэниель.       — Да, Стюарт.       Дэниель провожает его взглядом — но не долго, без странных задержек, и уезжает наконец. На него сваливается вековая усталость. Хотя казалось бы… НУ, ДРУЖОК, НЕ ВЕШАЙ НОС. Где твоя былая удаль? Любой бар и любая танцевальная площадка ждут тебя. Как оно в старые добрые времена, коп-знаток злачных местечек, крысиный король, назубок знающий эти вонючие канализации, где нет места приличному джентельмену. Этот голос из глубин. Голос демона затуманенных мозгов, полной потери движения и сознания, и похоти. Хоть ты, дружок, совсем ничего не смыслишь в последнем.       Стюарт скрывается из его поля зрения. Мысли о деле капают кислотой Стюарту прямо в темечко, прожигая череп, с шипением проходя через мозг, они выходят через пятки. Детектив полиции Стюарт Томпсон вдавливает педаль газа в своем автомобиле в пол в попытке убежать от рвущего его изнутри ощущения. И если бы Кэмпбелл не одарил его священными манускриптами, полными тайных знаний, которые откроют наконец глупышке-Стюарту глаза на этот искривленный, как позвоночник ребенка-инвалида, мир, то он бы, может, въебался носом своего аккуратного автомобиля в какую-нибудь стену, размазал бы все свое красивое лицо по рулю и приборной доске, собирайте меня, патологоанатомы, только бы не ебаный Дек.       Да что с тобой стало, Стюарт?       Что с тобой стало, дружище?             В КОГО-О-О ТЫ ПРЕВРАТИЛСЯ ВОПИТ ЕГО МАТЬ       Пресвятой Дэниель Кэмпбелл, бесплодный мученик с семенем, неспособным породить жизнь;       Безвинное брошенное на произвол судьбы дитя;       Растленная девственница;       Нет, конечно, это уже перебор. Она не была девственницей. Но может ли твой сын оказаться инвалидом, Стюарт? С таким папашей, как ты, о, как это было бы канонично! Весь театр рыдал бы, сочувствуя бедной матери-одиночке, и ненавидел бы тебя. Он ненавидит тебя, Стюарт. Ты орудие в его руках, ты орудие в руках пресвятого великомученика, который отбросит тебя в сторону, как только функция твоя будет исполнена. Но ты зарыдаешь намного раньше — ты зарыдаешь уже тогда, когда он только наложит на тебя руки, когда ты почувствуешь, что можешь быть не зря, когда ты почувствуешь, что использовать тебя вовсе возможно для такого детектива, как Он.       Дома он не сдерживается, он наливает себе виски, всего полтора пальца, пьет его залпом, еще не раздевшись, еще даже не сняв пальто; Стюарт, ты смешал себя с грязью, смешал с теми, кого презирал и ненавидел еще совсем недавно; они заразили тебя; да, должно быть, это случилось еще во время дела Брина, еще в его квартире, или при встрече с Кроуфордом; или, или это случилось в том подвале, Стюарт, ты помнишь, как трогал за талию этого женственного до отвращения педика?       Манускрипты, древние скрижали. Стюарт выкидывает из головы все прочие мысли и читает, читает, читает.       Дело без номера начинается излишне литературно: в жилом комплексе в квартире на улице Н. (к сожалению, я не припомню сейчас названия — довольно вычурное. Найти в справочнике — прим. дет. Кэмп.) был найдет труп «самоубийцы» в ужасающем состоянии.       Мистер Махони.       Дет. Кэмп. хорошо, кажется, запомнил подробности мест преступления и неизвестно какую силу стремился выразить в своем описании, изобилующем эпитетами, перегруженными синонимами. Это все-таки сумасшествие, абсолютно мимо определения «детективного дела».       Его шея была вспухшая и посиневшая, как сизое небо ноябрьским вечером в Нью-Йорке — а именно в пригородах. Скорее оно было натруженно, потому что им поглощалось что-то беспрестанно и выливалось наружу тем же путем, а к тому же он его мог сжимать рукой, пытаясь прекратить это движение. Щеки изнутри искусаны были до состояния кашицы, и внутри в полых почти щеках, в лоскутах прятались кусочки таблеток, разъеденных желудочным соком и алкоголем.       Стюарт прерывается то и дело, доливает себе еще виски. Вливает его в свое горло, вливает его в горло бутылки, проливает все на пол. Господи, Стюарт.       Кровавые сгустки были в постели, в ковре, на рубашке. Засохшие, они были практически черны, как мазки застывшего гуталина, будто юноша, постаревший и поседевший за одну ночь, был поражен демоническим ритуалом. Белки глаз, выкаченных вперед, таращились в потолок, и я не видел прежде такой безобразной маски страдания — он весь, как высохший, силы жизни не покинули его, но были как пучок связок перекручены, как кровь выпиты до конца… Его бедное существо было опорочено и разодрано ужаснейшей мукой. Зло обратило его душу в извращенный пепел и развеяло с того же этажа по всему Нью-Йорку. (Я помню в тот день сладковатый запах цветения, и после от него меня тошнило). И ни отпевание, ни погребение, ничего не упокоит его никогда. Его взгляд!       И так еще пять раз. Еще без Роберта, без смерти Роберта Селворта.       Утопился в ванной — перед тем пытался сотворить это в аквариуме, но разбил его и, весь окровавленный, хорошенько затянул собственные руки чулками жены, после погрузился в воду.       Довел себя до смерти во время маструбации — перед тем засунул в собственный член несколько игл и затянул до предела собственный ремень, стирая свое достоинство в кровь.       Выпрыгнул из окна. Перед этим прибивал себя гвоздями к полу, но в итоге, выдрав ступни с мясом, выкинулся.       Порезал вены. Но делал это с такой яростью, что порезал всего себя, и пальцы уже перестали действовать, когда он взял бритву в зубы и закончил начатое.       Не ел. Голод сгубил человека с полным желудком, набитым ключами, газетами, землей, галькой, растениями, битой посудой, окурками сигарет и даже ювелирными украшениями.       Хватит, хватит, Стюарт! Этот алкоголик, явно не просыхающий (на одном из листков отпечатался стакан с виски), посвятил этому не меньше половины своего манускрипта. И крики несчастных пульсируют в голове вместе с безжалостным клацанием по машинке.       Господи.       Стюарт, ты хладнокровный детектив полиции Нью-Йорка, самонареченный рыцарь скорби, разве можешь ты расплакаться, как мальчишка над трупом котенка, над описанием искалеченных человеческих судеб? Или, ИЛИ, Стюарт, ты мыслишь о величии? О, мой несчастный сын, разве не проще было бы забыться! Не помышляй о величии, Стюарт Томпсон — нет, он гонит чужие мысли из своей головы; Стюарт Томпсон, втайне, признайся, втайне ты даже завидуешь ему, ты хочешь быть им, даже если бы ты не пользовался своим могуществом так, разве тебе не хотелось бы попробовать? Хотя бы разок, хотя бы один раз, Стюарт, хотя бы один раз припасть губами к клокочущему кровавыми слюнями разверзнувшемуся горлу, Стюарт, ты бы проявил милосердие, мой жалкий сын, и нанес бы последний удар сам, своей собственной рукой, а потом бы сошел с ума.       Все проходит мгновенно, будто не было, и в ушах стоит лишь оглушительный стук печатной машинки. Он чувствует себя запертым в этой машинке, его мозги, желудочные соки и откуда-то взявшийся гной испачкают все священное писание, и Кэмпбелл, наверное, расстроится.       В другом районе Нью-Йорка детектив Кэмпбелл сдастся, пораженный глубоким и ужасающим одиночеством, грозящим кошмарами и душевным холодом в пустой постели. Выходя из места, ставшего первой точкой неопределенного его маршрута, он приметит телефонную кабинку и сыграет с ней в преддуэльный раунд перед перестрелкой. Кто моргнет первым? Хоп, ты проиграл. Кэмпбелл, идиот, у телефонных будок НЕТ ГЛАЗ. Дэниель Кэмпбелл крысиный, но король, он собственным указом сжег кнопку управления, он приказал мозгу заткнуться и включил собственное тело на полную громкость. И оно возопило голосом Махони:       Я-а-а так хо-очу любви-и, детка.       Что ты говоришь такое? Полшажка тебя отделяют, например, от разговора с каким-нибудь прощелыгой мистером Деком, и он уже будет готов оказаться в твоих объятиях даже и в брошенной у участка машине. Но один этот образ вызывает в нем рвотный позыв, и Дэниель разворачивается на девяносто градусов, точно следуя своему пути рыцаря Нью-Йорка. Да! Он будет идти прямо, мимо хулигана, выброшенного из бара, мимо мнущихся проституток, мимо блюющего студента, разыскивая какой-нибудь подходящий ритм для его ног и сердца. Джаз! Чтобы был быстрым. Или рокабилли, или, может, даже рок-н-ролл. НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ БЛЮЗ, только чтобы во всем участвовали ноги и бедра, и чтобы по ходу движения терялась ориентация в пространстве, о, в таком случае мы завернем, нет-нет, не сюда: здесь это местечко с кроликами прощелыги Хефнера, вход куда только по клубным картам, тоже мне джентельмен, и если там еще мисс Махони окажется, то он бы ему начистил морду, а вот сюда вполне, что? Мне двойной, не толкайтесь, ты кто? Да? Твое здоровье. Я собираюсь на вторую, там потанцевать, играют сносно и выпивка недорого, и дамочки тоже присутствуют, не танцевать же друг с другом, ну, если ты не против, конечно, хи-хи, господи боже, да я не серьезно, остынь, вот — угощаю,       так ты отсидел, но я тебя не сажал, ха-ха, не кипятись, пойдем на вторую уже       я тут вообще все знаю       не толчись тут, пойдем, тут всегда так громко, пальто не забудь, мы тут его сдаем, подержи-ка пиджак       а она такая       А это ваш друг? Вы тут вдвоем?       (Она очень пьяна)       Что думаете про старенький скандальчик с Монро, что она и сын Чаплина, и второй еще парень       (Это чертовски свободно)       Я вижу, что вас следует обнять, погодите, вы меня загоняли, а-а глаза-то загорелись, плохой мальчик       (Плохая девчонка)       Иди-ка сюда, вы       (Нет, я буду один)       А сейчас примите приличный вид, и вот ваша шляпа и пальто, вы смешно на меня щуритесь, малыш, что-то про меня подозреваете       (Красная помада)       Тш-ш, здесь нельзя, вы, я вам отвешу       (Стюарт)       Идите сюда, что вы встряли, малыш, ха-ха, как вы меня назвали, о, арестуете, о, это заводит       (Расстегни пуговицы)       Она больше ничего не говорила, и он тоже       Ты просто сходишь с ума, Стюарт, и поэтому — поэтому ты замираешь, услышав из темноты — нет, не комнаты — из темноты собственного разума этот шепот, он зовет тебя по имени. Там есть и женский голос, и если в первый миг ты и не был уверен, то теперь знаешь точно, что где-то в Нью-Йорке, где-то сейчас, прямо сейчас Дэниель Кэмпбелл трахает женщину, и Стюарт почти видит их; он повис на потолке, распластанный, как на распятье; но ты не был праведником, Стюарт, ты не Христос, ты обычный грешник, преступник против природы, против плоти, против человеческой души; терновый венец режет твое лицо, и кровь капает на голую спину Кэмпбелла, а он не замечает; он говорит ей — это разврат; он говорит ей — я арестую вас за разврат; и Стюарт кусает что-то во рту до крови (щеку); о-оооо, ты плохааааяяя девчооонкаааааа, и он защелкивает наручники, он двигается, он тяжело дышит, он вторит его движениям, и если бы бог был на свете, он не допустил бы подобного, он содрогается, задыхаясь, захлебываясь слизью, слезами, слюной, спермой.       С утра он не поверит самому себе. Ты просто окончательно спятил, Стюарт. Знаешь, что действительно правильно? Закрыть это дело и уволиться. Свалить к чертям собачьим. Куда-то на север. А пока твоя задача — выглядеть невозмутимым. Выглядеть спокойным. Быть внимательным, осторожным, быстро реагировать, не тупить. Делать, Стюарт, свою распроблядскую работу.       Да, куда-то на север.       К соснам.       — Доброе утро, детектив Кэмпбелл.