Flow My Tears, the Detective Said

      Дэниель с утра уже будет сидеть с результатами экспертизы. Вот что, наша взяла, Томпсон — этот замок и не вскрывали с большой вероятностью. Просто косметические нарушения от человека, который понятия не имеет, как вскрывать замки. Им придется с двойными усилиями взяться за написание убедительных отчетов для шефа, чтобы тот даже и не подумал бросать на них грозный взор за обращение за экспертизой в обход. Нет, конечно, какой-нибудь выговор да приключится, но это даже будоражит. Впервые обращение будет таково: не детектив Кэмпбелл, вы… а ДЕТЕКТИВЫ, вы…! Отличная команда.       Дэниель говорит довольно безаппеляционно и возбужденно, что по их делу с самоубийствами им придется много переговорить сегодня.       Стюарт рассказывать о чем-то не торопится — хватит времени, успеется. Хочется, как ни эгоистично, хочется, чтобы он просто побыл хорошим копом, чтобы Дэниель Кэмпбелл побыл хорошим копом, копом, который, ну, он спокоен, у него нет похмелья, он умеет улыбаться, он горит тем, чтоб поскорее раскрыть это дело о забитом молотком журналисте. Они поговорят обо всем потом, потом, когда Стюарт налюбуется…       А это вообще возможно, Стюарт?       Ну а что, Стю? Когда они сидят в кабинете после обеда и вызова на простенькое убийства, слышится вдруг, как из приглушенного радио, мычанием или обрывками слов: how wonderful to know you really care, и так далее. Что это? Призрачное пение? Он чуть вздрагивает, слыша будто из ниоткуда призрачный голос Клиффа Ричарда — но понимает, что происходит, довольно быстро, и…              Господи. О, нет, с подключением к радиостанции Дэниель Кэмпбелл. Все станет понятно из чужого отчаянного желания выпить, то воющего, то бормочущего. Все ясно становится, если заглянуть вниз под стол и заметить, как Дэниель качает в такт ногой именно той песне, которую напевает. В конце концов, песня прерывается мыслями о… Стюарте Томпсоне!       Плечи прямые, брови спокойные челюсти рассла-ые ему стало лучше? какая бы работа ему подошла еще книги или библиотеки гольф клуб ни-единой-идеи на самом деле ты не очень хорошо его все-таки знаешь может детективом и правда быть правильней всего или писателем детективов это он хорош в этом как вообще во всем это у тебя все в беспорядке но столько страданий нехорошо хотя пить он начал так серьезно может и не здесь тебе (не принижай себя откуда иначе взяться авторитету АВТОРИТЕТУ ты тоже чертовски хороший коп) откуда знать в любом случае может это как-то возможно отрегулировать или там семья в действительности Стюарт и его жена и ребенок ну и что если будет ему лучше а ты друг семьи и будет это все печально вернись-ка к работе сейчас пойдем уже к шефу да конечно надеюсь скажет что-то про дурное влияние да вот так дэниель плохая компа ну ты и жалок иногда какая ты плохая компания к работе! Покурить надо и в туалет       Стюарт замирает, глядя отсутствующе в пространство прямо перед собой, боясь даже пошевелиться, чтоб не спугнуть, чтоб не остановить, не прервать эту странную связь, которую он не понимает и в которую не может поверить. Никогда так раньше… И одновременно он чувствует — это мучительно. Это неправильно, Стюарт, в этом есть что-то глубоко неестественное. Дэниель выходит из кабинета, и поток мыслей грубо прерывается. Стюарт остается один, в оглушительной тишине.       Так, дружище, давай-ка, ты еще помнишь, что такое логика? Помнишь? Тогда давай рассуждать логически. Дэниель — твой напарник, он благодарен тебе за помощь, которую ты вызвался оказывать в его расследовании. Он старше тебя, опытнее тебя и чувствует ответственность за тебя, как за напарника. Не превращай это в то, чем оно не является. О, пожалуйста, не делай этого, Стюарт.       Но уже поздно, не так ли? Не успев рассудить логически, ты уже умудрился ускорить ритм биения своего сердца, какие-то железы, названия для которых тебе неизвестны, выделяют непонятные для тебя гормоны. Что-что, говоришь? Ты за это не отвечаешь? Какое удобное оправдание, да? Просто поразительно.       Ебаный Клифф Ричард. How wonderful to know that you really care, блядь, еб твою мать.       — Я закончил. Пойдем-ка, выбьем средств на расследование, — скажет Дэниель, выполнив свой нехитрый план. — Да, пойдем вместе.       Они остановятся у кабинета шефа, дожидаясь своей очереди. Снова раздается та песня, но это окажется уже вслух. Дэниель закуривает и покачивает головой.       — Клифф Ричард, — поясняет он. — Вчера услышал и запало. Люблю его песни. У британцев есть чувство стиля. Такое у нас, может, слышал только у Пола Анки. Он далеко пойдет. Нескучные баллады теперь, хотя пару лет назад была хитом Диана. И честно говоря, та еще пошлость для школьников, — он фыркнет. — Думаю, продюсеры взялись за него…       Стюарт просто кивает ему, ничего не отвечая, потому что чувствует, что от таких разговоров у него кружится голова. Здесь, на Олимпе, решается их судьба. На Олимпе? Нет, кабинет Шефа — это скорее что-то вроде небольшого холмика где-то в предгорье. Они оказываются перед шефом, и тот, изучив отчеты и послушав их тяжело вздыхает. И наконец — детективы. Кэмпбелл, Томпсон. Вы не начинаете ли наглеть?       Ну точно, Дэниель с трудом сдерживает улыбку, и получает — и что вы ухмыляетесь, детектив Кэмпбелл?       Нет-нет. Ничего.              Детективы совсем оборзели. Особенно Кэмпбелл, конечно — а Стюарт просто попал в дурную компанию, оказался под пагубным влиянием; зато смотрите, шеф — не с похмелья, не пьяный, не одержимый (по крайней мере, на первый взгляд) никакими безумными идеями о контроле разума и таинственных самоубийствах! В какой-то степени мы стоим друг друга. Так ведь?       Выйдут из кабинета победителями!       — Он просто не любит коммунистов, — поясняет Дэниель уже в кабинете. — Проституток и коммунистов. С первыми я разбирался и не просил особенно средств, ни на что не надеясь. А тут… Завтра нам нужно ехать по пригородам и другим городкам. Не могу поверить, что ему было жалко раскошеливаться на бензин. Ну. Всего лишь мертвый коммунист. Он твердый американец. Хороший коммунист — твердый коммунист.       Хороший коммунист — твердый коммунист. Твердый, окоченевший, трупное окоченение, гомерический смех, посмертная маска. Дэниель надевает пальто, показывая, что им пора отправляться разбирать НАСТОЯЩЕЕ дело.       — Думаешь, придется и заночевать там? — уточняет Стюарт, набрасывая на шею шарф. В ответ ему кивают.              — Надо будет составить маршрут. Но может получиться, что и правда будет легче переночевать не здесь. А может, и успеем вернуться. Посмотрим.       Большое Американское странствие. Так почему-то это видится Стюарту. Он представляет их вдвоем, в одной машине. Кэмпбелл за рулем, они едут в кабриолете… что это за места? Калифорния? Флорида?       — Пускай так, — соглашается он — правда, скорее уже на свою фантазию.       Они едут к Дэниелю домой. Дэниель к этому уже, можно сказать, подготовился. Они едут к Дэниелю домой, а Стюарт не замечает, как принимается это решение, и не задаёт никаких вопросов. Да и какие могут быть вопросы? Увидеть Дэниеля в собственных стенах (звучит… двусмысленно) кажется сейчас абсолютно мучительной перспективой. Дэниель пояснит, что если они оставались дообсудить дела у него, то ужинали стандартным набором от-Кэмпбелла. Макароны, фрикадельки и спаржа. Можно сказать, что он даже гордится этим блюдом.       Почему не дом Стюарта? О, Дэниель с трудом понимает ответ на этот вопрос, но кажется ему, что там все наэлектризованно его страданиями. Не следует туда возвращаться пока. Без выпивки.       Чай вместо алкоголя и те самые фрикадельки с макаронами. Перед тем, как сесть за стол, Дэниель даже поправит, а после растреплет свою прическу, скоро признав, что усилия его тщетны. Главное — не быть противным своему другу. А что касается внешней привлекательности?.. Так хорошо ею может управлять только Стюарт Томпсон. И чужая на него… Нет. Не действует. Дэниель чувствует свербящее, давящее чувство от этого и разоблачается до рубашки.       Он впервые видит его таким… живым. Расслабленным. Собой? Странно ли, что ты, Стюарт, без ума от того человека, которого — по твоему собственному признанию! — никогда ещё не видел таким? Наверное, было бы странно, если бы увиденное отвратило Стюарта Томпсона, или хотя бы отрезвило, привело в чувства. Вместо этого он очаровывается лишь сильнее. Падает головой вперед в этот омут, потому что в квартире Кэмпбелла прибрано, и здесь пахнет домашней едой (и если бы Стюарт сохранил нечто подобное из детства, это всплыло бы сейчас в его памяти), и сам он весь какой-то слегка растрепанный и в одной рубашке, под которой видно — блядь! — видно очертания его тела. Кое-где даже видно очень хорошо. Тц, Стюарт.       — Итак. Я знаю его настоящее имя, — говорит Кэмпбелл за столом. — Боже, я знаю кто он. Нам есть куда копать. А потому… Говорить ли миссис Смирноф правду, что думаешь?       — Все так, — Стюарт Томпсон кивает. — Нет. Говорить, — произносит он с нажимом, — мы не будем ещё ничего. Если на то пошло, Дэниель, — он поддергивает рукава, приподняв руки, и, оперевшись на стол, наклоняется к Кэмпбеллу. — Скажем, мы убили его. Мы справились. Мы избавили мир от скверны. Тебе было бы этого достаточно? Хорошенько подумай. Тебе хватило бы этого? Или Смирноф, Махони… все должны узнать о том, что все кончено?       Дэниелю не надо особо и задумываться. Только он неподходяще обстановке улыбается — так серьезно выглядит Стюарт сейчас, и так приятно самому Кэмпбеллу быть в этом отрезке именно с Томпсоном. Именно… с этими словами и жестами, и с этой едой, и этими обстоятельствами. Он даже чувствует важность момента.       — Они должны узнать. Что зло наказано. Это важная часть нашей работы. Суд и наказание, упокоение мертвых, и гнева живых.       — Значит, одного акта добродетели недостаточно?       Это звучит как вопрос, но в действительности это не так. Стюарт принимается за еду. Кэмпбелл не хочет быть героем, он не ради тщеславия хочет рассказать о (еще не) содеянном, нет; конечно, все его естетсво действительно верит, что это верное решение, верный шаг, что именно это необходимо будет сделать.       — Не все будут рады, что именно так это обернется, — Томпсон кивает, — но хорошо. Пусть так.       — Но мы и расскажем только двум людям. Мэделин вряд ли будет против. А мисс Смирноф не обязательно нужно знать… Все. Мы укажем на виновника. А там… Не знаю. Просто она возлагала надежды. Нельзя оставить ее в этом состоянии.       — Да, да. Конечно. Ты прав, — Стюарт снова соглашается. Милосердие! Милосердный пресвятой. Он не хочет даже спрашивать, не разочаруется ли Мэделин, не свершив правосудие своими руками. В какой-то степени, наверное, это месть — месть Стюарта ей за разбитое сердце Дэниеля. Не больше, чем другие мужчины. Ха! Она даже представить не может.       Дэниель уверенно кивает — конечно, он прав — и оглядывается по сторонам. Чего-то не хватает, правда? Ну конечно. Выпивки. Его живот скручивает от напряжения и бросает в пот. Даже голова немного кружится. Он останавливается, уперев лоб в руку и дышит глубоко несколько раз. Вот что выходит. Ты и правда был алкоголиком. Это давно уже перестало быть просто лечебной дозой для сна или успокоения нервов. Ты настоящий, жалкий алкоголик.       — Ты… Дочитал мое дело? — спрашивает он слабо.       Дэниель ведет себя странно, и Стюарту всего несколько мгновений нужно, чтоб понять, что это. Дэниель Кэмпбелл — алкоголик, пытающийся завязать. Похвально. Смело. До смерти тяжело.       — Нет, — признается Стюарт. — Не смог. Я… напился, признаюсь честно. Не смог дочитать дальше самоубийств.       — О… Вот как. — Дэниель удивленно смотрит на него. Такой правильный, такой аккуратный — и допустил такой промах. Только где-то совсем глубоко зашевелится мысль: ну как же, ты написал чертов роман ужасов, а не дело. Это уже ни в какие ворота. В том-то и дело, что Стюарт привык иметь дело с документами, а не с чужим воспаленным сознанием.       — Что ж… Связь… Между этими самоубийцами… Это джентельменский клуб по интересам. Эзотерический. Они собирались, чтобы обсудить, допустим, магические книги, каббалу, средневековые манускрипты, арабских демонов, индуистских богов. Все в таком роде. Погибли не все. В живых осталось еще человек восемь. Они перестали собираться. Для своих встреч они арендовали помещение в старом доме, в центре города, со своей историей. Помимо этого клуба, там была пара офисов, сапожник, мастерская художника. И в конце концов… Эндрю — это сын владельца этого здания. Его отец говорил, что сын уехал в Британию. И не возвращался уже очень давно.       Это похоже на какой-то роман, который Стюарт никогда не читал, или, возможно, который даже никто ещё никогда не писал. Мистическая секта, ритуальная самоубийства, тяжелея деревянная мебель из прошлого века, граненый хрусталь, документы, подписанные кровью… К слову, к чему было быть настолько честным, раз уж мы начали этот разговор? Можно было сказать, ну, мне нездоровилось. Не было времени. Прочитал, но будет лучше, если вы освежите мою память. Что угодно бы лучше сохранило статус-кво, чем то, что вырвалось из вашего несдержанного рта, детектив.       Профессионал из вас, прямо скажем, так себе.       — Погоди-погоди, а что с его отцом? Он тоже мёртв?       — Отец жив. И ты понимаешь, Томпсон, что мы должны его допросить. Побольше о его сыне. Вероятно… Он чертовски опутан его чарами, потому и не расскажет много правды. Но быть может… Не знаю, получится его расколдовать, как и меня? — Дэниель отодвигает свою тарелку и кивает на Стюарта. — Ты доел?              — Да… да, — Стюарт спохватывается и кивает. — Очень, очень вкусно, Дэниель. Спасибо. Допросить… — он хмурится и трет переносицу. Хочется выпить, но просить об этом алкоголика в завязке как минимум странно, как максимум — бесчестно и аморально. — Мы же не знаем пока, как работают его способности. В этом есть проблема. Но можно попробовать. Без риска в этом деле в любом случае не обойтись.       Очень вкусно, спасибо. Да-да, вот, опытный детектив Кэмпбелл готов размазаться от этого комплимента. Никуда не годится. Дэниель коротко барабанит пальцами по столу.       — Мы должны придумать, что спрашивать. С какой стороны подобраться к нему, чтобы подробно расспросить о его детстве, и юности. Не просто же так прийти.       — Позволь напомнить, что мы официально не ведем это дело. Мы не можем просто приходить куда-то и говорить — здравствуйте-здравствуйте, я детектив, а это мой напарник, детектив, и мы бы хотели кое-что у вас спросить, не могли бы вы посвидетельствовать немного против члена своей семьи?       — Почему нет? — Дэниель фыркнет. — Это будет выдуманное, подставное дело. Ну. или все же он помнит, что я приходил по делам самоубийств. Ох, не знаю. Он же помнит меня, тут ничего иного и не выдумаешь.       О, как все очевидно. Как все логично складывается. И нечего было играть в хорошего детектива, Стюарт, вы тут оба…       — Хорошо-хорошо, — Томпсон фыркает. — Не надо упрашивать. Я пойду один.       — Что? Я не это имел в виду… — Дэниель нахмурится, скрестив руки. Хоть что-то мужественное. Соперничество, желание быть первым, страх потери авторитета. Этот… Стюарт. Сделает все сам, отберет твою славу. Знаешь, с алкоголем ты был бы увереннее. В том числе и относительно Стюарта Томпсона.       — Ладно. Пойдешь один. Но мы должны всё продумать. Друг его детства? Школьный товарищ? Вы примерно одного возраста с Баркомом на вид.       — М-хм, — Стюарт кивает, закуривая и щурясь. — Да-да. Я его помню, он меня нет. Знаешь, такой… общительный бывший однокашник его сына.       — Ну а зачем вам, мистер Томпсон, о нем что-то узнавать? — Дэниель хмурится и сурово глядит на напарника исподлобья.       — Да просто, знаете, разбросало нас по миру. Я вот… недавно только здесь…       — И что вы хотите? Его тут нет. Не живет.       — Я… пока не придумал, — Стюарт засмеётся. — Да-да. Надо будет подумать. Я не всегда хорош в импровизации.       — Ну, вот видишь. — Дэниель качает головой, выражая глубокое, но, конечно, шуточное разочарование в навыках своего напарника. — И собираешься идти один. Он довольно недружелюбный старик.       Он несет тарелки в раковину и оборачивается на Стюарта, облокотившись о нее. Ну, если обратить все внимание в Томпсона, тогда это голодное, всепожирающее чувство как будто бы можно присмирить. Жалкая борьба между двух демонов!       Стюарт наблюдает за ним. Демонический клуб. Интересно, господи — какая извращенная фантазия вдруг лезет ему в голову! — интересно, если бы он узнал о джентльменском оккультном клубе, будь он ну хоть на четыре-пять-шесть лет помоложе, неужели он сам не поперся бы туда? Не Дэниель, конечно; сам Стюарт. Стюарт, тебя бы заманили туда? А какова была бы реакция Баркома, увидавшего, что ты не поддаешься внушению? Какая комичная была бы сцена. Стюарт Томпсон думает об этом, не отлепляя взгляда от своего напарника. Какая-то часть мозга, за которой он не успевает уследить, замечает — Дэниель, приготовивший ему ужин, щутящий с ним Дэниель, не пьющий Дэниель, Дэниель, облокотившийся о раковину, Дэниель красивый. Красивый мужчина. Блядь, красивый мужик, и ты сидишь, Стюарт, и думаешь об этом.       — Знаешь, я думаю, что его можно тоже… — Дэниель чуть прищуривается. — Его наверняка можно тоже «расколдовать», если вдруг он околдован собственным сыном — ведь он все время утверждал, что Барком в отъезде. Но что теперь меня цепляет — это то, что он позволил устроить в своем здании этот джентельменский оккультный клуб. За небольшую плату. Может он хотел… Знаешь, защиты? Просто предположение.       — Защиты? — детектив Томпсон даже хмурится, подаваясь вперед. — Имеешь в виду, от него самого — от собственного сына?       Неконтролируемая часть мозга продолжает напрочь игнорировать слова, слетающие с губ Дэниеля Кэмпбелла, и вместо этого сосредотачивается на самом этом органе. На том, как они двигаются, изгибаются, как язык Дэниеля проходится по ним в совершенно непроизвольном движении. Блестящий, горячий, влажный. Стюарт кусает изнутри щеку.       — Подумай, — широко раскроет глаза Дэниель и чуть наклонится, — на ком в первую очередь тренировался малыш Барком. Если его уже в том возрасте не смущало убийство маленьких девочек. А в целом… Что его мать? Я помню, он говорил, погибла при несчастном случае, вроде того. Боже…       Он вдруг рассмеется, хлопнув себя по лбу.       — Ну конечно. Это все было на поверхности, Стюарт. Я все упустил. Что ж. — он глубоко выдохнет вытащив сигарету. — Упокою себя мыслью, что задним умом все… Что ж… Ты тоже видишь, что тут всё к одному?..       Стюарт прекрасно слышит, что тот говорит ему, даже успевает об этом думать, но в той извращенной, неконтролируемой части его мозга Дэниель Кэмпбелл говорит совершенно другое. Он наклоняется к Стюарту и улыбается (погодите, или лучше даже без улыбки) и говорит — язнаюкакойтыплохоймальчик, Стюарт. Я думаю, что тебя надо на-ка-зать. Да, без улыбки точно нужно. И он говорит это жестко, говорит это так, будто Стюарт действительно должен принять наказание, а Стюарт должен принять наказание. И он хватает его за волосы и…       — Господи, — и волосы шевелятся на затылке Стюарта. — Его мать! Это какие-то ебучие древние греки уже точно придумали.       …тянет вверх, чтобы Стюарт встал, вжимает его в стол, трогает между ног, говорит: ты уже возбудился отвратительный мальчишка грязный извращенец тебе следует преподать урок.       Стюарт прикрывает лицо рукой — трет глаза. Да, в этой ситуации выглядит вполне органично. И закурить тоже. В его неконтролируемом мозгу Дэниель нагибает его над столом и вжимает щекой в столешницу.       На которой, конечно же, нет ни единой крошки.       Сначала Стюарт едва ощутимо, а после сильнее меняется. В первый миг Дэниеля это пугает. Он сказал какую-то глупость? У него что-то на зубах? Он тщательно проходится языком по ним, но его в обычное время строгий к себе напарник продолжает видеть что-то, что-то внутри себя, что заставляет его щеки краснеть, а взгляд возбужденно бегать. Пальцы выдают его, губы выдают его. Да он просто не слушает, стервец! Дэниель выдохнет влруг раздраженно.       — Что? Ты же не читал дело. Торопишься что ли куда? — он поджимает губы, раздумывая уже, что Стюарт торопится ну, быть мужчиной, а тут Дэниель со своим дурацким ужином и расследованием.       — Что? Нет, — Стюарт делает большие глаза, как можно убедительнее мотает головой и закуривает. — Я просто… я имею в виду… ты сказал про его мать, и я предположил… — он выдыхает и трет большим пальцем переносицу, глядя на Дэниеля исподлобья, снизу вверх. Ну давай. Скажи это снова. Это до неприличного близко к его фантазиям; этого достаточно, чтобы заставить многообещающего молодого детектива совсем спятить. Ну хоть что-то, хотя бы шлепни по лицу. Даже несильно.       — Ну… Что ж… — Дэниель отворачивается к раковине и включает бездумно воду. В лице Стюарта можно уже читать что-то такое, отчего становится просто не по себе. А почему? Странные мысли лезут в голову, да, детектив? Ах, если бы ты… Дэниель напрягается всем телом, прогоняя непрошенные нет, еще не фантазии, но не дай бог им появиться так близко к этому демоническому считывателю. А может… И было бы хорошо, было бы легче, если бы он уже обо всем догадался?       Смешно. Тебе и не нужно быть пьяным для совершенно идиотских решений, малыш?       Дэниель тушит сигарету под струей и выключает воду.       — Это все мы должны учесть. То есть наоборот, не обманывать его. Что если… Что если самое глупое и первое предположение — выдать все напрямую и было самым верным?       Пора включиться в работу. Настолько пора, что Дэниеля уже колотит от, наверное, раздражения, или от напряжения, и Стюарт смотрит, как двигаются мышцы под его рубашкой. Развернись и отвесь мне по лицу, поставь меня на колени, бля-ааадь. Он, кажется, сейчас просто завопит. Кладет ногу на ногу, упирает подбородок в основание ладони — со стороны, Стюарт, только со стороны видно, как по-блядски ты себя ведёшь.       — Возможно, — он говорит и затягивается чуть не на полсигареты. — Но что мы ему можем предложить? Вряд ли мы его защитим.       — Сначала мы должны услышать, чего он хочет, — неуверенно говорит Дэниель, не оборачиваясь. Снова включит воду и быстро умоется. — И почему бы и не обещать ему защиту?       Он сядет за стол, опустив взгляд. А какую мысль… какую мысль ты бы хотел ему передать? Тот сон? Чего мелочиться, несчастный? Сразу милый стишок на День Святого Валентина. Нет-нет, Стюарт ему нужен без недомолвок и неловкостей между ними. Кто захочет защищать от убийства безумным медиумом какого-то там извращенца?       Его лицо мокрое, с подбородка на стол падают капли. Стюарт, ты болен, ты неизлечимо болен, потому что думаешь, что эти капли, если бы ты слизал их с деревянной столешницы, были бы вкусней и изысканней любого бурбона из эксклюзивного закрытого клуба, они утолили бы навсегда твою жажду. Ты ведь так думаешь. Он прикрывает глаза. Это безумие, Стюарт.       — Как ты представляешь… — он сглатывает. Давай-давай, что ты там хочешь знать о представлениях Дэниеля? — Я имею в виду… а. Ты ведь и не собираешься его защищать. Все. Прости. Я… туговато… — он неопределённо взмахивает рукой. Ты такой несосредоточенный, Стюарт. Такой невнимательный. Негодный мальчишка.       Вот же сука.       Может, Стюарт просто болен? У Дэниеля проносятся все самые страшные мысли — от того, что тот все же оказался заражен чужим разумом, до самой банальной простуды, но вот незадача, в условиях неопределенности все это умение читать лица… совершенно бесполезно.       — Вижу, — коротко отзывается Кэмпбелл и спохватывается — налить чай, поставить чайник на конфорку.       Наверное, это нужно? Если и передавать, если потакать этому безумному желанию, то хотелось бы… Пусть ты будешь в порядке, Стюарт? Сердце Дэниеля сжимается в тяжкой тревоге — он почти видит, видит как Стюарт заходит в кабинет в первый раз. Совершенно нормальный, сильный, уверенный. Он сразу был с той флягой, ведь так? Нет, это ничего не значит. Конечно же Стюарт был в порядке ДО того, как столкнулся с этим округом. А эти хлопоты никак ему не помогут. Здесь кровавая, гнилая зона, проворачивающая души через свои жернова. Хлопоты… Дэниель воображает себя в фартуке с черничным пирогом, и даже фыркает неслышно.       — Ничего. Ничего. Мы завтра тогда додумаем, если ты устал.       Вот же сука.       Он смещает точку опоры с подбородка на щеку и наблюдает за передвижениями Дэниеля.       — У нас будет время поразмыслить по дороге, так ведь? — в его голосе прямо слышно надежду, в каждом слове просто сквозит отчаянное «Я ИСПРАВЛЮСЬ». Стюарт очень хочет быть хорошим и быть плохим. Да, неудивительно, что крыша у тебя поехала, дружище.       — Я не то чтобы устал… — он качает головой. — Ладно. Наверное, действительно устал. Просто… лезет всякое в голову… — вот, блядь, брякнул. — Ничего, кхм, патологического, я имею в виду. Просто не могу уже сосредоточиться.       — Ну мы договорились, что мы можем говорить обо всем, — Дэниель садится обратно, управившись с чайником. — Чтобы… В смысле, ты можешь поделиться.       О да. Да. Разумеется. Можем поговорить обо всем, а потом я сразу пущу пулю себе в висок. Стюарт кивает.       — Ты же… это первый же твой округ?       — Да. Я здесь прямо застрял.       — И с тобой никогда не бывало… не знаю. Странных снов, или…       — Странных… Странных… Это каких? — Дэниель вновь отведет взгляд. Да-да, бывало. За все время работы, и совсем недавно. Как будто вот-вот… Может ты еще там?       — Реалистичных. Как будто все наяву.       — Да… Ну… Наверное. Вроде того.       — Вроде того? — Стюарт нахмурится. — Я-то пытаюсь понять, понимаешь, вдруг здесь… облучают чем. Или я сам просто схожу с ума.       — Может… Тут правда что-то не так. Судя по всему это возможно. В выкладках клуба и о таком говорилось. О зонах или целых городах, где что-то творится. Пусть это выдумки. Но ты точно… Мне кажется, что ты что-то чувствуешь, — Дэниель говорит медленно, будто бы с трудом подбирая слова. Это нелегко: оказать поддержку в том, в чем он по сути не разбирается. Откуда ему знать, каково на самом деле Стюарту? Он совершенно один с этими видениями.       — Знаешь, я что тут подумал, — Стюарт усмехнется. — Повезло мне не прознать про этот клуб несколько лет назад. Ох и попался бы я на их крючок.       — Кто знает… — покачает головой Дэниель. — Быть может тогда у этих людей был бы шанс?       — Возможно, мы с Баркомом загрызли бы друг друга.       Дэниель откашляется, усмехаясь. Да, что-то в этой картине определенно есть.       — Ну хорошо, только твоя задача не быть загрызенным.       — Знаешь, такой уроборос. Два пса, вгрызающиеся друг другу в глотки.       Конечно. Красиво. Как бы по-умному сказать — гомоэротично. Дэниель оглядывается, будто ожидает найти взглядом бутылку, но… ничего.       — Заладил, — говорит. — А я говорю, давай без этого.       Двое мужчин. Два мужских силуэта, два мужских тела, два мужских разума; они дерутся? Они пытаются убить друг друга, или собираются заняться любовью? Давай, говорит, без этого. А кто сказал, что там силуэт Баркома, а? Может, Стюарт Томпсон думает о тебе?       — Сдаюсь, — Стюарт кивает. Опять сдается. — Мне не нравится, как я сдаю позиции в этом округе, Дэниель. Надеюсь, это просто мое воображение.       — Что ты думаешь о переводе? Когда… Тут все закончится, — тихо спрашивает Кэмпбелл. Чуть-чуть с неохотой? Нет, думай о нем, не думай о себе. К тебе подсадят какого-нибудь юнца, перед которым тебе будет совершенно не стыдно напиваться вдрызг прямо в кабинете. Хоп-хоп, вот тогда повеселимся! Стюарт тоже представляет другого человека, заходящего в их кабинет. В их кабинет. Он садится за освободившийся стол, он шутит, разбирается в каком-то спорте, который наверняка смотрит Дэниель вне ведома детектива Томпсона, он хорош, у него не бывает похмелья, видений или странных замашек.       — Ну нет, — Стюарт усмехается. Тебе хоть не стыдно врать? Думаешь ведь о переводе. О переводе нахуй подальше от этого места. — Если совсем захочешь от меня избавиться, обставь все как смерть в перестрелке на задании, как все нормальные люди.       — Что ты такое говоришь? — в ответ Дэниель обескураженно улыбается. А потом осознав смысл, смеется и мотает головой.       — Ты что, я просто беспокоюсь о тебе. Если вдруг это реально, что тебе здесь так… становится плохо, то в чем смысл над собой издеваться? Ну… если ты просто настолько в восторге от меня, знаешь, мы достаточно подружились, чтобы я иногда тебя озарял своим присутствием за стаканчиком. Нам еще ходить, плясать в обрыгаловках Нью-Йорка. Но, конечно… — Дэниель понимает, что от такой отчаянной и рискованной бравады, у него вот-вот вспыхнут щеки. — …Такого хорошего напарника как я, тебе уже не найти. Понимаю.       Мне вообще лучше тебя не найти, блядь. Пошёл ты к черту!       Только кто из них конкретно — не особо понятно.       — Жизнь — это сплошное издевательство над собой. Ну и да, да. Давай по-честному: даже если тебе попадется кто-то поприятней, такую же яичницу тебе вряд ли кто-то пожарит.       Что ты несёшь, Стюарт?       — Не пожарит. Я его и на порог бы не пустил. Ну, я тебе… а… — Дэниель неловко смеется и машет головой. Его сердце начинает ускоренно танцевать. — Да, и мне придется мириться с каким-нибудь идиотом.       Ну все, хватит надрачивать друг другу самолюбие.       — Да-да, мы оба просто сплошной подарок судьбы. Одному Господу богу известно, как два таких отменных копа оказались напарниками.       — Судьба. — кивнет Дэниель, строя таинственное выражение лица.       — Да, — Стюарт кивает. Блядь, да он же шутит! Что с тобой не так?! Просто уведи все в шутку. — Да, абсолютно точно. Рыцарский орден в сборе.       — Орден скорби. — кивает в ответ Дэниель и смотрит исподолбья на Стюарта. Кажется, даже вот-вот волосы зашевелятся на голове — как же он красив. И больше… Никаких слов не идет. Снова с тобой это происходит. Неумение вести диалог и быть очаровательным. Вот твоя стезя.       — Ну тогда… Что ж. Если по делу все, то надо продолжить завтра.       Стюарт оправляется, приходит в себя, берет себя в руки. Одергивает рукава, поправляет воротничок и галстук, проверяет время на наручных часах — да, действительно пора. Завтра их Орден отправляется в крестовый поход… против кого? Счастья? Коммунистов? Ткани мироздания? Будто покровом, сорванным с головы святой, Стюарта окутывает видение. Как ни отмахивайся и как часто ни моргай, оно не уходит; сквозь него приходится прощаться с Дэниелем, благодарить его за ужин, шутить о чем-то, уходя.       Клифф Ричард, блядь! Ебаный Клифф Ричард.       Только подъехав к дому, Стюарт поймет, что полог галлюцинаций, накрывший его, не имеет ничего общего с сумерками — нет, не больше, чем то, что он представлял себе, сидя на кухне своего напарника. Нет-нет, все намного, намного хуже — Стюарт вдруг представил себе, что каждый вечер, приходя домой, он мог бы есть еду, которую приготовил для него Дэниель Кэмпбелл. При мысли об этом зияющая дыра в его груди начинала ныть — должно быть, так чувствует свою вагину женщина, давно не знавшая мужской любви. Он не знает, с чем еще это сравнить. Какая тупость.       Ты пропал, Стюарт Томпсон. Удивительно, как это вообще пришло тебе в голову. Одно дело — похоть неженатого мужчины, другое… но…       Стюарт Томпсон закуривает, не покидая машины. Сегодня первый день, как он не пил — за долгое время, и разве не было бы абсолютно прекрасно жить так — они бы почти бросили пить, и Дэниель готовил бы спаржу, и Стюарт умолял бы его на коленях, чтобы тот просто сказал — да, ты хорош, Стюарт Томпсон. Ты достаточно хорош.       Господи.       Стюарт качает головой и достает флягу из бардачка. Прикладывается к святому Граалю, дает крови христовой течь прямо ему в глотку, пока дьявольское наваждение не покинет его совсем.       Время раскрывать Настоящее дело, как подобает Настоящим детективам.       С утра он должен дождаться Дэниеля — тот приедет за ним на машине, и Стюарт, выспавшийся для разнообразия, ждет его взволнованно, одевшись с иголочки, будто на первое свидание, нет, конечно, не настолько хорошо, но все же он опрятен, приятно пахнет, он уложил волосы и сигареты выложил в портсигар. Зачем?       Звонок в дверь. Он кивает Дэниелю, зажимая сигарету в зубах — давайте выпьем кофе, детектив, и поедем сразу.