Flow My Tears, the Detective Said

      Дэниель кивает ему, внутренне радуясь отчего-то собственной сдержанности. Не такого можно было ожидать, пока варились эти чувства внутри! Но смотри, авторитет. Он не дает тебе пасть перед лицом любви. Хотя перед чем же еще падать, как не…       Воздух дышит Великими Озерами. Тьма встречает их, теплая и мягкая. Светлые окна и блюз-рок на громкости почти недопустимой. Эти проигрыши, эти вопли, которые взывают к любви. Ты тоже их слышишь, Дэнни! Сбрось же свою маску нормальности, и… ты знаешь.       — Кажется, мы вовсе не припозднились, а наоборот — очень вовремя, детектив, — Дэниель усмехнется, выходя из машины. В окнах снуют фигуры в этих движениях, которые, ты знаешь, мы здесь зовем «танцульками». — Вряд ли это праздник по покойнику.       Они стучатся внутрь, одинокие посланники сырой ночи, рыцари скорби, несущие дурные вести.       — Да? — им открывает мужчина, облаченный во что-то модное и яркое, его горло защищенно водолазкой с длинным горлом, и как бы все это в нем говорит, что такие как вы, рыцари, здесь не в почете. Шавки системы, вот вы кто. Дэниель успевает хорошо разглядеть за его спиной какую-то почтенную картину из непонятных пятен и алкоголь, конечно бутылки с алкоголем. Музыка стихает, и Дэниель возвещает, доставая удостоверение:       — Мы из отдела по расследованию особо тяжких. Вы хозяин дома?       Тот кивает.       — Хотим поговорить о вашем друге…       Дэниель задумывается над ответом ради шутки — Иисусе, Господе нашем.       — Убийство? Вот как. Я так и думал. — Дилан оборачивается всем видом выражая свое смущение и неловкость.       — Мы не займем много времени.       Они проходят победителями сквозь застывшее веселье. Дэниель чует запах чего-то знакомого и запрещенного и видит, из чьей самокрутки это так несет. Но что там, непуганные люди, люди искусства. Это мир удовольствий плоти: запретных или лежащих на грани запрещенного, едва допустимых, и перед ними так сложно устоять! Или, Стюарт, тебе и без них тяжело держаться на ногах? Свет из комнат вдруг кажется ему почти потусторонним, гипнотизирующим. Магическим. Он смотрит на Дэниеля и представляет отчего-то его танцующим. Ну точно: Дэниель Кэмпбелл любитель станцевать. Как странно было бы протянуть ему руку и вытащить на середину комнаты? Музыка зазвучала бы громче, звук заливается в уши, в рот, в ноздри, от него даже щиплет глаза. А каблуки Дэниеля цок-цок-цокают по паркету, отбивая немыслимую чечетку, бёдра двигаются, руки где-то выписывают странные пассы, и — Стюарт ловит взгляд Кэмпбелла и даже краснеет и откашливается. Они здесь не для этого.       Они останавливаются на кухне, и Дэниель видит практически прямо перед собой бутылку у раковины и рефлекторно прячет мелко затрясшиеся руки в карманы.       — Итак, мистер Кац, как хорошо вы знали убитого? — голос детектива Томпсона как на заказ — уверенный, строгий и самую малость скучающий.       — Достаточно хорошо, — отвечает Дилан Кац и отпивает из стакана изумительно пахнущую забытьем и весельем жидкость. Прямо вот так, без спроса. Дэниель подается вперед и дергает себя за воротник. — Не знаю. Знакомы наверное лет десять. — последние слова Дилан удрученно выдыхает, как человек, который привык терять своих друзей таким образом. «Это по-мужски. Сдержанно, никаких лишних эмоций,» — бьется в мозгу Дэниеля отчаянная мысль. Нет, а что же вы хотели? Что эти художники сплошь педерасты?        Сдержанно, но видно, как постепенно поникают его плечи.       — Недавно с ним созванивался. И виделся тоже.       — Когда?       — Виделись пару недель назад. Созвонились двумя днями позже.       — О чем говорили?       И тут Дилан награждает их снисходительным взглядом.       — Ну, если говорить грубо, то о философии. И об искусстве. Не думаю, что это может помочь вашему делу.       Вот оно что. Дэниель улыбается, глядя на стакан, на Стюарта и на увиливающего от прямого ответа пижона. Вы для них — представители армии розовых пластиковых ублюдков. Непроходимые тупицы, охраняющие мерзкий порядок буржуазного (или что там) общества. Сено-солома. Сено вместо мозгов, а вместо сердца…       Эх, знал бы ты Дилан, что мы… мы наверняка самые что ни на есть крутые детективы на весь Нью-Йорк! Махони, пьяные танцы, оккультные клубы и противоестественная тяга друг к другу, дружок.       — Нашему делу может помочь любая мелочь, если только у вас нет случайно имени убийцы в рукаве.       — Прямо молотком, — вдруг мучительно хмурится Дилан, до того успевший узнать детали смерти своего товарища. Видимо, только сейчас начало доходить. — Черт. Ладно.       Он оглядывается в гостиную — ему вторит несколько пар глаз его гостей.       — Мы обсуждали в основном пару концепций. Он был заинтересован Истиной. Знаете, с большой буквы. И есть четыре рода, которые в комбинаторике позволяют выяснять Истину — то есть как бы вырвать определенные из множеств. Наука, политика, искусство и любовь, — и он выгибает бровь, оглядывая лица детективов. — Ему это было очень важно.       Детектив Дэниель Кэмпбелл из полиции Нью-Йорка невероятно, непозволительно, непристойно хорош. Внутри что-то клокочет: Стюарту хочется быть плохим! Плохим копом, плохим мужчиной, плохим детективом. Здесь пахнет травой, алкоголем и чем-то смутно восточным, от чего Стюарта начинает мутить. Он хмурится, скрещивает руки на груди, шевелит ноздрями, оглядываясь в поисках источника сладкого дыма, и отчего-то в мозгу шевелится озлобленная мысль: «Пусть эти сосунки понервничают.» Откуда такие притязания, Стю? Оглянись: у тебя с этими людьми, с Диланом, с его обдолбанными гостями — да даже с размозженным черепом их многострадального борца за неясную Истину с большой буквы! — с ними у тебя, у вас обоих больше общего, чем ты знаешь, чем готов признать. Они все плохи, все до единого, и хочешь-не хочешь, а ты уже вступил в их ряды.       Быть плохим копом великого ума не надо: знай спорь с доброжелательным напарником да покрикивай на подозреваемого. Быть плохим мужчиной до нелепого просто. Быть плохим детективом еще, пожалуй, проще — а ты попробуй для начала хорошим.       Стюарт Томпсон с усилием устремляет взгляд на — да какого там подозреваемого? Худшее, чем мог быть этот человек — пожалуй, подстрекатель, да и самому поберечься стоит — от того, что сообщает Дилан Кац, одновременно гордясь и не желая открывать недостойным Истину ни на йоту, у детектива мороз по коже.       — Хотите сказать, все надо рассмотреть с этих четырех сторон? — угрюмо уточняет Стюарт, глядя на оратора исподлобья. — И тогда на нас воззрится та самая, с большой буквы?              — Хочу сказать, что только таким образом к ней и можно подступиться. Истина может быть только политической, научной, поэтической или любовной.       — Любовной, — фыркает Дэниель — неосторожно, выдавая в себе профана. А то еретика и похуже, преступника веры. Это ложь, конечно, это от нервов, от ощущения щекотки языка и зубов при встрече на слогах «лю-бов-ной», это наверняка еще и потайной знак для самого Стюарта Томпсона.       — В общем… — Дилан выражает своим голосом усталость сельского учителя и скрещивает руки на груди. — Истины доступны через четверицу. Они не сообщают чего-то, что надо срочно записать в какой-нибудь юридический кодекс или в учебник физики, хотя и такое случается. Но проявляют текущий порядок вещей, например.       — Не понимаю. И что, например, такая «Истина»?       — E = mc^2. Если говорить об учебниках физики. И все, что за этим последовало вплоть до Хиросимы. То есть, это все буквально одна Истина.              Дэниель чувствует, как волоски на загривке шевелятся от жуткого ощущения придавленности к полу. Это не лучше, чем этот клуб любителей оккультных знаний и экстрасенсы. А то и намного хуже.       Стюартовы зубы тоже натыкаются на чужие звуки, как во время неумелого поцелуя — да только столкновение это губ так давно было желанно, что никакой скрип (будто шершавое донце чашечки касается фарфорового блюдца) не мог бы от него отвратить. Преступная сладость все глубже пробирается куда-то в легкие — въедливей, чем сигаретный дым; он же весь ей теперь провоняет. Хочется отряхнуться, спросить — где в Е равно эм-це в квадрате любовь, политика и искусство, если с наукой все понятно — да и кому и на кой черт вообще сдалась такая Истина, если вот, говорите сами — Хиросима… но это уже неправда, и мозг детектива Томпсона отравлен запретным знанием; да, он понимает, кому нужна такая Истина. Он отчаянно нуждается в ней сам.       Но внешние проявления придется сдерживать. Стюарт Томпсон профессионал, в конце концов, пусть и тот, которому уже невтерпеж совсем вырваться поскорей отсюда и губами втемяшиться снова в рот своего напарника в свободное его от работы время.       — Эта комбинаторика, о которой вы говорите — для него это были теоретические философские изыскания? Или он мог как-то воспользоваться ей в прикладном смысле? — спрашивает он не без усилия.       — В прикладном? — уточняет Дилан и глубоко вздыхает. — Я предупреждал, что все это вряд ли вам поможет.       — Вы что-то еще обсуждали важное в последнюю встречу и во время звонка? — уточняет Дэниель.       — Сопричастно к той теории. Близнечные мифы.        Издевается.        Дилан доливает в свой стакан из бутылки, стоявшей у раковины. У абсурда должна быть своя сценография, и он принимается объяснять тонкости архетипа, не меняя ироничной улыбки с лица.        Близнецы. Или карта влюбленных. Это со всех сторон занимало убитого. Это со всех сторон занимало практически каждую из культур, живших на планете. Ромул и Рем, Диоскуры, Ашвины. Жуткая двойня из одной матки. Кто знает, почему это так бередило ум древних?       — Во многих верованиях одному приписывалось все самое худшее, другому лучшее. Один принес в род человеческий ремесла и хлеб, другой — болезни и неизбежную потерю зубов. В конце концов, двоица, не менее важный символ. Это начало любви.       — Инцест? — осторожно спрашивает Дэниель. Черт бы побрал эти извращения.       Дилан равнодушно пожимает плечами. Будет с них.       На инцесте — на снисходительной, точнее, и по-мужски сдержанной грации гуляющих туда-сюда по вертикали плечей Каца — у Стюарта отчего-то заканчивается терпение. Это все оттого, что не получилось потанцевать с Дэниелем, Дэнни-боем, Стюарт? Оттого, что ты здесь не для того, чтоб жить свою жизнь свободным, бесстыдным, бесстрашным и ненавидящим любые авторитеты, а для того, чтоб расследовать конец чужой — ну, оттого?       Стюарт кратко откашливается.       — Ладно, мистер Кац. Это все очень интересно. Спасибо. Скажите, а брата убитого вы когда-нибудь встречали?       Дилан, будто нарочито уставший — так кажется детективу Томпсону — от своих лекций, утвердительно кивает.       — Близко общались?       — Нет, не слишком. Он купил у меня пару картин. На этом наше общение и закончилось.       Стюарт с внезапно искренним интересом цепко обшарит глазами комнату — долго искать не придется.       — Это ваши? — художник бесстрастно кивает, даже не глядя, куда указывает Стюарт. Детектив делает пару шагов навстречу яростным всплескам краски на двух холстах: таким бурным, что будто не умещались на холсте. Стюарт ничего в них не видит, ничего, настолько ничего, что нет никакой невероятной нечисти, наваждений, намотанных одна на другую бобин проводов, трупов, динозавров, отпавших от тела голов и даже самой пустоты. В таком шумном пространстве он вдруг видит ничто. Конечно, братоубийце — а именно так решил плохой детектив Стюарт Томпсон еще во время разговора с Пулковски — понравилось бы нечто такое. Ему и самому, признаться, не противно.       — Выглядит так, будто это разрушили и бросили, — растерянно отмечает Стюарт.       — Вы удивительно проницательны для человека с пистолетом на боку.       Лицо художника непроницаемо, а тон достаточно плосок, чтоб детектив, вцепившийся в него взглядом, так и не понял, было ли это издевкой. Будь они в Нью-Йорке, сказал бы — не уезжайте из города. Не потому что подозревает — исключительно чтобы припугнуть.       — Мистер Кац, почему вы сказали, что так и думали, когда узнали об убийстве?       — Он пару дней не подходил к телефону. Просто я так и подумал тогда.       — И что, вам совсем не жаль?       — Так происходит со всеми, кто находит Истину, детектив.       За рулем машины Кэмпбелла Стюарт первым делом опускает стекло, чтоб впустить внутрь — в машину, в себя — побольше воздуха — ночного, ноябрьского, морозного, почти стерильного в своем отсутствии запахов. На Дэниеля смотреть отчего-то страшно, пусть и тянет немыслимо, так же неизбежно, как заветное Е, которое равно эм-це в квадрате; страшно, будто услышали они что-то непристойное, запрещенное, будто тоже прикоснулись к Истине, и исход теперь только один, тот самый, который всегда и был единственным, а теперь уж точно наверняка.       Дэниель смотрит в окно — в яркие чужие окна напротив. Он не пропустит взглядом и тот дом Царя розовых тварей.       Это только на первый взгляд кажется бессмысленным — все эти заумные и снисходительные бредни. По сути Кац рассказал то же самое, что и Пулковски. Все одно к одному. Такое бывает иногда, когда, расследуя убийство, вытягиваешь, как кучку волос из сливного отверстия, целую энциклопедию человеческих страданий и мытарств (пропажа собаки, тяжелое детство, глубокая деменция в старости, деспотичный начальник, измены, онкология), даже и трети из них не помещается в рапорте — остается гнить в памяти. Только здесь все иначе — ты вытягиваешь из слива волосы, затем молоток, древние цивилизации, целую землю, и наконец схлопываешься. Он уже готовится сказать что-то об Истине — о том, что она и его, и любого нормального детектива так же интригует, но останавливает красная вывеска.       — Стой, — Кэмпбелл щелкает пальцами в ее сторону. — Мотель.       Можно было бы хоть и пару батончиков да банку консервов, но Дэниель настоял на приличиях, насколько это возможно в забегаловке, где стол липнет к пальцам. Пожалуй, стерильное конвейерное производство было бы безопасней, но вот, перед ними ключ от комнаты лежит на столе, и само собой хотелось бы… Передышки? Времени на подготовку?       — Стюарт Томпсон, — улыбается широко Дэниель, выбравший свой сегодняшний ужин. — Это был безумный день. Не так ли?       Последние слова выходят беспомощно и подчеркнуто нежными, но еще и потому, что странно от волнения смыкается с дрожью его собственная гортань.       — О да, — Стюарт кивает и двигает туда-сюда бровями. Его рука с лишь пытливому взгляду заметным напряжением опускается на обшарпанно-красную спинку хрестоматийной мебели. Просто мебели, потому что когда собственный взгляд Стюарта вдруг, проплывая, касается лица Дэниеля Кэмпбелла, тогда словно рыболовный крючок цепляется за что-то в толще воды. Будто съезжает с пластинки игла, в кинозале гаснет свет, и наступает молчание. Должно быть, поэтому страх так старательно уберегал его от этого взгляда. За этой улыбкой, за этим ужином, за этим ключом — Terra Incognita. Мысли детектива Стюарта Томпсона вдруг поражает — нет, не столп огня и не пасти адских гончих — его поражает простое, постыдное и почти нелепое осознание. Конечно, если бы он мог выбирать, да и знал бы вообще, что выбирать тут вовсе возможно — конечно, он бы сделал все по-другому. В другом месте, с другой музыкой, в другой одежде, с другим светом. Но много ли может он сделать теперь! Его улыбка, например, обещает многое, может, даже больше, чем он сам пока представляет; та самая улыбка, которую раньше он только показывал девицам под Fly Me to the Moon, и теперь он дарит ее одному только Дэниелю, дарит безжалостно и безраздельно, потому что пришел без цветов, потому что не заехал за ним на своей машине, потому что у них, похоже, первое свидание.       Его голос звучит мягче и тише, чем он ожидал и сам. Это тебе вместо цветка в петличку.       — Не то слово, детектив Кэмпбелл.       — О да, Стюарт, — тот в ответ кивает глубокомысленно, не уменьшая жара улыбки. Слова как назло не идут. О чем им сейчас? О коммунистах? Деле? Истине? Любви?       — Так… — Дэниель стучит зажигалкой по столешнице, пару раз взглянув на Стюарта и откидывается назад. Вот, посмотри, се человек! Се мужчина, что был угрозой для твоей мужественности с первого же дня, но что же! Он стал жертвой этой твоей мужественности сам! Это просто смешно… О таком сейчас. Но если он обнимет меня, я соглашусь и Блудницей.       — Я рад. Я рад, что ты признался этой девушке, — выпаливает Дэниель и кивает. — Для нее это было просто пыткой.       Улыбка Стюарта заворачивается за ровный зубной ряд, блестят глаза. Какое-то время он просто смотрит на Кэмпбелла, ничего не говоря. Пускай со стороны это выглядит пока что, быть может, сдержанно или красиво: внутри детектив рассыпается, как сахарный истукан, которого промочили слезами.       — Да. Я… — он трет переносицу большим пальцем, извлекает откуда-то, как фокусник, сигареты. Протягивает Ему — а где-то под аккуратным черепом, в лобной, височной или затылочной доли, даже совсем неважно где, где-то внутри, Стюарт Томпсон зубами вытаскивает сразу две сигареты, закуривает их обе, и одну — рука в воздухе его обводит голову Дэниеля, чтоб спокойным и величественным зверем опуститься на его плечо — вставляет Ему, другому прямо в губы.       Стюарт закуривает, а взгляд так и застревает на этих губах.       — Мне тоже невыносимо было. Абсолютный ебаный ад. А она, я думал, я был уверен, любила не меня. И меня никогда бы не простила за то, как я… сам.       — Для меня такое впервые.       — Для меня это вообще впервые, похоже.       Слово на «л», которое он сам пока так и не сказал, катается под языком, как большая неровная жемчужина.       — Я бы хотел потанцевать с ней… — Стюарт качает головой и смотрит на Дэниеля чуть исподлобья, тихо добавляет: — С тобой. Я хотел бы потанцевать с тобой, Дэниель.       Его имя второй жемчужиной опускается на кончик языка. Стюарт вдавливает его в зубы, растирает по мягкому небу. Вот его ужин, без остального он обошелся бы, как обойдётся без спиртного, хоть и страсть как хочется выпить, на самом деле. Но вместо виски на два пальца сегодня:       — Мне теперь ещё больше нравится твое имя.       Дэниель оглядывается вокруг. Это хорошо, что рядом с ними на два ряда никого. И все равно, ему мучительно неловко. Как будто этот сумрачный свет забегаловки направлен с мощностью софитов прямо на него. Он, смеясь, трогает кончиками пальцев свою переносицу.       — Стюарт, — бессильно говорит он. Качает головой. Остановись. — Да. Продолжай.       У Стюарта кружится голова. Откуда в тебе столько внутренней свободы, Стю — может, доисторический ужас способен разбить оковы смущения? Он подпирает подбородок рукой. Сигарета дымится на уровне глаз, окутывая Дэниеля сизым кружевом.       — Мне и мое имя нравится больше, когда ты произносишь его. Хочется… ещё.       Безымянный его палец цепляется за нижнюю губу. Приносят их ужин; к нему Стюарт приступает машинально, не чувствуя потребности в еде, и без того словно насыщенный до предела; нет, он голоден, просто голодом другого качества, такого, какой можно пробовать задавить, но не утолить едой.       — Я чувствую, — и эти слова словно даются Томпсону с болью, — будто ты надо мной властен больше, чем я сам когда-нибудь был.       Дэниель не чувствует своей власти. Он обращается к своей трапезе, и окаменевшее тело принимает свою пищу с небывалой неохотой. Вот бы сейчас… Вот бы сейчас просто напиться вдрызг! Он выдыхает. Быть может эту жажду можно утолить иначе? А зачем вообще пить, если уже пьян? Его бездонные глаза обратятся с немой просьбой к Стюарту.       — Роман на работе, — хмыкает он. — Кто бы мог подумать.       У них роман! Стюарт чувствует волной накатывающий ужасающе постыдный страх. Никто из них в действительности не знает, что делает. Но выдержка, выдержка Стюарта Томпсона — предмет зависти Дэниеля Кэмпбелла. Он улыбается, и выходит почти естественно.       Слишком стыдно признаться в собственном страхе — стыдно сказать, что пока ничуть не легче, а может, даже много тяжелей смотреть на мужчину, нависшего над тарелкой посредственной пищи, смотреть и всем естеством испытывать то, для чего совсем не предназначено вместилище духа и разума. Стюарт отодвинет от себя недоеденный бифштекс и закурит, жестом попросив долить ему кофе. Когда девушка в засаленной униформе отходит, он внимательно всматривается в своего напарника. Хороший коп. Хороший детектив. Мужчина.       — Это самый длинный день на моей памяти, — тихо хмыкнет Стюарт.       — И он еще не закончился, — отвечает банальной фразой Дэниель. Но ему за это даже не стыдно. Есть много и других вещей, которые прямо сейчас вгоняют его в краску. — Я скоро доем.       Детектив Томпсон кивает и вдруг усмехается.       — Неужели откажете себе в десерте к ужину, детектив? Куда-то торопитесь?       — Я сомневаюсь, что здесь будет десерт, который удовлетворит мои вкусы, Томпсон, — посмеется Дэниель. — Я бы рассказал, знаешь, шутку об этом. Про десерт. Но…       Он отмахивается ладонью, фыркая. Стюарт не отвечает. Продолжение глупой шутки слишком будоражит его измученное волнением сердце, чтобы он мог что-то сказать, и он молчит, по привычке стремясь сохранить лицо — надолго ли тебя хватит, приятель? Ключ с пластиковым брелоком кажется таким тяжелым — вот-вот и утянет руку, плечо и всего Стюарта куда-то к земле, а ему самому только и хочется то пуститься бегом, то застыть на месте вросшим в асфальт истуканом. Ничего этого не происходит. Рука Стюарта, выдержавшая такую ношу, почти даже не дрожит, поворачивая в замочной скважине ключ.       На прикроватных столиках лежат по томику Библии. Детектив быстро оглядывает комнату — как место преступления, только того, которое еще не совершили — и решительно опускает жалюзи. После, сверившись с часами, он поднимает глаза на молчавшего от самого дайнера Дэниеля.       — Наш рабочий день закончился.       Дэниель кивает и садится на кровать. Как дурак, не знающий куда девать руки, берет библию и перелистывает. И кладет обратно, переворачивая облезлым названием вниз. Как будто бы бог может за ними подсмотреть через эти буквы. Руки тяжело ложатся вниз, на постель. Воздух становится слишком плотным, и его обдает жаром так, что все тело запотевает до самой шеи. Он закрывает глаза.       — Просто… Иди сюда. Садись. Пожалуйста, — хрипло говорит он.       «Холодные парни обычно звери в постели,» — Стюарт не помнит, как звали того извращенца, чья оценка отчего-то впилась в его разум такой хваткой столько месяцев назад, но он помнит тесный подвал, режущий глаз свет, ласкающую слух темноту; Стюарту не нужно повторять дважды, он опускается на кровать — подперев рукою щеку обычно смотрят на женщин, а детектив полиции Нью-Йорка Стюарт Томпсон весь ужин пялился так на своего напарника, хорошенькая собралась тут компания, но не о том, не о том…       Его рука оказывается за спиною мужчины, другого мужчины.       Кожа на шее Дэниеля оказывается едва влажной и упоительно соленой, когда Стюарт приникает к ней полуоткрытым ртом.              Оказывается, что став отверженным, он готов стать самым низменным из них всех. Дэниель обнимает Стюарта в ответ, поджимая губы, боясь уж слишком звонко выдохнуть — сказать точнее, застонать. Вся кожа покрывается мурашками от желанных ласк. Он слабой рукой оттягивает галстук, ослабляя его. Точно. Они даже не удосужились снять верхней одежды. Он выпутывается из тяжелого пальто, пиджака, все это пусть заменят руки Стюарта. И ему не хватает сил сейчас на стыд. Нет, и от него меня спаси. Он падает в его объятия — и теперь это не сон. Он сам напоминает себе об этом:       — Это не сон, — поцелуй. — Как поверить? — поцелуй.       — Никак.       Предательски стремительно слабеют руки детектива: Стюарт двигается рывками, его тело — будто океан, которого он не видел уже много лет; силы покидают его с каждым выдохом и совсем немного возвращаются на вдохе. От обиды на обезумевшие от любви пальцы он старается сильнее стиснуть свои объятия, жаднее целует Дэниеля, как если бы того вот-вот должны были у него отнять. Я твой, я весь твой, шепчет все его естество, я и сам себе никогда так не принадлежал.       — Никак, — повторяет Стюарт, выдергивая рубашку Дэниеля из брюк, с благоговением касается влажной поясницы. Нет стыда, нет страха; нет или почти нет, а если только почти — то совсем скоро будет совсем все равно. Фантастически похуй.       — Никак, — повторяет он и запечатывает поцелуем. — Но если сон… мы оба в него вернулись.       Но это не будет схоже со сном — совсем иначе. И с животной страстью, и с неловкостью от удара зубами о зубы, и вовсе без слов, с неопытностью к Terra Incognita, и со знанием в плотской любви — Дэниель плавится между чужих ног, Дэниель хочет расплавить своими руками. Вот, свобода. И молчит учение Христово в черной обложке. А они могут так много-много раз. Да хоть до скончания жизни — быть вместе, хоть и наивно вообще о таком.       Им не тесно на одноместной кровати: двуспинному чудовищу больше места не нужно. Все сливается в бесконечный поток: один целует другого, оба целуют друг друга, кровь, лимфа, слюна, все внутрителесные жидкости бьются изнутри об тело. Дэниель глядит в потемневшие глаза — сам невидящими; Стюарт чужой рукой зажимает себе рот. Нет того, во что ему нужно верить, что развенчать, нет благости, которую мог бы он профанировать; нет скверны и нет святынь, есть лишь они, есть только четыре руки и четыре ноги, порядка шестидесяти зубов, половые органы, две пары ушей и глаз, изгибы тел и жадность, с которой они вминают себя в другого в вечном поиске: как ещё мне выразить, что я хочу тебя? Где коснуться тебя, чтобы слово — то самое, что на «л» — с той же силой вечности впечаталось в возлюбленное тепло плоти, как Е впечатывается в эм-це в квадрате?       Дэниель предлагает одну на двоих, закуривает и передает, гладит крепкое бедро в задумчивости — внутри бьется алчущая выпивки жажда, бьется собственное сердце, но все остальное затоплено Стюартом Томпсоном. Он целует его куда-то неловко и рассеянно в висок, и отодвигается немного, чтобы посмотреть как ему это? Он встретит взгляд Стюарта — Terra Incognita — тот, которым впервые глядят на человеческое существо из этой нервно-мускульно-костяной машины.       Стюарт долго втягивает в себя сигаретный дым. Воздух пыльной комнаты стремительно охлаждает влагу на их (его — и его возлюбленного) коже, но малейшее движение свое он расценил бы предательством.       — Это «сейчас» я бы номинировал в вечность, — проговорит Стюарт, словно во сне. Нет — по-настоящему наяву.       — Да.       Он едва кивает и перехватывает сигарету у Стюарта. Перехватывает поцелуй.       — Как же это все… Неправильно. Наверное, — говорит Дэниель, прикрыв ладонью лицо. — Но правильно, то… Что и как чувствую. Чувствую счастье. За это я… Я пытаюсь схватиться. И если ты счастлив — то ничего неправильного.       Это почти не обидно слышать — почти, потому что самую малость все-таки обидно, но не столько на Кэмпбелла, сколько за него, за себя, за них обоих. Какое-то время Стюарт молчит.       — Я не верю в бога, детектив. Но даже если бы мне сказали, что за это я точно буду гореть в точно существующем распроблядском аду, черта с два я бы изменил хоть что-то. Быть может, только взмолился бы раньше, чтоб ты поцеловал меня.       — Стремишься так, будто тебе там зарезервировано местечко не меньше чем генерала-полковника, Стюарт, — Дэниель усмехается и исполняет — пусть с опозданием — греховное пожелание. — Но быть нам там вместе. Ты, да и я — далеки от идеала. И еще. Нам придется убить Эндрю Баркома.       — А после предаваться чревоугодию, похоти, лести, сладострастию… — гормоны с неизвестными Стюарту названиями кружат эйфорический ураган в его мозгу. — Это ведь все смертные грехи?       Не дождавшись ответа, он забирает сигарету и целует Дэниеля снова. Утро наступит неумолимо, но до него ещё целая вечность.       Сладострастию и похоти Дэниель с рвением прилежного ученика отдается вновь, от губ спускаясь все ниже и ниже, желая услышать вновь сбивчивое от страсти дыхание этого мужчины. Он — не угроза и не соперник, не пугающий лингам, в лучах авторитета, брутальности и власти, который, что подобен отцу, и ниспровергает тебя в ничто… Нет, только сладок как виски, хорош, как ладно идущее к развязке дело, силен, как любой рыцарь Скорби, плох и грешен, как и любой из живущих смертный. Прекраснейший из мужчин. Дэниель тянет его руки к себе.       — И с этим… — выдыхает, хватая с силой его предплечье. — И после… Надо… Все же заснуть, д-да…       Руки Дэниеля танцуют по телу Стюарта, замедляя ход — они зовут его совершить немыслимое, куда более недопустимое, чем любой животно-похотливый их порыв: прикосновения Кэмпбелла приглашают его к нежности, лишенной от усталости страсти. Они говорят Стюарту: ты хорош, ты красив, ты мужчина, которого я хочу, ты мужчина, которого я люблю, и моя любовь не сделает тебя меньше, моя любовь не угроза тебе, она не унизит и не ослабит тебя, она не умеет.       Она тебя ––       затащит в мир снов. Это лишь для начала.       И Стюарт сдается без боя, надламывается без удара, от самого мягкого прикосновения складывается в десять раз — так, чтоб детектив подобрал его на своей теплой ладони и убрал в нагрудный карман. На скупой кровати в придорожном мотеле они обнимают друг друга, и впервые в своей нелепой какой-то жизни Стюарт Томпсон засыпает в руках возлюбленного. Дэниель гладит его по волосам.       Даже сон не в силах расцепить их объятия — или вытащить из них разум хотя бы Стюарта, и он чувствует теплое тело рядом с собою всю ночь, лишенную сновидений.       Утро дарит ему еще пару мгновений — тех, что удается схватить еще до того, как неосторожное движение пробудит Кэмпбелла, до того, как начнутся трогательные и совсем живые движения сонных тел, стремящихся сбросить липкую негу, до дурно пахнущего с ночи дыхания, до умильных полос от подушки на небритой щеке, шмыганий носом и поочередных походов в душ; до всего этого Стюарт успевает — не успев устыдиться себя — всмотреться в чужое лицо, всласть обвести взглядом каждую драгоценную сердцу черту.       Если такой, если он, он сам — любит тебя — не так уж ты и плох.       Утро успеет намотаться само на себя; нужно выпить кофе, унять изжогу, взъерошить (как если бы в ней кто-то спал) вторую кровать, а прическу — наоборот, пригладить; и уже шагнувшего в сторону двери Кэмпбелла Стюарт вдруг — судорожно почти — обхватывает объятиями со спины, вжимает в себя, прижимает руки к телу, щеку колет чужое пальто и щекочут ухо волосы, и Стюарт Томпсон едва удерживается от того, чтоб не упасть на колени перед его братом по Ордену Скорби. Что стало с закаленным и каменным сердцем твоим, которое так надежно защищали стальные латы? Ему хочется рухнуть в ноги Дэниелю и взмолиться — давай останемся здесь, давай сбежим, давай… или хотя бы поцелуй меня снова. Но здесь не Нью-Йорк: наваждение скоро проходит. Пусть и нехотя, но хватка Стюарта расслабляется.       — Кто первый на очереди сегодня? — спрашивает детектив Томпсон, позволив сначала паре глотков дрянного, но крепкого кофе окончательно расшевелить после сна рассудок.       — Мистер Фитцпатрик, — отзывается Дэниель, склонившийся над картой. — В обратную сторону и на юг.       Его рука треплет ручку чашки с богомерзким кофе — точно не сравнится с утренними поцелуями. И этот незнакомец — он поднимает на него взгляд — новый Стюарт Томпсон, неизвестный в своей нежности и страсти, единственное святое в этом месте. Дэниель нескромно ему улыбается.       — Эта ночь. Я о ней думаю. Тебе все понравилось? — нескромно говорит Дэниель уже в дороге и так же нескромно кладет ладонь на его колено — и все внутри рвется и танцует в рьяном восторге. Так-то! Это не какая-то там пьяная чечетка в вонючем подвале! Может, теперь ты, Дэниель Кэмпбелл, вообще не будешь нуждаться в бесконечных вливаниях алкоголя никогда — и хоть при одной мысли об этом начинает мутить, а горло возбужденно свербит, у него хватает сил отогнать эти мысли. Есть ради чего держать свой разум в остроте, и память в целости. А от колена сладкой судорогой по телу Стюарта расходится возбуждение, заставляющее встать дыбом темные волоски на изгибах рук, и совсем истомленно закатываются от удовольствия глаза; он кончиком пальца касается чужой руки — сначала несмело, украдкой, а потом, словно опомнившись, взаправду накрывает чужую руку, чтоб провести ею вверх по бедру. Кивает и — жаль, не успевает ответить вслух.        И тебе, Стюарт Томпсон, Стю, малыш, есть ради чего? Безмолвная вечность, текущая с края горизонта, с вышек сосен нагло врывается в разум Стюарта Томпсона, со всем жутким шипением, и мозговые волны (наверное они) дрожа, как от страха складываются в одно       Ты. Еще. Вернешься.       Со всем антибожественным и нечеловеческим сочувствием — и если будет день, когда тебе не захочется жить, лучше принеси свою душу сюда. Ко мне, на колени, на руки, на тысячи рук.       Оно говорит — если, но имеет в виду — когда. Их машина резко сворачивает на юг, задевая лишь по краю говорливую тьму. Дэниель уточняет — все ли хорошо со Стюартом, так резко побелевшим.       Неясная вязкость успела забраться внутрь; Стюарт чувствует, как она, невидимая, с хлюпаньем выскальзывает вверх по пищеводу и прочь сквозь приоткрытые губы. Он с силой хватается за шею, трет горло, оглядывается на утекающий вдаль гористый горизонт. Ерунда, сдавленно говорит Стюарт, разыгралось воображение, или вправду что-то… Нет-нет. Ерунда.       Совсем неожиданно, но мистер Фитцпатрик, пожилой мужчина, чье лицо почти утопает в тяжелых очках, и миссис Фитцпатрик оказывают детективам из Нью-Йорка дружелюбный прием. Дэниель потеряет счет многочисленным кружевам, покрывающим все свободные поверхности: телевизор, стулья, стол и подставки под пузатый чайник и цветастые кружки с ароматным чаем. По доброй традиции гостеприимства им достанется еще и по куску яблочного пирога, пусть новость, которую принесут они, и огорчит обоих Фитцпатриков.       — Это я… плету, — неожиданно признается мистер Фитцпатрик не без гордости. — Вязание — это чистая, природная математика. Как наверняка и ДНК.       Дэниель кивает и кладет на стол кружевной кружок кремового цвета. Конечно. Фракталы. Ряды. Множества. Фитцпатрики ведут себя так, словно ждали детективов из Нью-Йорка как минимум всю последнюю неделю — и тщательнейшим образом готовились к визиту. Возможно, вид молодых по сравнению с ними людьми напоминает им о собственной бездетности — ни на одной стене беглый взгляд Стюарта не выцепил ни одной фотографии с кем-нибудь, похожим на их отпрыска. Да, будь у них ребенок, мистеру Фитцпатрику было бы не до вязания. Наверняка их сын был бы каким-нибудь непутевым лоботрясом, и родители бесконечно бы переживали, что дитя оказалось нежелающим и неспособным пойти по их стопам. Сплошное разочарование для стареющих ученых. Так обычно и случается. Так что бесплодие для них — благо; впрочем, неясно еще, заслужили ли это строители фантастического кибер-будущего свою сытую старость в кремовых кружевах.       — Мы знали их обоих. Сначала мы познакомились с Патриком — вы о его компании наверняка наслышаны. Потом с Норманом. Он человек широкого кругозора. Его в частности интересовали конференции, на которых мы бывали в сороковых. Знаете, тогда и слова «кибернетика» никто не знал. Цвет нации — Нейман, Норберт Винер, мой хороший знакомый, господин Бейтсон. Там я познакомился и с моей женой. Мне уже тогда было пятьдесят, и я не верил, что в таком возрасте возможно найти любовь.       — Но в сущности — мальчишка, — качает головой миссис Фитцпатрик с ласковой улыбкой. И дальше продолжает чужой рассказ, будто бы разумы их соединены чем-то более глубоким, чем брачным союзом. — Этого молодого человека интересовали наши наработки — тогда была отчетливая вера в то, что можно создать некую квазинауку, что общество, мозг, биология, поведение аборигенов в Папуа Новой Гвинее, рыбьи кости — это все может соподчиниться логике и может вычислиться по неким общим формулам.        Да, будь у них ребенок, мистеру Фитцпатрику было бы не до вязания. Наверняка их сын был бы каким-нибудь непутевым лоботрясом, и родители бесконечно бы переживали, что дитя оказалось нежелающим и неспособным пойти по их стопам. Сплошное разочарование для стареющих ученых. Так обычно и случается. Так что бесплодие для них — благо, заключит Стюарт; впрочем, неясно еще, заслужили ли это строители фантастического кибер-будущего свою сытую старость в кремовых кружевах.       — Другими словами, вас интересовал контроль общества, — усмехается Дэниель. — Неудивительно, что это интересовало и покойного.       — Какие отношения вас связывали с мистером Качински? — подаст голос Стюарт, любезно давая пожилой паре возможность ни подтверждать, ни опровергать замечание детектива.       — Скорее дружеские. — говорит Фитцпатрик.       — Он приходил и задавал вопросы, кажется писал какую-то книгу, — отвечает Фитцпатрик.       — Очень приличный молодой человек.       — Он был коммунистом, — но не продолжает фразы, чтобы обозначить окончательно: «Слава богу, он коммунист», ну или «Какая жалость, что коммунист».       — Не надо, — Фитцпатрик спокойно взмахивает своей рукой, как бы говоря — здесь псы системы. Дэниель усмехается про себя и косится на Стюарта. Как будто бы не меньше чем ЦРУ.       — Мы знаем. Это одна из возможных причин. — Дэниель спокойно кивает. — Так что это немаловажная часть его биографии.       Фитцпатрики молча переглядываются. Стюарт не без удовольствия думает о том, насколько бы выпучились сейчас глаза у их шефа.       — Из всего, что мы слышали, складывается ощущение, что у Патрика и Нормана не было совершенно ничего общего. Вы бы так сказали?       — Кровь. Они же братья.       — Патрик хорошо о нем заботился. Можно сказать, спонсировал его изыскания.       — Патрик? — вскинет брови Дэниель. — Капиталист спонсирует антикапиталистические расследования?       — Вы же понимаете — в том, чтобы добиваться справедливости на рабочих местах, не меньше смысла для самого капитализма. Система построенная на бесчестии и преступлениях несомненно пойдет ко дну, если нет системы сдержек и противовесов.       — Вот как.       — Социальная справедливость неизбежна скорее при капитализме. При социализме она ведет только к тщедушному уравнению.       — Возьмите «женский» вопрос. Как долго еще можно расчитывать на скупых мужей, чтобы женщина могла позволить себе то, что она хочет?       — Мужчины, к примеру, слишком склонны к накопительству.       — И это столько рабочих рук, как и способных, разумных, самостоятельных покупательниц.       Дэниель недоверчиво фыркает, слабо представляя такой мир. Впрочем, он бы понравился миссис Голд, и, конечно, Мэделин Махони. Интересно, что бы они сказали про гомосексуалистов. Какова их покупательная способность?       — Коротко говоря — Патрик, человек смотрящий в будущее.       — И вы связаны с ним так же — этими же помыслами о будущем? — уточняет Дэниель.       — Не то, чтобы мы можем об этом конкретно распространяться. Мы его консультировали по вопросам компании — это несомненно связано с будущим в том числе.       — Транзисторы?..       — Компьютеры. Не успеете оглянуться, и благодаря им, в каждом доме, теперь будут вычислительные машины, по уму, быть может вскоре, не уступающие Нобелевским лауреатам всем вместе взятым.       Слушая эту чету интеллектуалов в летах, Стюарт не чувствует уверенности в том, что будущее, в которое смотрит Патрик — то место, в котором ему хотелось бы оказаться. Его не пугают машины, превосходящие его умом — или, может, пугают, но не слишком сильно; не пугают больше, кажется, сильные и умные женщины с правом голоса и возможностью завести счет в банке; но что-то из того, что произносят Фитцпатрики, режет слух. Связано ли это с тем, как явно в воображении Стюарта вырисовывается картинка, на которой Патрик Качински в строительном магазине покупает новехонький молоток, чтобы вбить наконец-то штуку-другую правильных идей, ведущих в будущее идей в слишком уж умную головешку своего брата?       — Что это за будущее такое, — роняет он, когда они с Дэниелем остаются в уединенной тишине машины. Отчего-то детективу Стюарту Томпсону думается, что узнай мистер и миссис Фитцпатрик о том, что и впрямь Патрик-пророк умерщвил стоявшего на пути прогресса братца, они бы вздохнули умудренно в своей сформированной с годами манере, поглядели друг на друга бы, сказали бы что-то вроде: «Ну что же,» — и вместе с убийцей продолжили бы по неведомым и непроницаемым для Стюарта электрическим соединениям двигаться дальше: в будущее, в котором каждому есть место.       — Либо прекраснейшее, либо ужаснейшее из всех, — отзывается Дэниель. Он говорит на вопросы детектива, что не задумывался о таком раньше.       Стюарт отворачивается к окну; его взгляд скользит по буро-серому полотну, в которое на скорости смазывается пейзаж. На этом дешевом киноэкране возникают смутные картинки: случайные кадры, запечатленные его памятью за это расследование. Красная угроза. Джентрификация и транзисторы, покупательская способность и поиски Истины (той, которая с большой буквы), Карл Маркс и что-то про эм-це в квадрате, абстрактные полота в офисе — или спальне, что хуже — не понять — убийцы, тащащего вяло сопротивляющееся американское общество в светлое будущее, кружевные салфетки и… что-то неприятно зудит, складываясь в общую картину; невольно шевелятся пальцы — это они вспоминают мягкость вихров на затылке детектива Кэмпбелла; чувство такое приятное, что Стюарт, размышляя, загибает пальцы только мысленно, чтоб не потерять его: политика — искусства — наука — и…       — Уже страшно вообразить, кто там по следующему адресу.       — Мисс Мортимер, — отзывается Дэниель. — Вряд ли имя нам о чем-то скажет.       — Мистер Пулковски — политика. Мистер Кац — искусство. Фитцпатрики — наука. Знаешь, — Стюарт достанет из пачки две сигареты разом — зубами! — прикурит их обе и одну вставит прямо в губы Кэмпбелла. — Готов поспорить, что мисс Мортимер — последняя, кого мы допросим по этому делу. Кроме, разве что, самого убийцы.       — Любовь, — тот он кивает благодарно, выдувая струйку дыма. — Быть не может. Это убитый так расчетливо подбирал людей? Или, ну. Просто случайность моего маршрута? Что-то тут мистики не меньше, чем с Эндрю Баркомом. Такое может быть?       — Ну почему сразу мистика, — Стюарт пожимает плечами. — Вполне тянет на заговор интеллектуальных элит. Представь — в действительности все пятеро с его братцем вместе — нет, шестеро, Фитцпатриков-то двое — по очереди подходили к Качински и били его молотком. Интересно, кого бы в такой ситуации признали самым виновным. Того, чей удар его добил? Или того, кто бил первым.       — Все? Ты думаешь, все они могут быть ответственны? У убитого совсем не было друзей? Все они были против?       — Была его девушка. Я допрашивал ее без тебя. Но она молода. Не знала. Не понимала. Не могла им противостоять. А может — может она и вовсе дочь Фитцпатриков.       — Ха. Стюарт. Ты горазд придумывать всякое, — но в голосе Дэниеля теперь нет иронии или наставнического тона. — Заговор интеллектуальных элит. Мы только оправились от агентов. Скажи, ты что-то такое видел в своем гольф-клубе?       Он представляет Дэниеля в классическом наряде для гольфа. Эта мысль достаточно развлекает его, чтобы ответить не сразу; Стюарт откидывает голову назад и вбок, разглядывая Дэниеля Кэмпбелла искоса. Да; сшитые по фигуре брюки, рубашка под шерстяной жилеткой. Широкие, размашистые движения. Капля пота на виске. Стюарт трет переносицу.       — Мм… Что? А. Заговоры, ты имеешь в виду? — он пожимает плечами. — Там столько судей и адвокатов и прокуроров, а еще прокуроров и адвокатов, ставших судьями, и настолько до чертиков денег, что… можно считать, что да, пожалуй.       — Так. Но что мог иметь против убитого Пулковски? — Дэниель широко улыбается, думая о том, что когда-то он считал, что разговоры со Стюартом, ничто по сравнению с разговорами с Робертом. Но да простит его покойник… Он улыбается и тому, что может так улыбаться, без навязчивой паранойи. И спроси меня — почему? Почему вы так улыбаетесь, детектив?.. Потому что я люблю тебя. Причина очень важная.       — Он сам как будто бы революционер. Или мистер Кац? Или же на самом деле этих бездельников абстракционистов спонсирует ЦРУ?       — Точно так! — Стюарт вторит ему улыбкой. И будто мысли читает: — Ну, что ты так улыбаешься? Смеешься тому, какой хреновый твой напарник детектив, Дэниель?       — Раньше я так боялся, что ты можешь прочитать мои мысли, Стюарт. То еще мучение. Так ты можешь?       — Понятия не имею. Наверное. Как случайное радио. Бывало.       — Только случайно, получается?       — Да. Я однажды услышал Клиффа Ричардса, как из ниоткуда… а потом ты его запел.       — Что ж. Это обнадеживает. Такая способность — все же довольно пугающая.       Дэниель съезжает к обочине — вдали от домов и армий розовых уродов. Только темные, пустые поля.       — Позволь ответить на вопрос. — он вновь улыбается и подтягивает к себе Стюарта за ворот пальто, со жгучей жаждой целуя.       — Поэтому.       — Придется повторить. Я ничего не понял.       Стюарт цепляется за его плечи — тянет обратно к себе. Придется остановиться, когда он не без усилия поймет, что скоро все переступит границу допустимого — но есть ли еще хоть какие-то подобные границы?       — Нет, все еще не…       — Стюарт… — его так постыдно тянет, как мальчишку. Но вот — он — в твоих руках, не денется никуда. Ни к чему так откровенно и безрассудно забывать приличия именно сейчас.       — Мы можем договорить об этом прямо сегодня. Ночью, — Дэниель крепко целует его и кивает.       Они выезжают на дорогу вновь. Можем договорить в свободное от работы время. Стюарт улыбается и прикрывает губы рукой, будто от холодного осеннего света пряча остатки чужих поцелуев — это мое, только для меня; спрятать под подушку, как в детстве, и смотреть через щелку в ладонях, чтоб не потускнело, не поблекло, не потерялось, чтобы не засмотреть до дыр. Мы об этом еще договорим, и разговор этот будет долгим; а Дэниель возвышается над всем этим миром, над рулем машины, над абстракционизмом, кружевными салфетками и пластиком, и Стюарт так смотрит, будто профиль этот на сетчатке хочет оставить дагерротипом, и если бы задумался о том, что делает, сам не узнал бы себя, и как же тогда хорошо, что думать ему совсем об этом не хочется.