Тот, кого я не любил

Лекционный зал университета гудел от возбужденных голосов. Последний день перед летними каникулами всегда был особенным. Для третьекурсников это было последнее испытание перед свободой — лекция, завершающая семестр. Для десятков абитуриентов, заполнивших ряды с блокнотами наготове, это был «день открытых дверей», возможность увидеть живую легенду факультета — Чон Юнхо. Высокий, в строгом костюме, с очками в тонкой оправе, он вошел в зал ровно с началом занятия, вызвав среди будущих студентов шепот и удивление. — Добрый день, — Юнхо поправил очки, и стекла на мгновение блеснули, скрыв его взгляд. — Вижу много новых лиц. Будущие коллеги? Абитуриенты синхронно закивали, затаив дыхание. Юнхо едва заметно усмехнулся — уголок губ дернулся вверх и тут же разгладился. — Что ж. Мои студенты знают, что я не фанат сухой теории. Вместо того чтобы записывать определения «аддиктивного поведения», мы проведём психологическое вскрытие. Тишина в зале стала абсолютной. Но стоило Чону достать из сумки книгу в красном переплете, как бывалые студенты оживились — они понимали, что именно сейчас предстоит новичкам. — Я буду читать вам отрывки, — он поднял книгу на уровень лица, давая студентам рассмотреть издание. — А вы — задавать вопросы. Любые. Ваша задача — понять, что чувствовал и о чем на самом деле писал автор. Третьекурсников попрошу воздержаться от подсказок. Юнхо опустил взгляд на первую белоснежную страницу. Его бархатный голос зазвучал глубже, чем обычно: — «Я летел по коридору, не видя ничего, кроме дверной ручки аудитории. Но чья-то рука перехватила моё запястье. Это был Минги. Сон Минги — парень с третьего курса, чьё имя шепотом передавали друг другу все девчонки в университете. — Куда ты бежишь? — его голос был хриплым, прокуренным и невыносимо живым. Я должен был вырваться. Должен был сказать, что у меня пропуски. Но когда его пальцы сжали мою ладонь, мир вокруг просто выцвел. Остались только его белые волосы, запах ментоловых сигарет от куртки и этот электрический разряд, прошивший меня насквозь. Он потянул меня за собой к пожарному выходу, и я пошёл — не оборачиваясь, забыв про лекцию, про будущее, про самого себя…» Юнхо замолчал. Он медленно закрыл книгу, оставив указательный палец между страницами, и поднял голову. — Ваше первое впечатление? — спросил он, обводя взглядом замершую аудиторию. — Кто этот человек в тексте? С заднего ряда поднялась рука. Молодой парень-абитуриент выпалил с горящими глазами: — Автор описывает его как человека, который разделил жизнь на «до» и «после»! Юнхо перевел взгляд на студента. В его глазах не было ни капли тех чувств, что только что звучали в цитате. Там царила лишь холодная, аналитическая пустота. — Возможно, — профессор перевернул страницу. — Но не спешите с выводами. Юнхо выдержал паузу, позволяя шуму обсуждений утихнуть, и вновь заговорил. — «Мы взлетели по железной лестнице, и холодный воздух крыши ударил в лицо. Минги сел на край, свесив одну ногу, и закурил. Я стоял позади, тяжело дыша, и чувствовал, как ладонь, которую он только что сжимал, до сих пор горит. — Зачем? — выдохнул я, глядя в его широкую спину. Он лишь отклонился назад, опираясь руками на холодный бетон, и задрал голову. Губы, сжимавшие фильтр, мгновенно растянулись в улыбке, а взгляд был направлен прямо на меня. — Мне так захотелось, — он подмигнул и перехватил сигарету пальцами, выдохнув дым. — И вообще, что за вопрос? У тебя появилась прекрасная возможность прогулять философию — самый нудный предмет первого курса. Или ты прикидываешься прилежным студентом? Минги свесил с края вторую ногу, а затем взглядом указал на место около себя, приглашая сесть рядом. Я сел. Он протянул мне сигарету — ту самую, с ментоловым фильтром. Я никогда не курил. Но в тот момент, если бы он предложил мне прыгнуть вслед за этим пеплом, я бы, наверное, просто спросил: «С какой ноги?»». Юнхо поднял взгляд, приглашая присутствующих продолжить обсуждение. Первой отозвалась девушка из первого ряда: — Это же идеальное начало классической истории любви, правда? Герой-бунтарь спасает застенчивого отличника. Юнхо едва заметно усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — «Спасает»? — переспросил он. — Вы уверены, что это было спасение, а не банальное нарушение чужих границ ради собственной забавы? Кто-то еще видит в этом «романтику»? Или вы чувствуете здесь что-то другое? С задних рядов послышался скептичный смешок. Студент-третьекурсник, который уже не первый год слушал лекции Юнхо, лениво поднял руку, не дожидаясь разрешения: — Профессор, при всём уважении к абитуриентам, это не спасение. Минги просто было скучно одному на этой крыше, и он выбрал самого «правильного» парня в коридоре, чтобы потешить своё эго. Ему нужен был свидетель его крутости, а не партнёр. Юнхо кивнул, и этот жест был похож на поощрение. — Интересное наблюдение, Пак. Давайте проверим это предположение следующим отрывком. Профессор перевернул сразу несколько страниц, будто на память зная расположение и очередность нужных строк. — «С ним всё становилось проще. Сложные термины, давление родителей, страх перед будущим — всё это отходило на задний план, стоило ему только подмигнуть мне. Я стал дышать в унисон с его смехом, ловя каждое движение губ, каждую искру в глазах. Мне казалось: пока он рядом и улыбается, со мной не может случиться ничего плохого». Юнхо перевернул страницу, попутно бросая взгляд на наручные часы и едва заметно сводя брови к переносице. Время лекции неумолимо таяло, а вместе с ним — и его терпение. Слишком много лишних слов, слишком много ненужных надежд в глазах этих детей. Методично и точно Юнхо листал книгу, пропуская целые главы описаний прогулок, общих обедов и пустых разговоров. Его пальцы безошибочно находили нужные абзацы, выхватывая только суть: — «В ту среду он не пришёл на крышу. Я нашёл его в общежитии. В комнате царил хаос: разбросанные вещи, немытая посуда, тяжелый воздух. Минги лежал на кровати, уставившись в потолок. Он даже не повернул головы, когда я вошёл. — Эй, вставай, — я попытался звучать бодро, но внутри уже закипала глухая злоба. — Мы же договорились пойти в кино. Там премьера, Минги. — Я не могу, — его голос был глухим. — У меня нет сил даже на то, чтобы почистить зубы. Уходи. Я замер посреди комнаты. В груди болезненно кольнуло, но это не было сочувствие. Это было… бешенство. Настоящее, концентрированное раздражение. Я смотрел на него — бледного, со спутанными волосами, утратившего всякий блеск — и чувствовал себя обманутым. Словно я купил билет на грандиозное шоу, а актер прямо посреди сцены просто сел на пол и отказался играть». — «Это тянулось полгода. Полгода бесконечных эмоциональных качелей, которые выматывали меня до основания. У Минги случались резкие перепады настроения, и каждый из них, как в зеркале, отражался на мне. Когда он падал в бездну, я неизменно падал следом. Я не пытался помочь ему в прямом смысле слова. Я не искал врачей, не изучал природу его биохимии. Нет. Я, как одержимый, пытался выдавить из него хотя бы каплю прежних эмоций. Я тормошил его, требовал улыбки, заставлял смеяться через силу, но всё было тщетно. И в эти моменты я чувствовал себя максимально беспомощным. Но не по отношению к нему, а по отношению к самому себе. Я злился, потому что больше не мог получить от него то, чего хотел. А потом наступил тот самый день. Ни записки, ни последнего звонка. Он просто ушёл. Тихо и беззвучно». — «Я стоял в его пустой комнате, смотрел на заправленную кровать и не чувствовал скорби. Мои глаза были сухими, а единственная мысль, бившаяся в голове, была до тошноты эгоистичной: "Обо мне ты не подумал, да?" В тот момент я его возненавидел. По-настоящему. Всей душой. Я ненавидел его за то, что он лишил меня того Юнхо, которым я был рядом с ним». Абитуриенты начали испуганно переглядываться. Кто-то выронил ручку, и звук удара о пол прозвучал в тишине как костяной хруст. По рядам пополз шепот: «Он читал о себе?», «Боже, это что, исповедь?..». Девушка в первом ряду — та самая, что сияла от романтического восторга, — теперь сжалась в комок. Она смотрела на профессора широко открытыми глазами, в которых читалось непонимание. Её губы дрогнули, и она произнесла едва слышно, словно обращаясь к призраку того самого Минги: — Я всё равно не пойму… Как можно ненавидеть того, кого любил? Юнхо услышал этот шепот. Он медленно снял очки и положил их на закрытую книгу. Без стекол его взгляд на мгновение показался беззащитным, но в следующую секунду аудитория поняла: это не уязвимость. Это была пугающая, абсолютная прямота. — Любил? — повторил он слово абитуриентки, словно пробуя на вкус нечто давно испорченное. — Вы всё ещё используете это слово, хотя я только что разложил перед вами суть моей болезни. Он отошёл от кафедры и сел на край стола, прямо перед аудиторией. Теперь между ними не было преград — только воздух, пропитанный шоком. — Вы спрашиваете, как можно ненавидеть того, кого любишь. Ответ прост до безобразия: я никогда не любил Минги. По залу пронёсся шёпот, похожий на шелест сухой травы. Студенты переглядывались. Кто-то возмущенно выдохнул: — Но вы же только что читали о том, что Минги был вашим зеркалом! Вы сами это написали! — Да, я это написал, — Юнхо кивнул, сохраняя ледяное спокойствие. — И я не солгал ни в одном слове. Но посмотрите на факты. Когда Минги был «солнцем», когда он дарил мне лёгкость — я боготворил его. Но как только ситуация стала требовать отдачи, как только он перестал быть источником моего кайфа и стал живым, страдающим человеком... он стал мне противен. Он сделал паузу, всматриваясь в лица молодых ребят. — Моя «первая любовь», о которой вы так мечтаете, была обыкновенным эгоизмом. Минги был лишь красивым сосудом. Мне было плевать, что внутри этого сосуда — пустота, боль или крик о помощи. Мне было важно только то, что он блестит и радует глаз. Юнхо встал и подошел к окну, глядя на залитый светом пустой двор университета. — Те бабочки, о которых пишут в дешевых романах... Знаете, что это на самом деле? Это тревога. Гормональный шторм. Реакция вашего организма на раздражитель. Я любил не Минги. Я любил этих чертовых бабочек в своем животе. Я любил то, каким я сам себе казался рядом с ним — ярким, нужным, особенным. Он резко обернулся к залу. — Минги покончил с собой, и знаете, какой была моя первая мысль? Не «как ему было больно». Моя мысль была: «Как он мог так поступить со мной?». Он забрал мой наркотик и ушел, не оставив адреса дилера. За это я его и ненавижу. За то, что он оказался просто человеком, а не моей вечной батарейкой. Юнхо взял тетрадь с кафедры и направился к выходу. У самой двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Первая любовь — это почти всегда любовь к самому себе, отраженному в чужих глазах. Когда поймете это — считайте, что первый курс психологии вы закончили досрочно. Хорошего лета. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком. В аудитории №402 осталась лишь тишина и солнечная пыль, медленно оседающая на пустые блокноты студентов.