Смеётся и злорадствует любовь

Дни перед короткой программой тянулись странно. В восприятии Петра, по крайней мере. Вроде часы тикали размеренно, медленно даже, но стоило моргнуть, и прожитый день оказывался за спиной. Хотя не то чтобы Петра это волновало. Все дни перед прокатом он отдал тренировкам, засыпал и просыпался под новый саундтрек к Парфюмеру, неустанно держал в голове всю новую программу, настраиваясь на абсолютное понимание музыки и стратегии катания. И вот, сегодня последний день. Завтра короткая. Петя глубоко вздохнул, пытаясь унять трепещущее восторгом сердце. План на вечер: переодеться, доехать до деревни с катка и покушать. И поспать. Петя, оставшись на катке последним и будучи уверенным в том, что в раздевалку никто не заглянет, без задней мысли стянул с тела мокрую футболку. Щёлкнул замок. Петя замер. — Да где я мог... Оу... Я... — глаза у Ники Эгадзе комично расширяются, рот приоткрывается, и Петя буквально спиной чувствует, как в его голове вертятся шестерёнки, складывая кусочки паззла в единую картину. Времени размышлять нет, и Петя срывается с места, подскакивая к омеге и втягивая его, застывшего от шока, в раздевалку, захлопывая дверь. Ника как-то безвольно и отчаянно смотрит на его живот, его руки и губы начинают дрожать, а на глаза наворачиваются слёзы. Петя едва не шипит от отчаяния, не зная что делать. Он знаком с Никой, и тот, вроде как, хороший парень, но доверять ему... Страшно, до боли страшно. Они ведь соперники, и Ника может не упустить своего шанса устранить его. Петя не знает, что говорить, страх топит его, разгоняя пульс до бешеной скорости. К сожалению или к счастью, Ника заговаривает первым: — Это, — он почти захлёбывается необъяснимыми слезами, не в силах сформулировать предложение нормально, — ты... Ты б... В.. положении?.. Ты в положении?! И приехал на Олимпиаду?! Прыгать?! Нику кроет истерика уже кардинально, и, если честно, Петя не понимает причины его слёз и нервов. В конце концов, это Пете тут надо истерить. Это он тут в положении, и при этом на Олимпиаде, представляет один из самых травмоопасных видов спорта. Но именно Нику натурально трясёт, и Пётр не знает, что ему делать. Мозг отчаянно перебирает всю информацию о грузине, которую Петя мог знать или слышать, но не находит ничего, что могло бы помочь понять причину столь странного поведения. Ника успокаиваться не спешит, его уже колотит, и Петя не придумывает ничего лучше, чем просто обнять Эгадзе и прижать лицом к плечу. Ника всего на пять сантиметров ниже, и его легко обнимать и прижимать к себе. Петя начинает мягко покачиваться, баюкая другого омегу в своих руках, нашёптывая всякие глупости. Мозг почему-то коротит, то-ли от нервов, то-ли от усталости, а, может, и от всего вместе. Проходит не меньше пятнадцати минут, прежче чем Ника может нормально вздохнуть и поднять глаза на Гуменника. Петя смотрит со смесью жалости и подозрения в ответ, и Эгадзе стыдливо отводит взгляд, равно всхлипывая. Истерика сошла на нет, но его всё ещё потряхивает. — Как ты? — осторожно спрашивает Пётр, не отпуская чужие острые плечи. — Более менее, — наконец отвечает Ника, но разжимать пальцы, намертво сомкнувшиеся на боках Гуменника, не спешит. — Почему... Эм... — Петя запнулся. Было как-то неудобно спрашивать подобное. Петру казалось, что за этим срывом Ники стояла причина, и причина такая большая и неприглядная, что её прятали так усердно, как могли, — что случилось? Он выбрал нейтральный, даже слишком неопределённый вопрос, но Ника всё равно дёрнулся в его хватке и поджал губы в болезненном жесте. — Как тебе в голову пришло? — проигнорировав его слова, хрипло выдохнул Эгадзе, — Это же опасно! И для тебя, и... И... И для ребёнка! — Я знаю, — Петя кивнул, возвращая себе прежнюю невозмутимость, — и, поверь мне, если бы это влияло на меня слишком сильно, меня бы здесь не было. Но я переношу первый триместр почти бессимптомно, что удивительно, и в теле почти ничего не меняется. Я регулярно наблюдаюсь у врача, и ничего страшного со мной не происходит. С ребёнком тоже, слишком маленький срок. — Сколько? — Шесть недель почти, — Петя начинает мягко поглаживать руки Ники круговыми движениями, расслабляя сведённые мышцы и отцепляя омегу от себя, — единственная опасность — падения, но их действительно легко избежать при желании. Пётр улыбается устало, но ободряюще, и подводит Нику к скамейкам, усаживая. — Я переоденусь, и мы поговорим, ладно? Эгадзе кивает китайским болванчиком, утыкаясь пустым взглядом в пол. Петя вздыхает, который раз уже за последние полчаса, и сбегает в душ, прихватив полотенце. Когда он выходит обратно в раздевалку, глаза Ники, всё ещё красные, но уже без слёз, прикипают к едва ли слегка выпирающему Петиному животу, теперь не скрытому широким фиксирующим поясом. Пояс этот Петя носит исключительно из соображений сохранения плоской фигуры сбоку. Конечно, Петя с ним выглядел несколько более широким в талии, чем обычно, и это не прошло мимо внимательного взгляда Вероники Дайнеко, но Гуменник сладкими речами заверил тренера, что ему просто холодно, из-за чего он носит дополнительную майку под футболкой. Вероника почему-то повелась. Но сейчас не об этом. Ника следил за каждым шагом русского, не отводя глаза ни на мгновение, только когда Петя уже собирался надеть чистую футболку, всё же резко отвёл взгляд. Петя вздохнул. Как же сложно. — Если ты хочешь что-то спросить, просто скажи, — возвращая футболку на скамейку и поворачиваясь к Нике лицом, произносит Гуменник. Его обострённый нюх улавливает горькие нотки сожаления и печали в едва различимом запахе Эгадзе — хорошие блокаторы у него, где только достал. Хотя штаб Тутберидзе всегда славился высококвалифицированными врачами и лучшими медикаментами. Наверняка наладили заграничные поставки. Ника поворачивается к нему лицом снова, и опять залипает на его живот. Петя снисходительно шагает ближе. — Можно потрогать? — вырывается у грузина, и в его голосе столько благоговения и затаённого страха, что у Пети на мгновение перехватывает дыхание. Пётр только осторожно кивает, ещё на шаг приближаясь к омеге, теперь стоя почти вплотную к нему. Лицо Ники оказывается как раз на уровне живота Пети, и последний видит, как зрачки Эгадзе расширяются. Ника подносит дрожащие пальцы к коже болезненно медленно, долго не решается коснуться, и Петя не торопит. Почему-то кажется, что если сейчас Нику спугнуть, он никогда в жизни от этого не оправится. Наконец омега перебарывает что-то внутри себя и кладёт ладони на чужой тёплый живот. Литые мышцы непроизвольно поджимаются от неожиданной щекотки, и тут же доверительно расслабляются вновь. На глаза Ники снова наворачиваются слёзы, когда он осторожно поглаживает пальцами тонкую кожу с россыпью мелких родинок, и парень обессиленно прижимается лбом к мягкому, чуть выпирающему животику. Петя пребывает в лёгкой растерянности, и, не зная, что ему делать, кладёт руку на чужие пушистые волосы, осторожно поглаживая, стараясь успокоить новообретённого... Друга? Вероятнее всего, придётся с Никой сблизиться, чтобы убедиться, что тот не натворит глупостей. По крайней мере до конца Олимпиады. В таком странном положении они проводят преступно много времени, и Пётр боится, во-первых, что их просто закроют на ледовой арене, а во-вторых, что они не доедут до деревни. Можно конечно, вызвать такси, но Петя мысленно стонет от одной мысли о том, чтобы разговаривать с незнакомым таксистом, объяснять, куда им нужно, так ещё и, возможно, поддерживать разговор, если человек попадётся бестактным. Ника же словно выпал из реальности. Он так и не отстранился, всё ещё прижимаясь щекой к Петиному боку и поглаживая руками нежную кожу. Взгляд его был отсутствующим. — Прости, — в какой-то момент разрезал тишину голос Эгадзе. — Что? — Петя почти вздрогнул от неожиданности, не ожидая от Ники признаков жизни в ближайшие ещё пару минут как минимум, — За что? — За срыв, — Ника последний раз оглаживает мягкую выпуклость и отстраняется, поднимая полный боли взгляд на Петю, — два с половиной года назад. Тренировка. Неудачная, с падениями. Стало плохо. Думал, отравился, скорую не вызывал. Через несколько часов только осознал, что мне слишком хреново, а маточное кровотечение — нечто аномальное. В итоге удаление обоих яичников из-за их разрыва. А причина — невыявленный вовремя поликистоз. Петя зажимает руками рот и тяжело опускается на лавку рядом с Никой. Он не знает, что ответить на это внезапное откровение, в голове ни единой мысли, кроме сжирающего сердце ужаса от осознания... Да всего, в целом. И истерика омеги оказывается оправдана. — Это... Уже прошло, — Ника качает головой, и в жесте поддержки кладёт руку на колено Петру, — просто испугался в моменте, когда увидел тебя. Никому не пожелаю пережить... Подобное. Да, у тебя ситуация другая, но всё равно. При беременности получить подобную травму тоже на "раз" плюнуть, да и что... похуже тоже. — Знаю, — сипит Петя, наконец отнимая руки от губ, — я... С-сочувствую... — Спасибо, — Ника на пару минут прячет лицо в ладонях, несколько раз глубоко вдыхая, — прости за это. — Опять? — Петя горько усмехается и тянется рукой к сумке, вытаскивая запечатанную бутылку воды, — За что теперь? — За сбитый настрой, — искренне отвечает Эгадзе, открыто смотря на Петра, — завтра короткая, а тут я... — Нормально, — отмахивается Петя, вставая и таки натягивая футболку, — соберусь. Тебе нужно было выговориться, я думаю. Только, ты же понимаешь, что никто не должен знать об этом... Эээ... Обстоятельстве? Ника серьезно кивает. После они без слов собираются: Петя складывает вещи в сумку, а Ника таки находит оставленные в раздевалке чехлы от коньков. Также молча выходят с арены. Ника непроизвольно жмётся к Петру ближе, всем существом тянется. Трансфер они, естественно, упустили, и Ника вызывает такси. Петя рад, что Эгадзе взял на себя всю ответственность за разговоры с водителем, и позволяет себе немного подремать на заднем сидении, чувствуя ногой исходящее от бедра Ники тепло. Почему-то с грузином было очень спокойно. Вероятно, из-за внезапно разделённых тайны и боли. *** Ника будит его, осторожно тряся за плечо, и Петя продирает глаза. Видимо, он всё-таки провалился в сон глубже, чем планировал. Гуменник вяло благодарит таксиста за его работу, бета безразлично кивает и уезжает. Петя уже разворачивается в сторону своего крыла отеля, как его ловят за рукав куртки. Петя оборачивается. — Можно, — Ника теряется слегка под пристальным взглядом, и Петя мягко улыбается, — тебя проводить? Подобная забота приятна, а в том, что это именно забота, Петя не сомневается: он чувствует это по запаху омеги. Эгадзе решил взять его под крыло, раз уж он свободная омега в положении без альфы под боком. Это было мило, и Петя даже тихо смеётся и позволяет Нике пристроиться рядом. Они тихо переговариваются ни о чём, пока проходят в фойе и после поднимаются на нужный этаж на лифте. Уже у номера Петя тормозит и тщательно взвешивает в уме все расклады. Ника уже собирается прощаться, но Пётр его опережает: — Хочешь остаться? Глаза у Эгадзе округляются, и рот приоткрывается от шока. Петя не даёт ему осознать: — Всё равно не уснёшь сам, да и я буду лежать втыкать в потолок. А так может хоть выспимся. — Я... — Ника задыхается, у него снова блестят глаза, но Петя не понимает, от слёз или просто от чувств, — если, если можно! Я живу один, искать меня не будут... Спасибо! Спасибо большое! Я только за вещами схожу! Петя кивает, и Ника почти убегает. Гуменник усмехается и заходит в номер, запирая дверь. У него есть некоторое время, чтобы привести себя и вещи в порядок. Первым делом он занимается коньками, развязывая их и ставя на просушку, любовно протирая лезвия и убирая их в чехлы. Потом он отправляет грязную одежду в стирку, расстилает постель и открывает окно. Прохладный воздух щекочет щёки, и Петя вспоминает, что нужно снять блокатор запаха. Он надеется, что его запах, сейчас более густой и вязкий, чем раньше, не будет нервировать Нику и они сойдутся. Ника пах чем-то, смутно похожим на зефир или пастилу, так что Петя рассчитывал, что его пряничный запах не будет конфликтовать с чужим. Использованный пластырь отправляется в урну, и по номеру разливается сладкий аромат. Петя слегка улыбается и умывает лицо. Когда он выходит из ванны уже в пижаме и тапочках, тишину комнаты разрывает осторожный стук. Ника, видимо, боится, что Пётр передумал и сейчас не пустит его. — Проходи, — Петя запирает дверь после того, как Ника заходит. — Пряник? — Ника вскидывает брови, почему-то удивлённый. — Почему нет, — Пётр пожимает плечами и проходит вглубь номера, жестом приглашая Эгадзе следовать за ним. — Не знаю. Не ожидал просто, — Ника осматривается, — можно личный вопрос? — Задать можно, — усмехается Пётр, забираясь на кровать с ногами, — но я не обещаю ответить на него. — Я понимаю. Почему ты так легко доверился мне? Мы соперники. — Ты веришь в это сам, Ника? — Петя улыбнулся. Это не тот вопрос, который он ждал, но так даже лучше, — Я не соперник тебе как минимум из-за того, что на пьедестал меня не пустят, даже если я, не знаю, прыгну семь четверных с акселем включительно и ещё и сальто это приправлю. А доверился, потому что запах не врёт. — Ты чувствуешь запах? Но как? — Ника присел рядом на кровать, поставив сумку на пол. — Обострённое обоняние, — Гуменник пожал плечами, — с детства такой. Редко бывает, чтоб я запаха не чувствовал, это у человека вообще пахучей железы не должно быть. — Круть... Хотя, стоило догадаться, что ты особенный, уже по тому, что ты беременный, и всё равно крутишь пятиквадку. Петя рассмеялся. Ну, тут Ника прав, пятиквадку он крутит даже в таком положении, это да. — У меня в целом очень хорошее тело, — поделился Петя. Почему-то очень хотелось обсудить это с кем-то. Братья все альфы, как и мама, отец — бета. На катке друзей омег у него не было, да и как-то в целом общение со своим полом у него не заладилось с самого детства, — как для омеги, так врачи говорят, и вовсе идеальное. Ну, за исключением роста, тут я норму перерос, конечно. Ну и, возможно, моё хорошее здоровье связано ещё с тем, что я не пью подавители. — Ты не пьёшь... Чего? Как так? — Ника в который раз уже за этот вечер впал в шок. Чтобы омега в современном мире не пил подавители — нонсенс. — Не пью, — Петя усмехается, — у меня течки всего по два-три дня, цикл идеальный, да и не особо они болезненные. Просто провожу эти дни дома, и всё хорошо. А с запахом справляются блокаторы. Я в семье единственный омега, с моим здоровьем носились с самого детства, родители просто не позволили меня, как они выразились, "травить". Но я другого никогда не знал, так что мне нормально. — Круть, — Эгадзе поник, — а мой... Диагноз был следствием действия подавителей. Побочные эффекты, видите ли. Процент развития поликистоза при них был мизерный, и на него все забили. "Врачебная небрежность" они это назвали или как-то так, не помню уже. В общем, мне эти подавители перестали подходить, а вовремя этого не выявили, и дальше пошло-поехало. Да и течки, пока они ещё были, были адом. Поэтому я на таблетках так плотно сидел, собственно говоря. Каждый раз отказываться от них было сущим кошмаром, я выпадал из тренировочного процесса на несколько недель, а иногда и месяцев. Обычно псу под хвост шло лето, которое мне давали, чтобы "восстановить омежье здоровье". Брехня, было только хуже, по моим ощущениям. Я не знаю, что я буду делать, когда больше не смогу кататься. Стараюсь не думать об этом, но, раз у нас вечер откровений, хах... Прости, что вываливаю всё это на тебя. Как мы вообще к этому пришли?.. — Хороший вопрос, — тихо произнёс Петя, терпеливо дождавшись конца монолога Эгадзе, — и не извиняйся, мне, почему-то, даже легче сейчас, чем было вчера. Возможно, мне не хватало... М, друга-омеги. Именно чтобы можно было поговорить о нас, не ожидая в ответ, ээ... чего-то, будь то жалость или, не знаю, какие-то действия. А про карьеру... Почему вообще такой вопрос? Если не хочешь отвечать, не нужно, но просто... Я не очень... Понимаю. Прости. — Всё в порядке, — Ника ненадолго замолчал, подбирая слова, — я был... Да и сейчас, хах... Влюблён. Когда младше был, мечтал о семейной жизни после льда. А сейчас... Кому нужен вечно больной, так ещё и бракованный омега? Про "больной" даже не преувеличение, я пью витамины и гормоны горстями, потому что после овариоэктомии тело сильно сдаёт. Ещё сезон максимум, при самом лучшем раскладе, и путь на лёд мне будет закрыт. Альфам я такой не нужен, идти тренером работать — вообще не моё, а учиться... У меня просто сил не хватит. Учиться, именно чтоб так, с подготовкой, зубрёжкой, я не умею, я брошу. Я всегда думал, ну, что буду кататься, пока могу, в удовольствие — и я действительно катался в удовольствие — а потом выйду замуж, буду воспитывать детей, может, даже поставлю их на коньки, если они захотят... А сейчас я просто жду того момента, когда мои ноги больше не выдержат постоянной нагрузки. Некоторое время они сидели в тишине. Петя не знал, что сказать, а Ника и не ждал ничего. Он выговорился, и ему было этого достаточно, ему стало легче. — Я не буду разубеждать тебя, в конце концов у тебя есть причины для твоего мнения, — наконец начала Пётр, тщательно подбирая слова, — но я хочу только сказать, что твоя мечта о семейной жизни с альфой может сбыться. Ника неверяще вскинул на собеседника глаза, смотря на Петю, как на сумасшедшего. — Да кому... — Любят не за наличие репродуктивных органов, — рубанул Гуменник, — если человек полюбит тебя, ему будет плевать, можешь ты родить или нет. И я — доказательство. Не хочу говорить имя, но я тоже был влюблён, знаешь. И, казалось бы, я — идеальный омега. Сильный, со всеми работающими органами, успешный, умный, на чей-то вкус красивый. И всё равно я сейчас здесь один, с ребёнком и без альфы. Если твой вкус хотя бы немного лучше, чем у меня, то ты можешь быть с ним. И, ммм, ты даже не пытался ему признаться, не так ли? Может, твои чувства взаимны, кто знает. Ника отвёл взгляд, не отвечая. Глаза его стали мокрыми. Тишину разорвал будильник, сработавший на телефоне Пети. — Давай спать, — вздохнул русский, — завтра важный день, нужно отдохнуть. Эгадзе только кивнул, тихо шмыгнув носом и уже собираясь встать. — Куда?!. — лениво протянул Петя, хватая омегу за край кофты, — спишь рядом. И Гуменник завалил Нику на кровать, игнорируя его слабые протестующие возгласы. Уложил, накрыл одеялом, потянулся к настольной лампе, выключил её и улёгся рядом. Немного подумал, снова приподнялся, и вытащил из-под подушки плюшевого барашка, пристраивая его у Эгадзе на груди. — Держи. Талисман. — Но... — Так, Ника, я тебе русским языком говорю: утром я просыпаюсь, и ты вот здесь. Рядом. Я понятно объясняю? — Петя едва слышно, но искренне смеётся, цитируя персонажа из мультика, и Ника расслабляется, откидываясь на подушки. Почему-то Нике кажется, что он никогда не спал на такой удобной кровати, и у него никогда не было такой мягкой подушки, и ему никогда не было так комфортно раньше, хотя они вдвоём с трудом помещаются на узкой олимпийской койке. Едва ли не впервые в жизни он ощущает почти что единение душ, хотя на самом деле он просто первый раз открыто рассказал о своей жизни и своих сомнениях. Ника общался со многими омегами и в штабе, и в родной стране, и на международной арене, но, так или иначе, все диалоги в итоге сводились к работе, затрагивать проблемы их вторичного пола никто не спешил. Эгадзе никогда не относил себя к феминистам или оменистам, но сейчас ему впервые в жизни захотелось, чтобы обсуждать трудности жизни омег в открытую стало нормой. Ника повернул голову к Пете, который уже выглядел уснувшим. Его длинные ресницы мелко подрагивали, лицо, не обременённое эмоциями, обнажило мягкую линию пухлых губ, подчеркнуло высокие округлые скулы, острый нос с горбинкой. Сейчас омега выглядел хрупким и уязвимым, и у Ники сжалось сердце. Неужели у кого-то хватило духу использовать этого невозможного человека, а потом взять и бросить? Его? Такого... Доброго, понимающего, готового помочь совершенно незнакомому по сути человеку? За просто так? Как в голову вообще кому-то пришло оставить его? Ника зажмурился, в руках сжимая игрушку. Невозможный. Невероятный. Почему-то Эгадзе захотелось, чтобы он выиграл. Обошёл всех этих альф, не только фигуристов, но и судей, и организаторов, чтобы утёр носы всем, кто косо смотрит на омегу, выступающую под нейтральным флагом, а по происхождению принадлежащую стране, чей народ ненавидят в каждом правительстве. Чтобы откатал так, чтобы весь мир ахнул и полюбил его. Впервые Ника желал сопернику победы больше, чем себе самому, и его это, почему-то, ни капли не испугало. Завтра короткая. Завтра они сделают один из двух последних шагов, завершающих их путь под названием "Олимпийский сезон".