Ma chère mal-aimée

      Город спал.       Он спал тяжелым, предрассветным сном, укутавшись в одеяло из влажного тумана и выхлопных газов. Где-то там, за кольцевой, уже вздрагивали первые электрички, везущие в Москву рабочих и продавцов, но здесь, в сердце старых переулков, стояла звенящая, ватная тишина. Патриаршие пруды замерли в ожидании. Вода, свинцово-серая, неподвижная, как зеркало в доме после покойника, отражала голые ветви лип и тяжелые, набрякшие влагой облака. Где-то далеко, со стороны Малой Бронной, дзинькнул трамвай — одинокий, резкий звук, резанувший по тишине и тут же утонувший в ней.       На скамейке, спиной к особняку, где когда-то, говорят, жил знаменитый литератор, сидела женщина. Она была здесь чужеродным объектом, цветным пятном на серой акварели раннего утра. Дорогое, песочного цвета тренч-пальто от Burberry было распахнуто, и из-под него вызывающе, почти неприлично для этого часа и этой погоды, выглядывало вчерашнее платье. Черный бархат, тонкие бретели, россыпь мелких страз на лифе — одежда для софитов, для вспышек камер, для ночи, которая давно закончилась. Открытые плечи покрылись «гусиной кожей», но женщина, казалось, не замечала холода. В правой руке, безвольно лежащей на колене, она сжимала букет мимоз.       Цветы были завернуты в старую газету, и эта газета кричала о вчерашнем дне, о чьих-то проблемах и политических дрязгах, которые не имели ровно никакого значения здесь и сейчас. Пушистые желтые шарики, хрупкие и нежные, выглядели отчаянно-беззащитно на фоне облупившейся краски скамейки и остатков грязного, слежавшегося снега под ногами. Они пахли весной, горечью и той особенной, щемящей надеждой, которая всегда обманывает. Екатерина Варнава смотрела на пруд и не видела его. Её глаза, огромные, темные, с разводами вчерашней туши, напоминающей синяки, были открыты, но взгляд уходил внутрь. Туда, где в голове тяжелым похмельным роем кружились обрывки прошедшей ночи.       Голова гудела. Нет, не от шампанского — его она почти не пила. От бессонницы, от тысяч сказанных слов, от фальшивых улыбок, которые въелись в кожу лица сильнее, чем любой тональный крем. Она не спала. Она вообще забыла, когда спала последний раз по-человечески. График, вечный бешеный график, выжрал из жизни все паузы, все тихие часы, оставив только бесконечный бег по кругу: студия, съемка, гримерка, сцена, корпоратив, снова студия. Вчера был какой-то «праздник». У Пригожиных.       Катя поморщилась, и это движение исказило её красивое, сейчас осунувшееся лицо, сделав его похожим на маску трагической музы. Иосиф Пригожин отмечал какой-то очередной контракт. Место действия — их с Валерией особняк, похожий на музей современного искусства, где каждый экспонат стоил дороже, чем Катина квартира. Гости — элита шоу-бизнеса.       Она начала прокручивать в голове вчерашний вечер, как кинопленку, цепляясь за детали, чтобы заглушить пустоту внутри.       Вот Николай Басков. Он возник из ниоткуда, как всегда, с бокалом в руке. Бокал, казался, был продолжением его тела — он не пьянел, он просто парил в пространстве, вплывая то в одну, то в другую группу гостей, и везде его встречали смехом. «Золотой голос», «светлейший». Но Катя, наблюдая за ним из угла, видела другое. Она видела, как в какую-то секунду, когда он поднес бокал к губам, улыбка сползла с его лица, обнажив усталость и глубокое, почти старческое знание. Он смотрел на Валерию, которая что-то выговаривала молодой певице, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. Точно. Веселый шут, знающий все тайны этого мира, и эти тайны давно уже не смешат его самого.       А вот Александр Рева. Он не был сегодня «Артуром Пирожковым». Никаких дурацких усов и клоунады. Он стоял в углу просторной гостиной, у окна, широкоплечий, мрачный, и говорил по телефону. Говорил тихо, но жестко, отрывисто, и Катя краем уха поймала обрывки фраз: «…я сказал, реши вопрос. Мне не нужны объяснения, мне нужен результат. Да, как обычно. Да, с гарантией». Он напоминал телохранителя или человека, который привык решать проблемы, не оглядываясь на мораль. Беспощадный и действенный.       Регина Тодоренко порхала рядом с Валерией, помогая встречать гостей. Улыбка, приклеенная к лицу, казалась дежурной, как у стюардессы. Но когда она переводила взгляд на кого-то из проходящих мимо мужчин, в её глазах на долю секунды вспыхивал холодный, оценивающий расчет. Идеальная, ухоженная, вечная спутница.       Атмосфера набухала, как грозовая туча. Все играли роли. «Я счастлив», «Я успешен», «Я вне конкуренции». Но за этим стоял запах денег — не тех, что пахнут потом и трудом, а тех, что пахнут пылью, паркетом и чужим потом. Запах биржи, где всё и все — активы.       И в центре этого зала, на огромном белом диване, который больше напоминал трон, восседал ОН. Филипп Киркоров.       Катя помнила это ощущение, когда она вошла. Воздух словно уплотнился вокруг него. Он ни на кого не смотрел, никого не звал, но его присутствие чувствовал каждый мускул, каждый нерв в комнате. Он сидел, откинувшись на спинку, в идеально сидящем костюме цвета воронова крыла, с идеальной укладкой, с идеальным, ничего не выражающим лицом фарфоровой маски. Рядом с ним на низком столике стоял бокал с темной жидкостью, к которому он почти не прикасался.       Катя тогда стояла у фуршетного стола, делая вид, что изучает нарезку, и краем глаза наблюдала. Она увидела, как к Филиппу подсел Иосиф Пригожин. Они говорили негромко, но ветер разноса донес до нее обрывки.       — …новый проект, Филипп. Мне нужно лицо, понимаешь? Новое лицо, но не сырое. Чтобы уже было имя, но чтобы еще можно было лепить, — говорил Пригожин, потирая руки, как купец на ярмарке.       Киркоров слушал, глядя куда-то сквозь него.       — Товар должен быть качественным. Я посмотрел несколько девочек… — продолжал Пригожин.       — Товар? — голос Киркорова был тихим, но он прозвучал, как удар хлыста. — Иосик, ты бы в своем лексиконе поаккуратнее. Мы тут не на базаре.       — Да брось, Филипп, все всё понимают, — отмахнулся Пригожин. — Рынок есть рынок.       Берлиоз бы понял. Берлиоз.       Катя тогда вздрогнула. Странная фамилия для такого разговора.                   Показалось.       Они говорили еще о каких-то цифрах, контрактах, ротации. А Катя смотрела на этого человека на «троне» и чувствовала, как внутри закипает странная, острая, почти физическая боль. Этот мир, который она считала своим, вдруг предстал перед ней в своем истинном свете. Витрина с блестящими куклами. И все они — куклы. И она тоже.       Она не помнила, как вышла. Кто-то сунул ей в руку букет мимоз, сказав: «Вам, Катенька, весеннего настроения». Машинально сжав холодные стебли, она выскользнула за дверь, вдохнула морозный воздух и пошла. Просто пошла, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого золоченого склепа. Было ли такси? Кажется, да. Она назвала адрес? Или просто шла пешком? Память отказывала. Очнулась она здесь, на Патриарших, когда небо начало сереть.       Она посмотрела на пруд. Вода была неподвижной, как черное стекло. Катя наклонилась вперед, вглядываясь в свое отражение. Оно было там, но какое-то чужое. Гладкое, спокойное, улыбающееся. Точно такое же, как на афишах «Кабаре», где она, в перьях и блестках, застыла в вечном, победном жесте. А настоящая? Настоящая сидела здесь — растрепанная, с синяками под глазами, продрогшая до костей, с комком в горле, который душил её уже несколько часов. И этот комок был не от слез. Слез не было. Была пустота. Она зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, отражение в пруду, как ей показалось, ей подмигнуло. Нагло, весело, совсем как та, с афиши. Катя резко выпрямилась, хватанув ртом воздух. Показалось. Конечно, показалось.       Город просыпался неохотно, но неумолимо. Первые бегуны в нелепых ярких костюмах, пыхтя, проносились по дорожкам, их дыхание вырывалось белыми облачками. Появились мамы с колясками — женщины в пуховиках, с усталыми, но довольными лицами, переговаривающиеся о прививках и смесях.       Катя смотрела на них с незнакомым, почти забытым чувством. Зависть? Нет, скорее тоска по другой жизни, где есть место этому — утренней прогулке, заботам о ребенке, простым человеческим разговорам. У неё было «счастье по расписанию». Счастье, расписанное продюсерами на полгода вперед. Счастье, которое нужно отыграть перед камерой, выложить в Instagram, продать. А этого, настоящего, тихого, не было. И не было уже так давно, что она перестала понимать, как оно выглядит.       Дзи-и-и-нь.       Трамвай. Он проехал где-то совсем рядом, лязгнув на стрелке, и звук этот был до одури знакомый, булгаковский, страшный. Катя вздрогнула всем телом, вцепившись в мимозы так, что газета жалобно хрустнула. Она резко обернулась. Ей показалось, что на неё кто-то смотрит. Чей-то тяжелый, немигающий взгляд уперся ей в затылок. Она лихорадочно оглядела пустынную аллею, кусты, стволы деревьев. Никого. Только ворона, наглая и крупная, сидела на ветке и склонила голову набок, глядя на неё черной бусиной глаза.       — Тьфу ты, — выдохнула Катя. Нернышки ни к черту.       Она уже хотела встать и уйти, когда услышала тоненький, всхлипывающий звук. Рядом с её скамейкой стоял маленький мальчик. Лет семи, в синем комбинезончике и смешной шапке с помпоном. Он шмыгал носом и испуганно озирался.       — Ты чего, малыш? — голос Кати прозвучал хрипло, с непривычки. Она постаралась улыбнуться, включила ту самую, «телевизионную», добрую улыбку. — Потерялся?       Мальчик посмотрел на неё. Его глаза расширились, но не от узнавания, а от… испуга. Он сделал шаг назад.       — Ты… ты кто? — пролепетал он, готовый вот-вот разреветься.       — Я? — Катя опешила. Она привыкла, что дети либо не обращают на неё внимания, либо, узнавая, радуются. Но этот малыш смотрел на неё, как на привидение. — Я просто тетя. Хочешь, помогу найти маму? Но мама уже нашлась сама. Молодая женщина выскочила из-за поворота, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.       — Дима! Димочка! Сколько раз тебе говорить — не отходи! — она схватила мальчика за руку, и тут её взгляд упал на Катю. В глазах женщины мелькнуло узнавание. — Ой, а вы… вы же… — она прищурилась, узнавая. — Вы Варнава!Ой, а я вас сразу и не признала… А чего вы тут так рано? Съемки? Катя снова улыбнулась, уже более натянуто. — Да, вот, проходила мимо.       Женщина кивнула, но взгляд её скользнул по Катиному лицу, по вчерашнему макияжу, по растерянному виду, и улыбка тут же погасла. Она поджала губы и, потянув сына за руку, бросила через плечо:       — Пойдем, Дима. Не стой рядом с ней.       Мальчик послушно засеменил за матерью, но на прощание обернулся и посмотрел на Катю с тем же странным, испуганным любопытством. Катя осталась одна. Слова женщины «не стой рядом с ней» врезались в мозг раскаленным железом. Не стой рядом с ней. С чумой. С проказой. С пустотой. Без грима, без улыбки, без привычной роли «любимицы публики» она перестала существовать. Она стала невидимкой. Или, что еще хуже, пугающим призраком, от которого нужно уводить детей. Внутри что-то оборвалось. Горло сдавило сильнее, но слез все не было.       Она снова села на скамейку, уже не чувствуя холода. Руки сами развернули газету. Мимозы. Желтые пушистые шарики на тонких, беззащитных веточках. Она поднесла букет к лицу и вдохнула. Горьковатый, терпкий запах. Запах 8 Марта, школьных утренников, дешевых открыток и… надежды. Всегда надежды, что зима кончилась. Катя смотрела на цветы и вдруг вспомнила сказку. «Аленький цветочек». Ту самую, где чудовище ждало, что красавица полюбит его за доброту, а не за страх. Она всегда, с самого детства, странным образом ассоциировала себя с чудовищем. Таким страшным внутри, что приходится прятаться, носить маски, пугать людей своим смехом, лишь бы никто не подошел близко и не увидел настоящую. Но в их мире, в мире шоу-бизнеса, всё было шиворот-навыворот. Здесь все отчаянно пытались быть красивыми снаружи, полируя себя до зеркального блеска, но внутри, под идеальной оболочкой, у каждого сидело такое чудовище, что впору волком выть.       «Аленький цветочек», — подумала Катя, глядя на мимозу. — «Символ чуда. Только мое чудо пахнет мартовской дешевкой».       Она достала телефон. Черный прямоугольник, напичканный миллионом чужих жизней. Экран был погашен, и в его зеркальной поверхности она увидела своё лицо. Не то отражение в пруду, искаженное рябью, а четкое, беспощадное.       Она начала играть. Примерять маски, как в гримерке перед выходом. Сначала — улыбка ведущей. Широкая, открытая, сверкающая зубами.                   «Здравствуйте, с вами Катя Варнава!». Глаза в телефоне оставались пустыми. Улыбка сползла. Потом — комическая гримаса. Она скосила глаза к носу, вытянула губы уточкой — коронный номер, под который зал всегда падает со смеху. В зеркале телефона отразилась клоунесса. Жалкая и нелепая в тренч-коте на пустынной аллее.       И, наконец, надменный взгляд «звезды». Она чуть приподняла подбородок, прищурилась, изогнула бровь. «Я — Екатерина Варнава, и вы все мне должны». Взгляд получился злым и испуганным одновременно. Ни одна маска не подошла. Все они висели на ней, как чужие, с чужого плеча. Она чувствовала себя актрисой, которую забыли выпустить на сцену.       Грим нанесен, костюм надет, но занавес не поднимается, зрительный зал пуст, и она стоит в луче софита одна, без роли, без текста, без смысла. Мысли потекли в прошлое, вязкие и тяжелые, как патока.       Первая любовь. Ей было двадцать. Молодой, красивый, не из шоу-биза. Обычный парень. Как он смотрел на неё тогда, когда она ещё не была «Варнавой», а была просто Катей, смешливой студенткой. Как быстро всё разбилось. О быт, о её графики, о его непонимание того, почему она не может бросить всё и уехать с ним на море. «Ты стала не моя, ты стала принадлежать всем», — сказал он напоследок. И был прав. Первый успех. Участие в «Comedy Woman». О, это был наркотик покруче любого героина. Овации, узнавание, первые гонорары, которые она тратила на шмотки, чтобы быть не хуже других. Сладкий, дурманящий яд. Она пила его и не замечала, как он выжигает её изнутри, оставляя вместо души сухой, выжженный кокон.       Десять лет. Она вдруг отчетливо, с математической точностью, поняла: она не была по-настоящему счастлива уже десять лет. Цифра ударила под дых. Десять лет бесконечного бала. Бала у Сатаны. Где каждый вечер она выходит в свет, танцует, поет, смешит, а утром просыпается с одним и тем же вопросом: «Зачем всё это?». Вопросом, на который нет ответа.       Она шевельнула губами, пробуя слова на вкус. Сначала беззвучно. Потом чуть слышно, шепотом, на выдохе:       — Ma chère mal-aimée.       Моя дорогая нелюбимая.       Язык, который она учила когда-то из любви к французскому кино, сам вытолкнул эти слова. Они прозвучали, как приговор и как ласка одновременно. Так можно было бы обратиться к женщине, которую все обожают на расстоянии, но никто не решается обнять по-настоящему. К дорогой, но нелюбимой. Да, это было про неё. Идеальное определение.       — Ma chère mal-aimée, — повторила она громче, и голос дрогнул.       И в этот миг случилось то, чего она не ждала и не могла объяснить. Солнце. Оно вырвалось из-за туч внезапно, как прожектор, осветивший сцену. Косые лучи ударили в пруд, и серая, свинцовая вода в одну секунду превратилась в расплавленное золото. Оно плескалось, переливалось, слепило глаза. Лучи скользнули дальше, по аллее, и ярко высветили скамейку, стоящую прямо напротив Кати, метрах в десяти. Секунду назад она была пуста.       Теперь на ней сидел человек. Катя замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один и заколотилось где-то в горле, заглушая мысли. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть.       На скамейке сидел Филипп Киркоров.       На нем было длинное, темно-синее, почти черное пальто из тяжелой драповой ткани, дорогое, но совершенно обыденное, не сценическое. Никаких страз, перьев и золотых цепей. Из-под пальто выглядывал край простого серого шарфа. На голове не было той самой знаменитой укладки «корона», волосы были чуть влажными и слегка растрепаны. И — самое главное — на нем не было очков. Ни тех, за которыми он прячется от папарацци, ни тех, которые носят на сцене. Он сидел неподвижно, положив руки на колени, и смотрел на воду. На золотую, слепящую воду пруда. Лицо его было спокойно и… Катя лихорадочно искала слово. Человечно. Именно так. Без маски надменности, без сценического пафоса, без той фирменной полуулыбки «я — король, трепещите». Это было лицо уставшего, очень красивого еще мужчины, который просто сидит и смотрит на воду. В этом лице читалась такая же вселенская усталость, какая разрывала её саму.       Сон? Галлюцинация от недосыпа? Глюк? Но солнце жгло глаза, холодный воздух щипал ноздри, а мимозы кололи пальцы. Он был реален. Король эстрады, который ещё несколько часов назад восседал на белом троне в окружении льстивой свиты, сейчас сидел на промозглой скамейке в центре Москвы, один, как простой смертный, неприкаянный и тихий. Катя боялась дышать. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. Весь мир сузился до этой картинки: золотая вода, черный силуэт на скамейке и она, сжимающая желтые цветы.       Тишина стала абсолютной. Даже птицы, казалось, перестали чирикать. Даже далекие звуки города растворились, провалились в вату. Воздух вокруг стал плотным, почти осязаемым, как кисель. Катя чувствовала, как он давит на барабанные перепонки. Она понимала, что если сейчас пошевелится, если заговорит, то случится что-то непоправимое. Или великое. Или ужасное. Что-то, что расколет этот хрупкий, странный момент.       И тут газета в её руках предательски хрустнула.       Звук показался оглушительным, как выстрел в пустом зале. Филипп медленно, очень медленно повернул голову.       Их взгляды встретились.       Катя увидела его глаза. Вблизи, даже с расстояния в десять метров, они оказались совсем не теми, что на обложках глянца. Они были темно-карими, почти черными, глубокими и такими же выжженными изнутри, как у неё самой. В них не было ни удивления, ни высокомерия. Там было узнавание. Чистое, беспримесное узнавание двух потерянных людей, случайно столкнувшихся в ночи. Его взгляд скользнул по её лицу, по растрепанным волосам, по нелепому блестящему платью под пальто и остановился на мимозах. Потом он опустил глаза на свои руки. И только тогда Катя заметила, что на скамейке рядом с ним, на сером драпе пальто, лежит маленький, свернутый в трубочку листок бумаги. А из-под него выглядывает… крошечная алая роза?       Нет, показалось. Просто алый лепесток.       Он снова поднял на неё глаза. И улыбнулся. Чуть-чуть, едва заметно, только уголками губ. Это была не та ослепительная, рекламная улыбка. Это была улыбка человека, который говорит: «И ты тоже здесь? Я не один такой?».       Катя замерла. Сердце грохотало так, что, казалось, её пальто вздрагивает в такт ударам. Она видела, как он приподнялся, словно собираясь встать и подойти к ней. Как он открыл рот, чтобы что-то сказать…       И в этот момент раздался звонок.       Он ворвался в хрустальную тишину, как дрель, как сирена, как мат конферансье во время скрипичного концерта. Рингтон из её шоу — бодрый, дурацкий, джазовый мотивчик с хлопками. Тот самый, под который она выбегает на сцену в дурацком костюме.       Катя вздрогнула так, что чуть не выронила цветы. Звук разорвал плотную ткань момента в клочья. Она судорожно схватила телефон, глядя на экран сквозь пелену. На экране высветилось: «Иосиф Пригожин».       — Алло? — её голос был чужим, севшим.       Она подняла глаза, чтобы извиниться перед Филиппом на той скамейке. Скамейка была пуста. Совершенно пуста.       Только на асфальте, там, где только что сидел человек, лежал, неестественно ярко выделяясь на сером камне, алый лепесток розы. Один единственный, будто вырванный из самого сердца цветка.       — Катя? Привет! Ты где? Слышишь меня? — голос Пригожина в ухе звучал бодро, деловито, как ни в чем не бывало. — Срочно нужно обсудить одно предложение. Филипп… — он сделал паузу, и Катя замерла, вцепившись в трубку. — Филипп Киркоров ищет новую героиню для своего клипа. Для нового проекта. Говорит, что-то в тебе есть. Странное. То, что надо. Заезжай сегодня. Часа через три сможешь?       Катя медленно опустила трубку, не в силах вымолвить ни слова. Солнце снова спряталось за тучи, пруд в одно мгновение стал прежним — серым, тяжелым, равнодушным. Город снова наполнился звуками — зачирикали воробьи, где-то завелась машина. Она перевела взгляд на пустую скамейку. Потом на асфальт. Алый лепесток исчез. Его не было. Или не было никогда?       Она посмотрела на свои руки. В них, прижатые к груди, желтели мимозы. Хрупкие, пахнущие горечью и надеждой. Единственное доказательство того, что это утро было реальным.       В груди, там, где только что зияла ледяная пустота, зародилось что-то странное. Тоненький, щенячий, совершенно неуместный в её возрасте и положении росточек надежды. Он был слабым, нелепым, как эти мимозы в мартовском холоде, но он был.       Катя прижала букет к груди, вдохнула горьковатый запах и прошептала в пустоту, обращаясь неизвестно к кому — к видению на скамейке, к утреннему мороку, к судьбе:       — Ну здравствуй, Чудовище… Или Мастер?       Вокруг никого не было. Только ворона на ветке скосила на неё черный глаз и каркнула, сорвавшись с места.       Катя Варнава встала со скамейки. Ноги слушались плохо, но она заставила себя сделать шаг, потом другой. Она пошла прочь от Патриарших прудов, прочь от этого «нехорошего» места, где истончается реальность и начинаются чудеса. За спиной осталась серая вода и пустая скамейка. Впереди был звонок Пригожина, предложение от Киркорова и неизвестность.       Она шла и улыбалась. Сквозь страх, сквозь холод, сквозь абсурдность происходящего. Впервые за долгое время ей было интересно, что будет дальше. И эта искра интереса была ценнее любых оваций.