Высшая Лига. Начало Конца

Пентхаус встретил их стерильной, почти хирургической чистотой, которая была так характерна для Эндрю. Здесь не было случайных вещей, не было уютного хлама или памятных безделушек. Но по мере того как Нил проходил вглубь гостиной, он начал замечать детали, от которых в груди становилось тесно. В углу, у панорамного окна, стояло низкое кресло-мешок — именно такое, в каких Нил привык сворачиваться клубком в общежитии, чтобы контролировать входную дверь и окно одновременно. На кухне, на идеально пустой столешнице, стояла кофемашина той самой марки, которую Нил освоил в Пальметто. В спальне, дверь в которую была приоткрыта, виднелись плотные, абсолютно светонепроницаемые шторы — блэкаут, способный превратить день в глубокую ночь за секунду. Эндрю обустроил это место не для себя. Он выстроил крепость, в которой привычки Нила — его паранойя, его потребность в тени и его специфический комфорт — были заложены в фундамент. Нил обернулся. Эндрю стоял в прихожей, медленно снимая свое черное пальто. Его движения были расчетливыми, почти ленивыми. Нил не сдержался — уголок его губ дернулся вверх в той самой едва заметной, понимающей ухмылке, которую Эндрю ненавидел и ждал одновременно. — Ты снова пялишься, — бросил Эндрю, вешая пальто на плечики. Голос был сухим, но в нем проскользнула опасная искра. — Тебе это нравится, — отозвался Нил. Он не двигался, позволяя тишине пентхауса зафиксировать этот момент. — Заткнись. Эндрю сократил расстояние между ними за два размашистых шага. Нил даже не успел моргнуть, как его лопатки с глухим стуком встретились с холодной поверхностью стены. Эндрю не бил — он впечатывал, фиксируя Нила своим весом, своей непоколебимой волей. Несмотря на свои 152 см, Эндрю умудрялся заполнять собой всё пространство. Он был на 8 см ниже Нила, которому пришлось чуть опустить взгляд, чтобы встретиться с этими янтарными глазами, в которых сейчас полыхало чистое, неразбавленное раздражение пополам с чем-то гораздо более темным. Эндрю всегда напоминал рыжему, кто здесь ведет игру, а Нил... Нил никогда не был против подчиниться этой конкретной силе. — Знал бы я, что ты сам еле сдерживаешься, взял бы инициативу сам, — выдохнул Нил. Его голос был хриплым, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Она тебе никогда не была дана, — отрезал Эндрю. Его ладонь легла на шею Нила — не сжимая, но напоминая о близости сонной артерии. Пальцы Эндрю были прохладными, пахнущими табаком и порохом экси. Между ними не осталось ни дюйма свободного пространства. Весь Чикаго с его сорока пятью этажами под ними, «Львы» с их претензиями и Кевин с его фанатизмом — всё это перестало существовать. Осталась только эта стена, это давление и негласное разрешение, которое Нил подтверждал каждым своим вдохом. — Да или нет? — вопрос Эндрю прозвучал как приказ, замаскированный под выбор. — Да — ответил Нил, закрывая глаза и отдаваясь этой тишине, которую они наконец-то заслужили. Тишина пентхауса взорвалась звуком прерывистого дыхания. Поцелуй не был приглашением — это было столкновение. Жадное, злое, пропитанное месяцами ожидания, которое они оба маскировали под безразличие. Нил подался вперед, вжимаясь в Эндрю так, словно хотел врасти в него, стереть эти лишние сантиметры разницы в росте и времени. Но держал расстояние. Ровно настолько, на сколько Эндрю привык. Нил зарылся пальцами в светлые волосы Эндрю. На ощупь они были жесткими, почти колючими — Нил совсем забыл это ощущение за время разлуки. Он заземлял ладонями, оттягивая пряди назад, заставляя Эндрю выгнуть шею и издать глухой, гортанный звук, который не был стоном, но значил гораздо больше. А причиной этого звука был Нил, который нащупал пульсирующую жилку на шее Эндрю. Поцеловал, а затем едва заметно укусил. На что получил недовольное рычание. Эндрю всё еще держал ту самую негласную дистанцию, ту невидимую черту, которую они нащупывали долгие три года. Нил, по старой, въевшейся в подкорку привычке, замер на мгновение, ожидая подтверждения, ожидая того самого «да», которое Эндрю ненавидел давать дважды. — Прекрати это делать, — прошипел Эндрю прямо в губы Нила. Его глаза потемнели до цвета жженого сахара. — Это бесит меня сильнее, чем твои дурацкие шрамы. Нил не успел ответить. Эндрю медленно, с пугающей и осознанной неизбежностью, начал опускаться вниз. Его ладони скользнули по бедрам Нила, фиксируя его на месте, не давая отступить ни на шаг. Когда Эндрю опустился на колени, мир для Нила сузился до одной точки. Это не была поза подчинения — во «Львах» и в жизни Эндрю Миньярд не подчинялся никому. Это был акт высшего владения. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли нежности, ни грамма тех «розовых соплей», которые Нил презирал так же сильно, как и он. В Эндрю горела ярость, смешанная с густой, первобытной тьмой. Это было чистое желание, очищенное от романтики и сантиментов. Он позволял Нилу видеть это — видел его дрожь, видел, как пальцы Нила судорожно вцепились в его голову. Эндрю подался вперед, и Нил рвано выдохнул, запрокидывая голову назад и упираясь затылком в холодную стену. 45 этаж Чикаго плыл перед глазами, но единственной реальностью оставались руки Эндрю и эта всепоглощающая тьма, в которой им обоим наконец-то было не страшно потеряться. Спустя час адреналин выветрился, оставив после себя вязкую, свинцовую усталость. Гостиная пентхауса была погружена в густую синеву чикагской ночи. Нил сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и слушал, как мерно гудит вентиляция. Огни небоскребов за окном казались далекими созвездиями в чужой, холодной галактике. Это была его первая настоящая ночь в Чикаго. Не в мотеле, не в аэропорту и не в тренировочном лагере. Он был дома — слово, которое всё еще царапало горло, как сухая овсянка. — Если ты собираешься просидеть здесь до рассвета, изображая из себя охранную сигнализацию, то я вычту стоимость электричества из твоего первого чека, — голос Эндрю донесся из глубины спальни. В нем не было и следа недавней вспышки, только привычная, отшлифованная колкость. — Я просто проверяю, не улетел ли сорок пятый этаж, пока ты был занят моим воспитанием, — отозвался Нил, поднимаясь на ноги. Мышцы отозвались глухой болью. — Твое остроумие так же заржавело, как и твои финты на корте, Абрам. Иди сюда и заткнись. Нил вошел в спальню, на ходу стягивая футболку. И тут он замер. Его внутренний компас, всегда настроенный на угрозу или изменение климата в комнате, дал сбой. Эндрю сидел на краю широкой кровати. Перед ним на тумбочке лежали аккуратно свернутые черные повязки — те самые, которые он почти никогда не снимал в присутствии других. Без них его предплечья казались непривычно бледными и беззащитными в полумраке, хотя Нил знал, что это иллюзия. Затем Эндрю сделал то, что заставило время в комнате схлопнуться. Он механически, без лишних слов, сдвинулся к самому краю кровати, который вплотную примыкал к холодной бетонной стене. Он лег, глядя в потолок, и оставил добрую половину матраса пустой. Нил не шевелился. В Пальметто они спали на разных ярусах. В отелях — на разных кроватях. Даже в самые темные ночи Эндрю никогда не делил с кем-то свое пространство для сна добровольно. Кровать была его последним бастионом, территорией, где «нет» было абсолютным. Сегодня это «Никогда» дало трещину, тихую, но необратимую. — Джостен, тебе особое приглашение нужно? — голос Эндрю был сухим, как осенний лист. — Если ждешь красную дорожку, то иди спать в гостиную. Или на пол, там тебе самое место. Нил моргнул, возвращаясь в реальность. Он не стал ничего говорить — любые слова сейчас разрушили бы этот хрупкий, едва ощутимый мост. Он лишь едва заметно дернул уголками губ и осторожно опустился на пустую половину. Он лег на самый край своей стороны. Между ними оставалось добрых двадцать сантиметров пустоты, заполненной лишь холодным воздухом и общим прошлым. Нил чувствовал вес тела Эндрю через матрас, чувствовал ритм его дыхания, который постепенно выравнивался. Они не коснулись друг друга ни на миллиметр. Нил не протянул руку, Эндрю не повернул головы. Но эта дистанция была интимнее любого объятия. Это было высшее проявление доверия, на которое был способен человек, чей мир строился на запретах и границах. В темноте Чикаго, на высоте птичьего полета, Нил Джостен наконец закрыл глаза. В эту ночь ему не нужно было бежать. — Мне пойти спать в гостинной? — Заткнись, Нил. Это было лучшее «спокойной ночи», которое он когда-либо слышал.