Из любви. Для любви. С любовью.

      Годовщина. Горестная годовщина. Именно в этот день — тридцать первого октября — ровно год назад от руки Волан-де-Морта погибли Джеймс и Лили Поттеры. Настолько тяжелая для мира утрата, что пасмурное небо, покрывшись свинцовым трауром облаков, заливалось холодными слезами. Годрикова впадина хранила в себе множество воспоминаний, но это — самое болезненное из них. О героизме, жертве и несдержанных клятвах.       Надгробие погибшей семьи, в отличие от многих других, выглядело ухоженным. Белый мрамор сиял чистотой. Ни грязи, ни пыли, ни налипших листьев, ни мха, что расползался тут и там. Вокруг — свежевскопанная земля, очищенная от сорняков. Было видно, что волшебство и близко не использовалось. Только руки, лопатка и грабелька. Так… искреннее, что ли. И венок. Из самшита. С маленькими белыми лилиями, точно звездочками.       Северус стоял у плиты, ссутулившись. Голые руки — озябшие, перепачканные грунтом, натертые до мозолей, нечаянно расцарапанные инструментами, каменной крошкой и сухими колючками. Его темная взмокшая фигура напоминала бы высокую тень, сторожившую вечный сон, если бы не пара «но». Рядом с Северусом стоял мужчина. В его светло-каштановых волосах, точно иней, то и дело проклевывалась седина — непозволительно ранняя для его возраста, говорившая о настолько глубокой скорби, что та не помещалась в груди и проступала наружу. На испещренном шрамами лице чуть поблескивали зеленые глаза. Это был Лунатик. Тот самый Лунатик — Ремус Люпин. Он стоял, держа зонт над головой и почти прижимаясь подбородком к плечу Снейпа. Северус не возражал. Одной рукой он держался за его теплую ладонь, а другой поправил шаль, обернутую вокруг собственного тела. Там, точно в теплом коконе, безмятежно спал мальчик. Крохотный, худенький, с темненькими непослушными волосиками. И шрамом на лбу. Шрамом в виде молнии. Малютка, что даже не догадывался, что многие британские волшебники испытывали трепетное благоговение от одного его имени — Гарри Поттер.       Ремус и Северус тогда не спорили. Даже не пытались. Просто молча собрались и дошли до кладбища. Было бы неправильным оставить ребенка дома одного. К тому же, эта единственная для него возможность увидеться с теми, кто были его родителями по крови и кто положили свои жизни ради него. Так же было бы неправильным оставить кого-то из них двоих дома, чтобы присматривать за Гарри. Поттеры многое значили для них в прошлом — и для Люпина, и для Снейпа.       Под этой землей покоились не просто кости Джеймса и Лили. Это обломки прошлого. Общего прошлого. Прошлого, которого Ремус и Северус стали последними свидетелями. В этом прошлом остались все те, кого они знали. Любили ли, ненавидели — все едино. Больше никого, кроме них, не осталось. Наедине друг с другом и общим горем. Без былого давления окружения, что подпитывало огонь вражды. Один — презираемый за шарф цвета мха и серебра, за бедное происхождение, за детство в окружении магглов и за неказистую внешность. Второй — до того запуганный собственным проклятием, что держался за дружбу с Мародерами и каждый раз закрывал глаза на их выходки, даже если те переходили всякие границы, лишь бы не остаться в одиночестве. Теперь же, когда Ремус и Северус несли на плечах груз взрослой жизни с ее трудностями и потерями, все это ребяческое противостояние и травля казались глупейшими и бессмысленнейшими.       Поцелуй в висок.       Мягкий. Кроткий. Чуть щекотливый из-за усов.       — Сев, пойдем домой. Скоро ужин.       Снейп повернул голову и метнул взгляд угольков своих глаз.       — Да, ты прав. Пора.       Коснувшись напоследок надгробия, Северус снова поправил шаль с сопевшим Гарри и сильнее закутался в осеннюю мантию. Дом, в котором он и Ремус поселились, находился все тут же — в Годриковой впадине. Не на самой окраине, но достаточно далеко, чтобы от вида кладбища из окна не щемило сердце. Его стены никогда не были родными ни для Люпина, ни для Снейпа. Но они стали таковыми для Гарри — чтобы у него было то светлое будущее, о котором мечтали его родители.       Будущее…       Будущее, красивыми словами о котором прикрывался Дамблдор. Верховный чародей Визенгамота хотел отправить младенца с запиской под дверь магглов, которые были достаточно осведомлены о мире волшебников, чтобы его презирать. Петуния Дурсль была родной тетей Гарри. Ее сердце отравляло достаточное количество обид. На одаренную сестру, которой родители так восхищались, что как будто забыли о старшей дочери — такой же обыкновенной, как и они сами. На директора Хогвартса, которому она нашла способ написать письмо, оставшееся без надежды на чудо. На весь волшебный мир, кишевший разочарованием и угрозами. И это на нее и ее семью Альбус предложил взвалить бремя заботы о мальчике?       В тот день Северус не удовлетворился высокопарными оправданиями про то, что вдали от славы и магического мира Гарри будет расти самым обычным мальчиком. Более того, он был убежден, что такая стратегия наивна и приведет ровно к обратному. Убежден, что Гарри будет до того затюкан горе-родственничками, с которыми и врагов не надо, что в первый день в Хогвартсе — нет, прямо в Косом Переулке! — всеобщее внимание, до которого он дорвется, непременно вскружит ему голову и пробудит все самые скверные и злополучные черты Джеймса.       Снейпу было нечего терять. Покойного отца он никогда не любил, мать давно покоилась с миром, а первая любовь стала последней жертвой колдуна, фанатично одержимого идеей жить вечно. Именно поэтому он громко и твердо, со всей оставшейся в груди смелостью бросил вызов Дамблдору. Смелостью, которой не хватило большинству от горстки выживших членов Ордена Феникса. Большинству, которые в тот момент не смогли оправдать бравое имя Годрика.       Снейп задавал вопросы. Много вопросов. Неудобных вопросов. Почему Дамблдор не сдержал клятвы спрятать и защитить Лили, ради которой Северус и стал двойным агентом? Что привело к тому, что убежище Поттеров было обнаружено? Как Дамблдор допустил, что Поттеры в тот роковой день столкнулись с Волан-де-Мортом лицом к лицу безоружными? Почему Дамблдор — величайший маг двадцатого века, верховный чародей Визенгамота, хозяин непобедимой Старшей палочки — прятался за спинами Ордена вместо того, чтобы лично вызвать на дуэль Темного Лорда, как Геллерта Гриндевальда много лет назад?       Снейп требовал ответов и справедливости. Понимая, что убеленный сединами директор слишком горд, чтобы признавать свои ошибки, Северус поставил условие. Альбус отдаст Гарри на воспитание ему в обмен на молчание о правде, способной пошатнуть репутацию профессора в Министерстве Магии. А также предоставит работу и жилье, чтобы Северус мог обеспечить мальчику нормальное детство.       Поддержка пришла там, откуда не ждали.       В тот день Люпин впервые в жизни осмелился встать на его сторону:       — Джеймс и Лили пожертвовали собой, потому что любили своего ребенка. Допустимо ли отдавать Гарри Дурслям, которые явно не будут его любить? Чем это будет, если не плевком в память о них и их любви?       Дамблдору не нашлось, что ответить. Он отступился и отпустил их двоих на руках с комочком, которому едва исполнилось три месяца. Такой малютка, только недавно глаза начал открывать, а уже не посчастливилось стать сиротой…       И вот, тридцать первое октября 1992 года они встретили на кладбище как странная, своеобразная, весьма причудливая семья. Ребенок, победивший, как считалось, Волан-де-Морта без всякого заклинания, и два приемных отца, которые раньше не подумали бы, что общая утрата сблизит их. Не как друзей, нет. Если Лили была первой юношеской, почти детской любовью Северуса, то Ремус стал первой взрослой, первой зрелой любовью. Люпин стал тем человеком, перед которым Снейп не боялся показаться честным, слабым, хрупким. Именно Люпин видел его слезы. Именно Люпин подставлял свое плечо, когда в особо злостные ночи Северуса сжирала тревога и паника. Именно Люпин выслушивал все, что годами копилось и травило душу Принца-полукровки. Не просто был рядом, не просто помогал, а разделял с ним нелегкую ношу.       Ремус как-то даже спросил его — полушуточно — об этом:       — Ты всегда проникаешься чувствами к тем, кто хорошо к тебе относится?       Вопрос прозвучал не так давно в гостиной их общего дома. Они сидели на диване перед камином. Уставший Северус тогда положил голову на его плечо, а ноги — на его колени. На руках Северуса спал Гарри, который до этого вымотал всем душу своим полуночным плачем, вызванным не понятно чем. То ли он хотел есть, то ли замерз, то ли заболело что, то ли он так пытался сказать, что пора менять пеленки.       — Даже если так, ты что-то имеешь против?       — Нет. Вовсе нет.       Улыбка, за которой последовал поцелуй. Это вошло у Ремуса в привычку — улыбаться, прежде чем целовать Северуса. Причем не столько уголками губ, сколько кончиками усов, над которыми непременно появлялись ямочки. Вот и теперь, когда они втроем возвращались с кладбища, прячась от туч под зонтом, Ремус улыбнулся, глядя на бледное изможденное лицо с крючковатым носом. Небольшая остановка у пешеходного перехода. Поцелуй в лоб. Сначала Северуса, потом Гарри, который тут же начал морщить лобик. И затем, под зеленый сигнал светофора, они продолжили идти, предвкушая тепло дома и свежего ужина.       Гарри, все так же завернутого в шаль, усадили на пуфик. К тому моменту он, проснувшийся, дергал руками и ногами, показывая, какие красивые у него одежки. Чепчик, рукавички, пинеточки, кофточка и штанишки на лямках с большими круглыми пуговицами. Две мантии отправились на крючок, две пары туфель — на обувную полку, инструменты — в чулан под лестницей. На смену рубашке и брюкам пришли полосатые пижамы, почти как из старых историй сказочника Уолта. Гарри тоже переодели — в распашонку, ползунки, носочки и приготовленный к ужину слюнявчик. Ковры шуршали от каждого шага в домашних тапочках.       Вечер наполнял запах молочной каши. Что же касается Ремуса и Северуса, они решили, что не хотят заморачиваться, поэтому достаточно будет макарон с мясными консервами, тушеными прямо на сковороде. И кофе, куда ж без него? Обычно люди пьют кофе, чтобы проснуться. Эти двое относились к тем, кто просыпался, чтобы выпить кофе. Особенно если туда добавить горячего шоколада. Люпин как раз пил такой, пока Гарри своими большими глазами внимательно смотрел, как Снейп стоял у плиты. Ремус частенько про себя посмеивался, что Северус умел готовить не только отравы и антидоты к ним. Такой… обычный человек, который просто хотел любить и быть любимым. Счастья хотел, короче. А не клейма «Нюниус».       — П-па… па-па!       Северус обернулся. Мягкая полупрозрачная улыбка разгладила рябь задумчивости на его лице. Маленький пальчик указывал прямо на него. И хоть Гарри все еще учился выговаривать слова четко, это не мешало Северусу умиляться. Первое время ему непросто было слышать, что мальчик называет его папой. Ладно Ремус, но он? Он считал, что не имел на это право, что он просто опекун. Но потом осознал, насколько приятно ощущается тепло в груди. Что ты не просто маячишь перед глазами, не просто подай-принеси-и-уйди, а часть семьи, часть настоящего маленького мира, где людей связывает нечто большее, чем служебные обязательства и какой бы то ни было долг.       — Да-да, Гарри, — Люпин потрепал малыша по голове и чуть прищемил ему кончик носа. — Сейчас папа Сева приготовит нам всем ужин. Кстати, Сев. Можно сегодня я буду кормить его с ложки?       — Без проблем. У меня уже после кладбища руки отнялись, после готовки так вообще отвалятся.       Ремус спрашивал его про работу. Он заметил, что с каждым днем Северус все меньше нудел про директора, коллег и отчеты. Все чаще и чаще молодой декан Слизерина говорил об учениках — о своих «подопечных». Говорил, как о родных. Не столько про оценки в школьном зачете, сколько про их успехи, достижения и просто маленькие победы, про их характеры, про их мечты и планы на будущее, которые они ему, как взрослому, доверяли. Про то, как в некоторых из этих детей узнавал себя самого и как старался быть для них той рукой поддержки, которой у него как ребенка никогда не было. Про то, как ему приходится вмешиваться, чтобы защитить юных слизеринцев от несправедливости, известной ему не по наслышке.       — Знаешь, Сев, я только с тобой начал задумываться, что вражда Гриффиндора со Слизерином не имеет смысла. Годрик и Салазар надрывались друг против друга аж десять веков назад, а детей подначивают продолжать эту вражду, будто они сами при всем этом участвовали и им Годрик или Салазар лично под дверь нагадил. Какая разница, что там два деда не поделили во времена, когда не то, чтобы нас, а наших прадедов в проекте не было? К тому же, я уже все меньше склонен считать, что Слизерин это поголовно злодеи. Тот же орден Мерлина, у которого лента зеленая именно потому, что он был учеником Салазара! Или… ты. В тот день ты был храбрее большинства потомственных гриффиндорцев. Наверное, именно тогда я бесповоротно в тебя влюбился.       — Ты мне льстишь, — фыркнул Снейп, а потом полушепотом добавил, — но спасибо.       — К слову о факультетах. Как думаешь, куда Шляпа распределит Гарри?       Северус задумался настолько, что сглотнул макароны, не жуя, и напряженно сжал вилку зубами.       — Я стараюсь думать, что это не повлияет на мое отношение к нему, но знаешь… Каждый раз, когда я начинаю глубже копать в этот вопрос, тем больше у меня возникает опасений. Если он поступит на Слизерин, то на него может лечь тень репутации Пожирателей. Даже не смотря на то, что именно они убили Поттеров. С другой стороны, я хотя бы смогу быть рядом.       — А если на Гриффиндор?       — Если на Гриффиндор… Даже не знаю, что хуже. То, что мне придется разделять отношение к нему и отношение к гриффиндорцам. Или то, что однажды они на него будут влиять больше, чем я, и он станет как… Джеймс. Не в том плане, что… в общем, ты понял. А в том, что он начнет меня сторониться и избегать и… перестанет любить.       — О, Сев…       — А если он правда поступит на Гриффиндор, как Лили и Джеймс? Если правда начнет поддерживать вражду факультетов? Если правда будет презирать слизеринцев и меня?       Гарри искренне не понимал, почему Снейп смотрел на него такими грустными глазами. Маленький, совсем еще ребенок, куда ему до проблем взрослого мира?       — Ты серьезно думаешь, что этот юный джентльмен сможет по-настоящему ненавидеть тебя за то, что ты декан Слизерина? Брось, это пустое.       Ремус вытащил Гарри из детского стульчика и передал его в руки Северусу.       — Взгляни, как он любит тебя! Я уверен, ты для него замечательный отец. Я бы даже сказал, что лучше, чем тот, каким мог бы стать Джеймс.       — Думаешь?       — Готов поклясться, он спихнул бы заботу о Гарри целиком на Лили, а сам бы с Сириусом и Питером ошивался в каком-нибудь пабе, лишь бы не иметь дело с ночным плачем и грязными пеленками. Они были достаточно взрослыми для борьбы с Пожирателями, но слишком юными для родительства. Джеймс тогда еще не успел нагуляться, остепениться, он слишком любил свободу и вряд ли бы захотел ограничивать себя в ней ради сына, пускай и желанного. Так что не накручивай себя. И вообще! Ты единственный из Ордена, кто решился взять на себя заботу о нем, так что гордись.       Люпин снова поцеловал их обоих. Чем не подтверждение правоты его слов?       Они еще долго были на кухне. Ремус мыл посуду, а Северус смотрел в большие зеленые глаза ребенка. Не такие зеленые, как у Ремуса. В них отчетливо узнавался взгляд Лили. Он унаследовал глаза мамы. Зеленые и ясные, как в то далекое лето в рощице Коукворта, когда она узнала, что в ее крови течет магия. Мисс Эванс была его первой и единственной подругой. Память об этих глазах будет долгие годы жить в сердце Северуса. И в Гарри, как живое напоминание, что любовь — самая сильная и самая вечная вещь на свете. Любовь открыла Снейпу глаза. Любовь сохранила Гарри жизнь. Любовь помогла обрести новую семью. Получается, за пока еще недолгую его жизнь Гарри был спасен любовью трижды. Северус не думал о том, что Гарри — сын его школьного врага. В первую очередь, это сын любимой женщины. Потом — это сын его и Ремуса. И только затем — Джеймса.       Видя, что мальчик потихоньку прижимался к нему головой, Снейп отнес его в спальню и положил в кроватку. Это была целиком и полностью комната Гарри. Столик, стульчик, необъятная коробка игрушек, полка со сказками, большой пушистый ковер и много чего еще. Северус терпеливо стоял рядом, дожидаясь, когда Гарри уснет.       Тепло.       Ремус тихонечко подошел сзади и обнял.       — Как думаешь, — шептал он, — какие к нему приходят сны?       — Какие угодно. Лишь бы не те, в которых звучат ее крики.       Бесшумно задернув шторы и прикрыв дверь, они направились уже в свою спальню. Там ничего, кроме залитой лунным светом постели, не было. Давнее негласное правило — Северус спит у окна, а Ремус у стенки. Оба понимали без слов, почему.       Снейп провалился щекой в подушку. Он, припечатанный одеялом сверху, уже готов был забыться сном. Был… пока не почувствовал, как его затылка коснулись губы, а горячее дыхание опалило ухо. Теплая рука коснулась его груди, отметая последние сомнения насчет намерений Люпина.       — Ремус, я устал. Давай просто поспим?       — Т-ш-ш. Тебе ничего делать не придется. Просто лежи и получай удовольствие. Остальное предоставь мне.       От бархатного шепота по спине пошли мурашки. Для Северуса этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать, как его начало размазывать. Пальцы блуждали по бледной коже, заставляя краснеть дюйм за дюймом. Дыхание сбивалось. Слишком близко. Слишком хорошо. Ремус знал, насколько Северус нежен и чувствителен. Одних касаний достаточно, чтобы заставить его таять.       Он спустился губами ниже и слегка прикусил плечо Снейпа.       Тихий, робкий, сдавленный стон.       Руки Ремуса так же спустились ниже. Туда, где тонкая кожа отзывалась куда более яркими ощущениями. Касание. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Пальцы скользили, и каждое их движение отзывалось хлюпаньем и дергаными вздохами Северуса. Его тело подрагивало, сдаваясь и подчиняясь желанию.       — Не сдерживайся, Сев. Я же знаю, как тебе это нравится.       — А когда Гарри проснется, ты его успокаивать будешь?       — Буду. И не «когда», а «если».       Хоть Люпин и был оборотнем, но мурчал в точности как довольный кот. Его колючие от усов поцелуи оставляли невидимую дорожку на спине. Ее не было видно, но Снейп чувствовал ее самыми кончиками нервов, точно оголенными. Ощущения буквально переполняли хрупкое худощавое тело. Каждая его косточка отзывалась на чувственность, перед которой Снейп слабел, становился мягок, текуч и податлив, как глина. Он не просто впитывал это кожей, но воспринимал самой своей душой.       Трогательно.       Буквально.       Ремус трогал каждую его потаенную точку. Он знал их наизусть, как карту звездного неба. Влажные пальцы прекратили ласкать плоть, но лишь затем, чтобы обвести поясницу и спуститься еще ниже — между бедрами. Касания теперь ощущались острее. Чем глубже проникали пальцы, тем тяжелее Северусу было сдерживаться. Стоны предательски вырывались, рискуя нарушить тишину дома. Он вжался спиной в его горячую грудь. Языки сплетались поцелуй за поцелуем. Бесстыже, но не грязно — искренне в своей неприкрытости.       Все пришло в движение.       Простыни зашуршали, смялись.       Одеяло скомкалось где-то в стороне.       Матрац под ними заскрипел.       Северус впился зубами в подушку. Боялся показаться слишком громким.       Хорошо.       До одури.       Казалось, слишком много нежности для одной близости. Даже для целой ночи.       Нежность до самых кончиков. До луны и обратно.       Северус не чувствовал под собой постели. В этом моменте и в этом пространстве существовали только он и Ремус.       Так много, что из глаз брызнули слезы.       — Расчувствовался, Сев?       Сердце оглушительно колотилось, пульс бил по ушам и сдавливал виски.       Словно волны — несут, несут, несут… Качают на себе, лаская душу.       Даже шум — будто рокот моря об скалы.       Тела сливались воедино. Неописуемо упоительно и сладко.       Ремус держал его, как от падения в пропасть, как единственную ниточку, связывавшую с реальностью. Держал в объятьях, полных тепла и влаги. Держал так крепко, как если бы боялся, что вся эта жизнь лишь сон и после пробуждения его ждет пресная серость одиночества. Северус содрогался под ним. Каждый мускул умолял не останавливаться и поглотить без остатка.       Голод. Только чувственный.       Словно они не насытились за те прошлые разы близости. Словно пытались напиться из этого источника на несколько жизней вперед.       Поцелуям не было счета. Как и минутам — ярким и бесконечно долгим. Но любовь — это музыка, и каждая симфония имеет свойство подходить к кульминации.       Искра.       Другая.       Одна за другой. Где-то внутри.       Тело к телу.       Вспышка.       Такая мощная, что оба замерли, желая прочувствовать ее импульс как можно глубже.       Такая мощная, что в глазах не то потемнело, не то побелело.       Они с трудом пытались выровнять дыхание. Их захлестнуло такой бурей, что она напоминала эхо, кóду, отзвук сыгранного на струнах души. Она не отпускала их, соблазняя отдаться ей еще на немного. Но сил осталось только на то, чтобы держаться за руки, переплести пальцы в крепкий замок. Ремус вдыхал запах смолянисто-черных волос, точно успел забыть и восполнял утерянный фрагмент памяти. Северус чувствовал, как в груди смешивались в одно большое синее пятно бескрайнее небо и бездонный океан. В этом спокойствии и любви хотелось окончательно раствориться.       Ноги казались ватными. Ремус и Северус едва нашли в себе силы принять душ и заново заправить постель. Картинка перед глазами плыла и качалась — особенно у Северуса, который тут же впечатался в свежие простыни, позволив освежающей прохладе впитаться в кожу. Ремус долго не поддавался усталости. Не потому, что кровь закипала сильнее самого крепкого кофе. А потому, что выражение лица спавшего Снейпа слишком ценное, чтобы не любоваться им на сон грядущий. К нему тянуло, как мотылька к свету.       Меж тем луна, впитавшая лучи солнца, касалась обнаженных плечей Северуса жемчужной вуалью.       «Тебе идет», — подумал Ремус прежде, чем сомкнуть веки.       В доме воцарилась та особенная тишина, которую не спутаешь с гробовой. Она была соткана из сонного дыхания троих, из мерного тиканья часов на кухне, из шепота листьев, что терлись о стекла, словно заглядывая внутрь. И в этой тишине, наполненной больше, чем словами, больше, чем обещаниями, растворялась и сама мысль о том, что когда-то их могло не быть. Всего лишь миг покоя посреди огромного, раненого мира. Целая вечность, которую они выстроили заново из обломков прошлого — своими руками.