Этот год будет для нас

Первый уик-энд сезона вот-вот должен был стартовать, поэтому даже воздух здесь словно дрожал от предвкушения. Паддок Альберт-Парка встретил прибывающих гонщиков и технический персонал ярким австралийским солнцем и легким ветерком с залива — полная противоположность Бахрейну. Там жара была подобна удару: до плюс сорока градусов в тени, асфальт почти мгновенно прогревался до плюс шестидесяти, и, как клялись несколько ребят из механиков, однажды рано утром на трассе вообще возник мираж. В Бахрейне воздух всегда был горячий, раскаленный, а комбинезон сразу становился мокрым, стоило только лишь на пять минут выйти за пределы тени. Но хуже всего были ощущения в кокпите — почти сауна, разве что с двигателем внутри. Машине тоже доставалось: шины деградировали мгновенно, тормоза перегревались — и порой мелькала предательская мысль: лишь бы не потерять сознание от жары. В этом году весна выдалась слишком уж жаркой, Бахрейн проверял на выживание, и даже совершенно не хотелось представлять, какой к апрелю может стать трасса Джидды или насколько горячее станет тут к десятому апреля. Здесь, в Мельбурне, все мягче: не только прохладнее, а словно ветер помогает, солнце не жжет кожу сквозь шлем, а просто греет. Машина чувствует себя иначе, чем на бахрейнских тестах — шины держат окно дольше, баланс не плывет каждые пять кругов. Шарль стоял у ограждения гаража «Феррари», глядя на трассу. Прогноз сегодня обещал до плюс двадцати пяти, значит, асфальт прогреется градусов на десять-пятнадцать больше. Это нормально, меньше деградации шин, больше возможности проехать без пит-стопа. Столь благоприятная погода была одной из причин хорошо относиться к Австралии, хотя и здесь бывали свои взлеты и падения. И всякая живность, бр-р-р! Достаточно было вспомнить свое знакомство с змеей для фото (змея, кажется, тоже была не в восторге от ситуации, но увы, выбора не было у них обоих). Это Оскара надо бы спросить, кто еще здесь водится, а то несколько лет назад какая-то тварь заливистым смехом перепугала всех поутру. Однако следующим значился Шанхай. Эта трасса точно не была в списке любимых, а в личном антирейтинге занимала почетное третье место. Здесь были длинные прямые, где можно разогнаться, но потом эти медленные, зажатые повороты, где все решает торможение и точность. А погода… март в Шанхае — иногда самая настоящая лотерея. То плюс пятнадцать с дождем, то все плюс двадцать пять с влажностью, от которой комбинезон липнет, как вторая кожа. Он помнил тесты и гонки, когда лил дождь весь уик-энд, а потом вдруг выходило солнце, и тогда трасса превращалась в каток. Можно сказать, что Бахрейн в этом году был проверкой на прочность. Здесь — проверка на скорость. А Шанхай… Шанхай пока подождет. Поправив перчатки, Шарль вдохнул еще раз свежий морской воздух Австралии. Никакой пыли или духоты, лишь предвкушение скорости, а главное — Макс тоже будет здесь. Пусть пока не получается увидеться или поговорить, но видеть друг друга в зеркалах, говорить на языке обгона и стремления оказаться быстрее… о, этим искусством общения оба владели просто филигранно. — Шарль, готов к выезду? — спросил инженер. — Или что-то не так? — Все нормально, — Шарль надел шлем. — Давайте начинать. Сегодня я хочу почувствовать машину.

***

Свободная практика тоже могла расцениваться по-разному: да, SF-26 ощущалась живой, куда лучше, чем на тестах в Барселоне, но оба мерседеса уже летали — Джордж и Кими показывали времена, от которых у всех слегка сжималось сердце, потому что это было слишком быстро, слишком. Несмотря на подобную демонстрацию от машин «Мерседес», Шарль был доволен тем, что в первой практике ему и Льюису удалось удержать доминирование, зато во второй — пришлось познакомиться поближе с местным гравием. Джордж же радовался до неприличия: после каждого быстрого круга он выходил из кокпита с улыбкой, снимал шлем, словно красовался перед кем-то, выслушивая советы своих инженеров. Было ясно, что Тото Вольф ставит именно на него как на своего основного кандидата на титул чемпиона: Кими хоть и очень талантливый, но пока у него слишком мало опыта, пока он будет делать то, что ему скажут старшие. Впрочем, сейчас, когда все закончилось, Кими никуда не ушел с пит-лейна, строчил кому-то сообщения на телефоне, а потом вообще умчался в направлении моторхоума «Хаас». У «МакЛарен» тоже все было стабильно: отдав машины на дальнейшее растерзание механикам, Ландо и Оскар стояли ближе, чем полагается напарникам, особенно сейчас, когда Ландо сначала внимательно что-то изучал в планшете Оскара и затем прокомментировал с крайне серьезным видом, но несерьезным выражением глаз. Оскар на это отреагировал тихим смехом и быстро пробежал пальцами по запястью напарника. Они предпочитали не демонстрировать ничего лишнего на публику, оставляя личное только для себя, а все прочие видели лишь крепкую командную дружбу. А за выступление на публике: «Вот и гадайте, что у нас на самом деле происходит между собой», — обычно отвечали Нико и Габи. Остальные команды не слишком выбивались из привычного и предсказуемого поведения на трассе, разве что у «Ред Булл» все было… странно. Исак Хаджар уже в первой практике показывал зубы, порой даже опережая Макса, несмотря на проверку состояния ближайшего газона, а сам Макс… с его машиной явно творилось что-то не то. Шарль слишком хорошо знал, как он ездит, а сейчас складывалось ощущение, словно Макс не мог контролировать болид. Хотя, по правде говоря, «что-то не то» было у большинства: жалобы поступали почти от всех, в той или иной степени. А вот кульминацией третьей свободной практики стала авария Кими: он врезался в ограждение, но, по счастью, отделался лишь испугом и разбитой машиной. Для того чтобы парень смог принять участие в самой гонке, понадобилось самое настоящее чудо, и оно совершилось: неизвестно, кому там душу заложил Вольф, однако болид Кими был восстановлен буквально за оставшиеся до гонки часы. Он сходу включился в квалификацию, позволяя «Мерседесам» получить дубль из первого и второго места. Отрыв «Феррари» от нынешних лидеров был огромным — почти восемь десятых, хотя Шарль ждал максимум шесть. Третья позиция должна была принадлежать им, неважно, ему или Льюису, главное — чтобы кому-нибудь одному из «Феррари». Но нет, Исак явно с перепугу или из-за адреналина смог выбить себе третью стартовую позицию. Это явно не входило в планы команды, там ставка была на Макса, не на его напарника, однако все резко перевернулось с ног на голову.

***

Шарль сидел в гараже, стянув перчатки, и смотрел в пол. Он был расстроен не только из-за машины и всей сложившейся ситуации: в голове крутились слова Макса из интервью, которое уже разлетелось по всему миру. «Ничего не сломано, так что все в порядке! Мне просто нужно было сделать рентген, чтобы убедиться, что с моими руками все в порядке. Да, было больно выбираться из машины, руль выскользнул из рук… Мне совсем это не доставляет удовольствия. Как я уже говорил, мне все равно, где я пройду квалификацию, будь то в числе лидеров или там, где я сейчас. С точки зрения эмоций и чувств — все пусто. У меня их нет. Я уже морально к этому готовлюсь». Шарль сжал телефон так, что костяшки побелели. Он слишком хорошо знал Макса, поэтому просто набрал его номер, решив, что к черту всю эту конспирацию. Макс ответил быстро, но голос был явно сонным: — Привет, mon cœur. — Макс… — Шарль выдохнул, голос дрогнул. — Я видел интервью и как ты держал руки. Скажи честно — сильно болит? В ответ Ферстаппен тихо хмыкнул, и Шарль почти увидел, как он морщится, но старается это скрыть. — Все нормально, Шарль, правда. Просто синяк и легкое растяжение, завтра уже будет лучше. Я даже смогу не то что руль держать или в дартс играть, а даже набить морду Джорджу после гонки, если он опять будет слишком радоваться своему превосходству. Шарль невольно улыбнулся сквозь тревогу: эта бравада была такой типичной для Макса, постоянной и незыблемой константой его характера. — Ты серьезно? — Абсолютно, — голос Макса стал чуть тише. — Отец всегда заставлял меня держать руль, что бы ни случилось, и всегда говорил: «Руль — это твоя жизнь, поэтому не отпускай». Так что мои руки… выдержат. Всегда выдерживали. Выслушав ответ Макса, Шарль тихо вздохнул, закрывая глаза. В груди что-то болезненно сжалось от этих слов, от воспоминаний о детстве Макса, от того, как он до сих пор несет этот груз. — А ты… я слышал твои комментарии. Восемь десятых — это сейчас много. — Я ожидал шесть, — вздохнул Шарль. — Мы делали все, чтобы сократить дистанцию и занять хотя бы третью позицию, однако разрыв с «Мерседес» не просто достаточно большой, а огромный. — Если в нашем мире чудеса и встречаются, то явно не для нас, — иронично хмыкнул Макс, прижав плечом телефон. — Завтра будет тяжело. — Тяжело, — согласился Шарль. — Очень. Однако я настроен на подиум. Не потому, что должен для команды. Для себя и для тебя. На том конце провода Макс тихо засмеялся — мягко и нежно, позволяя себе быть таким только при разговорах с партнером. Похоже, сейчас взыграло дело принципа: если уж не обойти Джорджа, то хотя бы обломать ему единоличный кайф от победы. — Ты всегда настроен на подиум, даже когда все против. Я горжусь тобой, ну а сам просто доеду как уж получится. Все будет хорошо, обещаю. — Тогда — до завтра? — До завтра. Они оба знали, что завтра будет самый настоящий ад: старт, борьба, шины, стратегия и никакой гарантии. Но Шарль каким-то шестым чувством знал, что доберется до подиума, и не ради славы, не ради очков — ради того, чтобы вечером приехать к Максу, осторожно поцеловать и прошептать: «Мы справились». Ради того, чтобы увидеть, как в глазах Макса снова загорится жизнь. Ради них двоих, и пусть весь остальной мир катится к черту. Потому что любовь — это тоже гонка, и в ней Шарль никогда, никогда не сдастся.