Мессия для проклятых

Би-2 - Пекло

— Мне плевать, как ты это сделаешь, — Дилан достаёт из рюкзака помятый конверт и протягивает его Цзян Чэну, а тот непонимающе сдвигает брови. — Ты найдёшь способ передать это Чуе Накахаре через месяц. Ровно через месяц, когда убедишься, что всё улеглось. — Кто такой Чуя Накахара? — Мессия для проклятых.

***

Чуя думает, что им нужна новая квартира. Двухкомнатная. Большой рабочий стол и шкаф для бумаг. Рыжий кот будет самозабвенно раздирать диван стоимостью в несколько сотен тысяч йен, Дазай будет на него шипеть, кот — мстительно ссать тому в тапки. Во второй комнате Чуя будет выращивать для Дазая коноплю. Он синтезирует какой-нибудь термоядерный сорт, который после первой затяжки будет срывать мозги нахрен. Гибриду будет насрать на правильную влажность, нужное количество ультрафиолета и другие сложные вещи. Чуя назовет своё детище как-нибудь звучно. Например, Дилан Дрейман.

***

— Как ты это делаешь? Ди беззвучно проговаривает что-то одними губами и, запрокинув голову, опустошает стопку с растворённой в воде таблеткой. Дазай только сильнее бесится. Он очень хочет сломать ей шею. Хочет, чтобы Дилан захлебнулась собственной кровью у его ног. Дазай пытается ещё раз: — Скажи, за что? Ответа, конечно же, не следует. Дилан морщится, с громким стуком ставит стопку на стол и не поворачивает к нему головы. Дазай буквально чувствует на кончике языка фантомную горечь. Ту самую, которую Дилан выковыривает из стопки пальцем и облизывает его, высунув язык и собирая остатки вяжущего порошка. Она всегда любила дрянь зелёного цвета. Со штампом Портовой Мафии. Внезапно Дилан подскакивает к Дазаю и резко хватает его за руку, проводя острым ногтём по едва зарубцевавшимся шрамам. Она хищно скалится и давит сильнее, практически разрывая многострадальную кожу. Её покрасневшие ноздри раздуваются, некрасиво уродуя лицо. Дазай не двигается с места. На какое-то мгновение он прикрывает глаза, и в этот момент хватка с руки пропадает. Когда он открывает глаза снова — Дилан уже не рядом. Он озирается по сторонам, чувствуя, что сердце бешено колотится в грудной клетке от первородного ужаса. Дазай сам не знает, чего боится, но ком подкатывает к горлу, и дикий, не поддающийся контролю страх заставляет всё его существо биться в агонии. Дазай ненавидит, когда контроль оказывается не в его руках. В комнате становится до безобразия ярко. Свет настолько ослепительный, что, того и гляди, выжжет глаза. Запах гари и палёной плоти бьёт по обонятельным рецепторам Дазая резко, и тогда он понимает, что стоит в самом эпицентре взрыва. Пламя пожирает хлипкое здание, свет из ослепительно-белого становится ужасно ярким, красным, багровым, как кровь, которая вытекала из разрезанного горла психованной суки когда-то очень давно. Он видит её силуэт на фоне огня, хочет позвать по имени, но в лёгкие забивается едкий дым вместо воздуха, и это всё кажется таким бесполезным, что… Дазай резко делает вдох и открывает глаза. Рядом спит Чуя, доверчиво повернувшись к нему спиной, свежий воздух проникает в комнату через распахнутое окно. Никакого запаха гари. Никакой палёной плоти и горелого мяса. Никакого ослепительного света. До самого утра Дазай сверлит глазами потолок, блуждая мыслями где-то далеко. Там, где дредастая девушка танцует в огне. Там, где Дилан Дрейман не волнует ничего, кроме языков пламени, лижущих ей босые ступни.

***

Новость о том, что босса Портовой Мафии убила известная в узких, очень узких кругах, диллерша, разорвала весь город пополам. Глок, который нашли в кабинете Мори, принадлежал Дилан Дрейман, это вопросов не вызывало. Вызывало вопросы только то, что на камерах видно Дазая. Тот на очередном допросе только возвёл глаза к потолку и сказал: — Даже не знаю, может, она была эспером? — Каким, блядь, эспером, Дазай?! — сразу взвился Анго. — Не знаю. Перевёртышем? Мы с Одой вели однажды дело с её участием, слишком гладко и филигранно складывались обстоятельства. Запроси у Фукудзавы отчеты, — ответил ему Дазай с усмешкой, выходя из кабинета. Руководство Портовой Мафией приняла Коё, Чуя покинул организацию. Насчет смерти Мори с него изначально были взятки гладки, но пришлось пережить бюрократический кошмар, когда он сдавал дела и руководство. Чуя терпел, ему просто хотелось забыть как страшный сон этот этап своей жизни. Противны были стены здания, бумаги, лица людей. Все опостылело и вызывало внутри глухое раздражение. Рюноске с Дазаем его решение поддержали, воспитанник, правда, остался в мафии. “Я привык, да и больше ничего не умею”, — просто сказал он. Чуя согласился, понимая, что и сам он не приспособлен ни к чему другому в жизни. Он не знал, какой путь выбрать, но на помощь пришел всё тот же вездесущий Дазай. Он выложил на стол бумаги на собственность, подписанные знакомым размашистым почерком. Стикер наверху гласил: “Не проебись”. Чуя не знал, как Ди это провернула, но она оформила ему в собственность не самый паршивый офис в центре города. Небольшое двухэтажное здание, расположенное на достаточном расстоянии и от мафии, и от агентства. Дазай предложил открыть сыскное бюро и назвать его как-нибудь просто. “Бюро”. — И чем же Бюро будет заниматься? — язвительно спросил Чуя тогда. — Откуда мне знать? Всем подряд? — легко улыбнулся Дазай, и ушёл в душ. Чуя долго сомневался, а потом плюнул. Когда с бюрократией было покончено, нужные разрешения получены, а офис был более-менее приведен в норму, к нему потоком хлынули клиенты. Кто-то хотел кого-то убрать, кто-то хотел получить больше денег, старушки хотели найти пропавших котов. Для особо изысканных запросов Чуя запрашивал просто поднебесную цену, но люди, скрипя зубами, платили. Все знали, что бывший глава исполнительного комитета Портовой Мафии ведёт дела безупречно. Лучше него не справился бы никто в этом городе.

***

Говорят, что ангелы плачут кровавыми слезами. Дилан Дрейман не тянет на ангела. Дилан Дрейман тянет на огнедышащую тварь, которую изрыгнула сама Преисподняя в надежде хотя бы так избавиться от злобного отродья, в чьей ненависти ко всему живому можно было просто утопиться. Захлебнуться и не выбраться никогда. Дилан ненавидела людей, Дазая, свою жизнь, Японию и Портовую Мафию. Дилан ненавидела курьеров, которые отвратительно выполняют свою работу и поставщиков, которые вместо качественного товара подсовывают откровенное дерьмо. Но всеми фибрами своей сгнившей души Дилан искренне ненавидела только одного человека. Того самого, которого видела бы в зеркале по утрам, если бы в её доме было хотя бы одно зеркало. Последнее она разбила у Дазая на глазах, булькающе хохоча и размазывая трясущимися пальцами кровь по своей шее. В тот самый день, когда он пришёл к ней спрашивать про Чую. В тот отвратительный вторник, когда они сцепились, и Ди расхуярила проклятое стекло, кинув в него бутылку коньяка. В тот проклятый всеми богами вечер, когда Дазай перерезал ей горло. Она даже не пыталась защищаться. Она действительно хотела сдохнуть. Возможно, потому что без Оды не видела смысла задерживаться здесь. Только хрипела, что Дазай помешался на Чуе. И смеялась. Смеялась. Смеялась. Смех Дилан набатом стоит у Дазая в ушах. Чёрный поезд, раз-два. — Дазай? Плачут дети и вдова. Дилан, которая пришла, когда больше никого не осталось и шансов на спасение просто не было. Чёрный поезд, три-четыре. — Да, родной? У Дазая даже не дрожит голос. Ты не спрячешься в квартире. — Ты в порядке? — В полном. Чуя рвано выдыхает и отводит глаза. Дазаю паршиво. Чёрный поезд, пять-шесть. Дилан, которая любила Одасаку больше сраного белого порошка, забивающего ноздри и сжигающего слизистые. Просто так в него не сесть. Чуя пробует ещё раз: — Как предлагаешь назвать бюро? — Бюро, — пожимает плечами Дазай. — Бюро? Семь и восемь, не грусти. — Красота в простоте, крохотулька, — улыбается Дазай и целует Чую в макушку. — Я в душ. — Ладно, — тянет Чуя, снова уткнувшись в бумаги. Девять-десять, Бог простит. Дилан Дрейман не ангел, но она плачет кровавыми слезами, когда Дазай заходит в ванную и видит её отражение в зеркале. Красные капли стекают у неё по щекам и капают на ключицы. Ди склоняет голову набок, открывая обзор на шею. — Ты, блядь, сдохла, — обессиленно шепчет Дазай. — Ты сдохла, чёрт бы тебя побрал! Он тычет пальцем в зеркало, Дилан резко подаётся вперед. Дазай буквально слышит злобное рычание, доносящееся до него с той, обратной стороны, и отшатывается назад. — Я ненавижу тебя, — чеканит он, глядя в бушующее пламя, которое начинает разгораться за её спиной. Ди усмехается. — Ты сдохла по своей вине. Ты сдохла потому что сама решила так. Но даже оттуда, — Дазай раздражённо взмахивает рукой, — ты умудряешься подкинуть говна в жизнь других. Свали туда, где тебе самое место, Ди. Оставь меня в покое. Он договаривает и не позволяет себе обернуться на зеркало больше. Набирает полную ванну не тёплой, но обжигающей воды. И думает о том, что именно Дилан ему сейчас не хватает. Она понимала его как никто другой. Она знала, как жить с этим месивом внутри. Она знала, что нужно сделать, чтобы мозги у Дазая прочистились. Сама такая же. Чуя не Дилан. Чуя никогда не поймёт. Не почувствует. Не сможет узнать. Когда вода окрашивается в рубиново-красный от крови на взрезанных запястьях, Дазай уже пребывает не в этой реальности. И последняя его связная мысль о том, что ему бы хотелось. Всей своей бракованной душой ему бы сильно хотелось, чтобы Дилан была счастлива. Хотя бы в том, другом, лучшем мире. Где они с Одасаку, возможно, всё же встретились в итоге.

***

Дазая в первый раз срывает через неделю после смерти Дилан. От неё не осталось ничего, что можно было бы похоронить, поэтому они просто заказали мраморное надгробие, которое разместили рядом с могилой Оды. На мраморе не было имени девушки, но красовалась пафосная надпись, на которой настоял Дазай: “Aliis inserviendo consumor”. “Служа другим, расточаю себя”. Иронично. Даже кощунственно. Вечером Дазай, улыбаясь, привычным жестом треплет Чую по голове и уходит в душ. Чуя не может отделаться от противного ощущения следующие полчаса. В итоге он вламывается в ванную, понимая, что к своей интуиции всегда, всегда надо прислушиваться. Вытаскивая Дазая из кровавой воды и зашивая сочащуюся кровью кожу, Чуя думает о том, что, возможно, это просто чёрная полоса. Пройдёт время, затянутся старые раны, и Дазай придёт в норму.

***

Зеркало отражает не то, что Дазай хочет видеть. Он встряхивает головой, силясь отогнать морок, но не может. Дазай делает маленький шаг назад. Ещё один. И ещё. Отойдя на достаточное расстояние, он снова поднимает глаза. Ничего не поменялось. Девушка в отражении кривит губы в оскале и молчит. Её зрачки широкие, в них бьётся столько ненависти, что у Дазая перехватывает дыхание от того, насколько осязаемой она кажется. На ум само по себе приходит сравнение с чёрной дырой. Кажется, что одним взглядом Дилан Дрейман сейчас высосет из него душу. Внезапно со спины раздаётся: — Дазай? Он вздрагивает и оборачивается. Чуя вперивается в Дазая внимательным взглядом, считывая его состояния. Безошибочно определяя, что что-то не так, но не решаясь спрашивать. — Ты уверен? — уточняет он. Дазай снова бросает взгляд в отражение. Дилан вопросительно выгибает бровь, когда он произносит: — Она бы хотела именно так. — На надгробии не будет её имени, Дазай, — Чуя качает головой. — Тебе не кажется, что это как-то маловато для человека, который буквально спас нам обоим жизнь? — Не нам обоим, а только тебе, — резко обрывает его Дазай. Дилан в отражении усмехается, пока он продолжает свою мысль: — Я понимаю, что ты хочешь сделать, Чуя. Но поверь мне, Ди этого не оценит. Ей уже наплевать. Дазай буквально слышит яростное шипение у себя над ухом. Он знает, что на самом деле в ванной они с Чуей сейчас вдвоём, а Дилан ему только мерещится. Стоит титанических усилий сдержаться и не разбить проклятое зеркало на множество осколков. Чуя на выдохе произносит: “Ладно” и уходит, оставив его в гробовой тишине. Дазай прерывисто дышит и устало прикрывает глаза. Когда он открывает их, то понимает, что Дилан в отражении больше нет. Внутри отвратительно пусто. Как будто она всё же высосала ему душу одним своим фантомным присутствием. Впрочем, это недалеко от истины.

***

Когда Чуя возвращается домой в обед после очередного допроса, связанного с убийством Мори, он застаёт Дазая, болтающегося в петле. Чуя думает, что ещё немного, и он бы не успел. Допрос закончился намного раньше, чем было запланировано. Не было никаких внятных предпосылок для того, чтобы Дазай снова попытался покончить с собой. Никаких потрясений, ничего. Жизнь начинала входить в привычную колею, все было размеренно и нормально. Сыпля отборными проклятиями, он перерезает сдавливающую шею Дазая верёвку, проверяет, в порядке ли шейные позвонки и руками нащупывает пульс. Позвоночник в порядке, а пульс достаточно слабый. Испытывая первородный ужас, Чуя начинает комплекс сердечно-легочной реанимации. Сказываются приобретенные в мафии навыки, действия выходят у него на автомате. Внутри у Чуи — леденящая душу пустота. Вечером он остервенело втрахивает Дазая в кровать и шепчет, чтобы тот больше никогда, никогда не смел так делать. Чуя буквально вываливает на него всю гамму испытанных ощущений, до звёзд перед глазами зарываясь в чёрные вихры. Он сопровождает свои слова размашистыми толчками, рваными поцелуями и полосами красных царапин на чужой коже. Дазай усмехается и выдаёт, что Чуя — самое красивое, что он когда-либо видел в жизни. Нестерпимо хочется ударить, но Чуя вместо этого кончает, сдавленно застонав. С утра Дазай ведёт себя как ни в чем не бывало, а Чуя обнаруживает седые волосы в рыжих волосах.

***

— Что ты будешь делать, — она делает глубокий вздох, — что ты будешь делать, если его не станет? Что будешь делать, когда поймёшь, что он больше никогда не откроет глаза? Как ты будешь вести себя, когда твой любимый человек, человек, который значит для тебя буквально всё, не вернётся в мир живых? — Я… — Как ты будешь дальше жить, понимая, что вот он он — конец?! — голос Дилан нарастает. — Ты будешь обвинять его в том, что по твоему мнению произошло или будешь ненавидеть себя за то, что потерял столько времени даром? Если завтра ему на голову упадёт кирпич, — она усмехается, — или, скажем, его сразит рак, лейкемия например? Что ты будешь тогда, когда он будет медленно угасать у тебя на руках? О чём ты будешь думать, душа моя, чем ты будешь дальше жить? Она вообще будет у тебя, жизнь? Что ты будешь делать, Цзян Чэн? — Дилан буквально кричит. — Что. Ты. Будешь. Делать?!

***

Один раз — случайность, два — совпадение, третий — система. Чуя понимает, что оказался в системе, когда они с Дазаем впервые крупно ссорятся. Ссора выходит просто до омерзительного ужасной, они громят всё, что уцелело в квартире Дазая за последние месяцы, и не прекращают друг на друга орать. Дазай говорит, что Чуя не заслужил такой жизни, что он не должен тратить время на конченного человека. Дазай как заведённый повторяет, что Чуя ещё слишком молод, чтобы ходить с сединой. Дазай речитативом выдаёт, что хочет посадить Чую на цепь и ни к кому не подпускать близко, но понимает, что так, блядь, нельзя поступать с живыми людьми. Чуя, захлебнувшись в потоке внезапных откровений, просто не знает, как на это реагировать. Дазай как будто слетел с катушек, он не слышит ни одного довода Чуи и продолжает гнуть свою линию. Ему насрать, что Чуя уже давно сделал свой выбор, ему похуй, что Чуя никуда не собирается уходить, ему абсолютно поебать на любые аргументы. — Я просто не хочу свести тебя в могилу раньше времени, чёрт бы тебя побрал! — рявкает Дазай и уходит из квартиры. Оглушительно хлопает входная дверь, Чуя оседает на пол, обхватив голову руками. Горло саднит от бесконечных криков, грудь сдавливает от бессилия, внутри сворачивается кислый узел какой-то безысходности. Пока он не вспоминает о том, что сегодня прошло четыре месяца со дня смерти Оды. Чуя, оглушённый внезапной догадкой, выбегает наружу и ругает себя за то, что не додумался раньше. Дазай обнаруживается на крыше дома. Он стоит к Чуе лицом, в карих глазах плещется отчаянная решимость. Дазай смотрит на Чую в упор и делает шаг назад. Чуя срывается с места раньше, чем успевает подумать. Он ловит Дазая с помощью гравитации буквально за мгновение до того, как того раскатает по асфальту отвратительным мокрым пятном мясного фарша. Чуя хочет убить бинтованного мудака на месте, сломать ему челюсть и пробить ребрами селезёнку. Вместо этого он с яростным шипением ломает Дазаю руку. А потом везёт в больницу. Ожидая, когда Дазаю наложат гипс, он прокручивает в памяти всё то немногое, что удалось вытащить из детектива насчет его друга и девушки, спасшей им обоим жизнь. Чуя думает о том, что Дилан Дрейман — эгоист пострашнее Дазая. Она не имела права решать за Оду, она не имела права заканчивать всё это вот так. Не должна была отказываться от помощи, которую Ода всегда мог ей предоставить. Чуя размышляет, что Ода — просто трус, который выбрал спокойную жизнь вместо того, чтобы вцепиться в своего человека до побелевших костяшек и никогда его не отпускать. Память подкидывает статью с какого-то блога, когда Мори ещё его насиловал, а Чуя пытался подавить сломанную психику, чтобы физически не развалиться. “Лейкемия равнозначна обесцениванию себя” — вещала статья про психосоматику. Догадка ослепляет, параллели в голове проносятся с пулемётной скоростью. Чуя понимает, что с Дазаем никогда не будет по-человечески. Нормально. Дазай не вписывается в любое понятие нормы, но ведь и Чуя тоже от неё далек. Он принимает решение, когда Дазай выходит из кабинета врача. Чуя говорит: — На краю пропасти мы будем стоять вместе. Каждый раз, когда тебя перемкнёт, я должен об этом знать. Сложно судить, кто из пары Сакуноске-Дрейман кого убил первый, ведь все проблемы всегда начинаются с головы. В итоге мы имеем двух мёртвых людей, которые лежат в земле потому, что они друг друга не поняли. Потому, что отказались друг от друга. Чуя не собирается отказываться от Дазая. Чуя прошёл с этим человеком слишком много, чтобы останавливаться на половине пути. На самом деле, Чуя не уверен, что сможет его когда-нибудь понять. Но он уверен в том, что стоять на краю бездны можно и вдвоём. — Если ты вздумаешь со мной спорить сейчас, я сломаю тебе пальцы здоровой руки. Каждую фалангу. Чтобы ты осознал, насколько, я, блядь, серьёзно настроен. Ты сдохнешь или от моей руки или не сдохнешь вообще, — заканчивает свою мысль Чуя и выходит из больницы. Дазай всю дорогу до дома не говорит ни слова. Ночью он притягивает Чую к себе и сбивчиво шепчет слова благодарности в рыжий затылок. Чуя в ответ на это только вымученно закрывает глаза и рассеянно гладит чужую руку.

***

— Я не знаю! — взрывается Цзян Чэн. — Я не думал об этом и более того, думать совершенно не хочу. — А надо! — орёт Дилан. — Смерть приходит внезапно, тебе ли как копу это не знать! Здесь всё, всё в этом мире поёт нам о любви и смерти, всё! Надо думать. Надо беречь. Надо помнить, — её голос прерывается. — Всегда помнить. Однажды может стать слишком поздно. Воцаряется тишина. Цзян Чэна обуревает слишком много чувств, а потом Дилан поднимает на него безумные, больные глаза. — Достоевский в Йокогаме. Эту встречу он не переживёт, это раз. Два — завтра ты получишь все данные о перемещениях Гоголя. — Что… — Я должна тебе, верно? Свободу должна. — Что ты собираешься делать? — спрашивает Цзян Чэн, чувствуя, как всё внутри начинает дрожать от дурного, омерзительного причувствия. Дилан ничего не отвечает. Она усмехается, и на секунду кажется, что её глаза изменились — стали фиолетовыми с хищным красным огнём. Она тянется к своему рюкзаку и выуживает оттуда видавший виды свёрток.

***

Через полгода совместной жизни Чуя знает, сколько крови может потерять человек, и не умереть окончательно. Он учится смешивать таблетки и наркотики в правильных пропорциях, чтобы сознание отлетало от тела, но физически организм продолжал функционировать. Узнаёт, сколько секунд и с какой силой надо сжимать чужое горло, чтобы человек оказался на пороге смерти, но его еще можно было спасти. Воскрешает в памяти все свои познания о болевых точках и первой помощи при различных попытках суицида. Чуя становится для Дазая тем человеком, который подводит его к краю, при этом контролируя, чтобы тот не сорвался в бездну окончательно. Ангел Смерти и Ангел Воскрешения в одном лице. На девять месяцев отношений Дазай дарит ему ошейник, украшенный вензелем “Д.О”. Чуя дарит Дазаю кольцо из белого золота, на котором гравировкой высечено “Ч.Н.”. Через год совместной жизни Дазай притаскивает с улицы рыжего кота. Кот эвакуируется за холодильник, шипит и отказывается выходить оттуда даже на предложенную еду. Дазай смеётся в голос, Чуя понятия не имеет, нахрена им дома кот. Когда Дазай доводит его до исступления ночью в спальне, Чуя слышит звук разбившейся бутылки вина и думает, что убьёт пушистый комок к чёрту. Дазай делает особенно глубокий толчок, и Чуя давится собственным стоном, забывая, о чём он вообще думал секунду назад. Утром он просыпается, ощущая приятную теплую тяжесть в районе груди и слыша утробное урчание. Чуя решает сменить гнев на милость и понимает, что им нужна новая квартира. Двухкомнатная. Где рыжий комок сможет разгуляться в полную, Дазай прекратит сваливать бумаги из агентства в отвратительную кучу на кухонном столе, а Чуя будет выращивать коноплю на подоконнике.