Ледяная Королева и Грязнокровка

Две недели прошли в относительном спокойствии. Беллатрикс вернулась на третью ночь после своего побега — просто вошла через парадную дверь, как ни в чём не бывало, бросила на стол бутылку вина и сказала: «Я подумала, и решила, что подвал — это всё-таки моё законное место». Нарцисса хотела было вышвырнуть её, но Гермиона остановила: «Пусть живёт. Если начнёт выделываться — выкинем». Беллатрикс скривилась, но промолчала. С тех пор она держалась в тени, изредка появляясь на кухне и отпуская ядовитые комментарии, но без прежней агрессии. Главным достижением этих двух недель стало то, что Нарцисса и Гермиона перестали заниматься сексом прилюдно. Теперь на их спальне висели мощные заглушающие чары, и Драко наконец-то спал спокойно. Он даже перестал вздрагивать при каждом скрипе половицы. — Они ведут себя почти прилично, — с удивлением сказал он однажды за завтраком, наблюдая, как Гермиона просто целует его мать в щёку, а не ныряет под стол. — Привыкай, — усмехнулась Гермиона, намазывая тост джемом. — Мы решили, что тебе и так досталось. — Спасибо за человеческое отношение, — буркнул Драко, но без злобы. Гарри, Рон и Джинни стали частыми гостями. Дом на побережье, несмотря на свою мрачную архитектуру, оказался удивительно уютным, а компания — странной, но своей. Гарри нравилось сидеть вечерами на веранде с Нарциссой, которая иногда рассказывала о старых временах без той холодной отстранённости, что была раньше. Рон и Драко нашли общий язык в шахматах, а Джинни и Гермиона часто уединялись для разговоров — о девичьем, как говорили мужчины, хотя темы их бесед иногда заставляли краснеть даже Беллатрикс. Единственное, что всех раздражало — присутствие Беллатрикс. Она никого не трогала, но её взгляд, её усмешка, её привычка появляться в самый неожиданный момент выводили из себя. Гарри каждый раз машинально хватался за палочку, Рон старался не оставаться с ней наедине, а Джинни открыто называла её «сумасшедшей тётей». Драко же просто игнорировал, хотя внутренне кипел. — Почему она вообще здесь? — спросил Гарри однажды вечером, когда они с Джинни остались на ночь. — Вы же можете её выгнать. — Пытались, — вздохнула Нарцисса, поправляя скатерть. — Она сбегает, а потом возвращается. И знаете… — она замялась, — иногда она бывает почти нормальной. Например, помогает по дому. — Она помогает по дому? — недоверчиво переспросила Джинни. — Вчера она помыла окна, — мрачно сообщил Драко. — С такой яростью, что стёкла звенели. Но чисто. — И она больше не угрожает Гермионе? — уточнил Гарри. — У нас перемирие, — отозвалась Гермиона, которая как раз вошла с чайником. — Она поняла, что если тронет меня — потеряет сестру навсегда. — А ты не боишься, что она затаилась? — спросила Джинни. — Боюсь, — честно призналась Гермиона. — Но Цисси просила дать ей шанс. Сказала, что Белла никогда не была такой… одинокой. Нарцисса опустила глаза, и разговор перетёк в другое русло. Никто не хотел портить вечер. Ночь выдалась тёплой. Гарри и Джинни устроились в гостевой спальне на втором этаже, прямо над кухней. Дом затих, только где-то внизу тихо работал старый холодильник — магловский, который Гермиона настояла купить, потому что «магия не должна мешать нормальной жизни». Где-то в районе полуночи Джинни проснулась от того, что желудок издал предательский звук. — Гарри, — прошептала она, толкая мужа в бок. — Ты спишь? — Теперь нет, — сонно пробормотал он. — Я есть хочу. — Подожди до утра. — Не могу. У них там на кухне тот торт остался, с вишней. Я весь вечер о нём думала. Гарри вздохнул. Спорить с Джинни, когда она хотела сладкого, было бесполезно. — Ладно, — он сел на кровати. — Пошли. Только тихо, чтобы никого не разбудить. — Особенно Беллу, — шепнула Джинни, накидывая халат. — Если она выскочит из подвала, я точно не усну. Они на цыпочках спустились по лестнице, прошли через гостиную и свернули на кухню. Дверь была приоткрыта, и изнутри пробивался тусклый свет — видимо, кто-то забыл выключить подсветку над плитой. Гарри уже открыл рот, чтобы сказать что-то про торт, как вдруг из кухни донёсся звук. Сдавленный, молящий, полный боли и… удовольствия. — О, Мерлин, — простонал Гарри, хватаясь за волосы. — Опять?! Джинни замерла, прислушалась — и вдруг её губы расплылись в широкой улыбке. — Это не Гермиона и не Нарцисса, — прошептала она, толкая дверь шире. Гарри выглянул из-за её плеча — и застыл. За кухонным столом сидела Беллатрикс. Её голова была запрокинута, глаза закрыты, а руки вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. А между её ног, стоя на коленях, усердно работала Гермиона Грейнджер. — Леди Блэк так нравится Гермионе, — тихо рассмеялась Джинни, наблюдая за тем, как подруга вылизывает старшую сестру Нарциссы. — Скорее её промежность, — прокашлялся Гарри, не в силах отвести взгляд. Гермиона, судя по звукам, вошла в раж. Её язык двигался быстро, жадно, и Беллатрикс, эта сумасшедшая убийца, которая когда-то пытала Гермиону в своем доме, теперь стонала так, как, наверное, не стонала ни с кем и никогда. — Да, — прошипела Беллатрикс, и её голос сорвался на высокую ноту. — Да, грязнокровка… о, Салазар… — Ты только посмотри, — Джинни толкнула Гарри локтем. — Она её так же талантливо лижет, как и твою… — Джинни, — предостерегающе сказал Гарри. — Я молчу, — она приложила палец к губам, но глаза её смеялись. Крики нарастали. Беллатрикс уже не пыталась сдерживаться, её стоны разносились по всей кухне, и Гарри с ужасом подумал, что сейчас проснутся все. — Надо их остановить, — прошептал он. — Ни за что, — отрезала Джинни. — Это лучшее шоу за всю мою жизнь. Я потом буду рассказывать внукам, как Гермиона Грейнджер довела Беллатрикс Лестрейндж до оргазма на кухне. — Ты не будешь рассказывать внукам, — твёрдо сказал Гарри. — Буду, — она уже доставала телефон. — И сниму. — Джинни, нет! Он попытался выхватить телефон, но Джинни ловко увернулась и зашептала: — Просто одно фото. Для истории. В этот момент Беллатрикс вскрикнула — громко, отчаянно, и её тело выгнулось дугой. Гермиона, не останавливаясь, продолжала, и старшая из сестёр Блэк забилась в конвульсиях, роняя со стола салфетницу. — О, — выдохнула Беллатрикс, когда спазмы наконец начали утихать. — О, Мерлин… Грейнджер… ты… — Я знаю, — спокойно сказала Гермиона, поднимаясь и вытирая губы. — Ты хотела сказать, что я делаю это лучше всех. — Я хотела сказать, — Беллатрикс открыла глаза, и в них не было безумия — только удовлетворение и какая-то странная нежность, — что ты опасная женщина. — Это мне говорили, — усмехнулась Гермиона. Она повернулась к двери, и Гарри с Джинни едва успели отпрянуть. Но Гермиона уже знала, что они там. — Выходите, — сказала она устало. — Всё равно уже всё видели. Гарри и Джинни вошли, красные, как помидоры. Беллатрикс, увидев их, не стала прикрываться — только лениво поправила юбку и улыбнулась той самой безумной улыбкой. — Нравится представление, Поттер? — спросила она. — Я… мы… торт хотели, — выдавил Гарри, показывая на холодильник. — Торт? — Беллатрикс рассмеялась, и смех её был почти нормальным, почти человеческим. — Торт вон там, — она кивнула на стол, где действительно стоял вишнёвый торт. — Берите. Я своё уже получила. Джинни хихикнула, а Гарри схватил её за руку и потащил к выходу, прихватив по пути тарелку с тортом. — Грейнджер, — окликнула Беллатрикс, когда Гермиона уже собиралась выходить. — Что? — Завтра повторим? Гермиона посмотрела на неё, и на её губах появилась лёгкая усмешка. — Если Цисси не будет против. — А ты спросишь? — удивилась Беллатрикс. — Я спрошу, — ответила Гермиона. — Потому что я не ты. Я умею делиться. Она вышла, оставив Беллатрикс с открытым ртом. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем магловских часов. Наверху, в гостевой спальне, Гарри и Джинни сидели на кровати, глядя на торт, который почему-то больше не хотелось есть. — Ты видел? — спросила Джинни. — Видел. — Гермиона и Беллатрикс. — Я знаю. — На кухне. — Джинни, я был там. — И она… ну… её… — Джинни, — Гарри закрыл лицо руками. — Пожалуйста, не надо. Джинни помолчала секунду, а потом расхохоталась так, что слёзы потекли по щекам. — Гарри, это же прекрасно! — выкрикнула она сквозь смех. — Ты понимаешь? Мы теперь знаем то, чего не знает Драко! И Рон! А Драко ещё и живёт с ними! — Не говори никому, — взмолился Гарри. — Обязательно скажу, — Джинни вытерла слёзы. — Но не сейчас. Пусть это будет нашим маленьким секретом. — Это не секрет, это катастрофа, — простонал Гарри. — Это жизнь, — возразила Джинни, отрезая кусок торта. — И знаешь что? — Что? — Твой лучший друг — та ещё штучка. Сначала мать Драко, теперь его тётя. Интересно, до кого она дальше доберётся? — Не надо, — Гарри лёг на подушку и уставился в потолок. — Мой мозг больше не выдерживает. Джинни укусила торт, жуя с видом знатока. — Вкусно, — сказала она. — Но Гермиона, кажется, нашла блюдо послаще. — Джинни! — Молчу-молчу. Они погасили свет, но заснули не скоро. Из кухни больше не доносилось ни звука, но Гарри казалось, что он всё ещё слышит тот хриплый, победный крик Беллатрикс. И усмешку Гермионы, которая победила в этой войне уже не заклинаниями, а кое-чем посильнее. Утром Драко спустился к завтраку и застал за столом всех: Нарциссу с книгой, Гермиону с чашкой кофе, Беллатрикс, которая нарезала хлеб с неожиданным изяществом, и Гарри с Джинни, которые сидели с очень странными лицами. — Вы чего такие? — спросил Драко, садясь. — Ночью не спали? — Спали, — быстро сказал Гарри. — Отлично, — Драко потянулся за маслом. — Слушайте, я вчера думал — может, мне стоит переехать к себе? Вы тут как-то сами… — Нет, — хором сказали Нарцисса и Гермиона. — Ты нужен здесь, — добавила Нарцисса. — Как единственный вменяемый член семьи. Беллатрикс фыркнула, но промолчала. Джинни подавилась кофе, а Гарри старательно изучал узор на скатерти. — Ну, ладно, — сдался Драко. — Но тогда пусть все будут вести себя прилично. Никаких оргий на кухне, понятно? Гарри и Джинни синхронно закашлялись. — Какие оргии? — удивилась Нарцисса. — Драко, о чём ты? — Я вообще про всякое, — Драко откусил хлеб. — Чтобы дом был домом, а не… — А не чем? — спросила Беллатрикс с невинным видом. Драко посмотрел на неё, потом на Гермиону, потом на мать, потом на Гарри с Джинни, которые почему-то стали пунцовыми. — Забудь, — сказал он, возвращаясь к завтраку. А Джинни, встретившись взглядом с Гермионой, едва заметно подмигнула. Гермиона подмигнула в ответ. Тайна, которую знали только четверо, висела в воздухе, как летнее облако — лёгкая, почти невесомая, но неумолимо бросающая тень. Драко ничего не заметил. Он просто допил свой кофе и пошёл играть в шахматы с Роном, который должен был приехать к обеду. *** Рон появился в особняке ближе к вечеру, и с первого взгляда было ясно: он влюблён. Снова. И не просто влюблён, а в том самом состоянии эйфории, когда хочется делиться подробностями со всем миром. — Лаванда, — объявил он, плюхаясь на диван в гостиной. — Мы снова вместе. — Поздравляем, — сухо сказал Драко, не отрываясь от шахматной доски. — Она такая… — Рон мечтательно закатил глаза. — Вы даже не представляете. — И не хотим, — отрезал Драко, но Рона уже понесло. За ужином, когда все собрались за большим столом — Нарцисса во главе, Гермиона справа, Беллатрикс слева, Драко напротив матери, а Гарри и Джинни по бокам — Рон решил, что это идеальная аудитория для его откровений. — Она делает это так, — сказал он, откусывая кусок запечённой курицы. — Я никогда такого не испытывал. — Чего именно? — спросила Беллатрикс с притворным интересом. Она уже чувствовала, куда ветер дует, и заранее предвкушала удовольствие. — Ну… — Рон замялся на секунду, но жажда поделиться перевесила. — Как она сосёт член. Это просто… нечто. За столом повисла тишина. Драко замер с вилкой у рта. Гарри уставился в тарелку. Джинни прикрыла глаза, словно молясь о терпении. Беллатрикс в этот момент как раз отправила в рот кусок курицы — и подавилась. Она закашлялась, схватилась за стакан с водой, но смех душил её, так что вода пошла не в то горло. — Ты… — прохрипела она, вытирая губы. — Ты это за обедом рассказываешь? — А что такого? — Рон удивился искренне. — Мы же все взрослые люди. — Рональд, — ледяным тоном произнёс Драко, откладывая вилку. — Заткнись. Это некультурно — обсуждать такое за столом. — Да ладно тебе, — отмахнулся Рон. — Твоя мать и Гермиона вообще постоянно… — Закончи предложение, и я прокляну тебя, — спокойно сказала Гермиона, и в её голосе было столько стали, что Рон на секунду прикусил язык. Но только на секунду. — Ладно, ладно, — он отмахнулся. — Просто я вспомнил, как в первый раз её трахнул. Ещё в Хогвартсе, на шестом курсе. Мы тогда в Выручай-комнате… — Рон! — гаркнул Гарри. — Что? — Рон посмотрел на друга с недоумением. — Это была прекрасная ночь. Она тогда так стонала, что Филч прибежал, думал, кого-то убивают. Нарцисса, которая до этого момента молчала, вдруг рассмеялась. Смех её был негромким, но искренним — таким, каким она редко позволяла себе смеяться при посторонних. — Простите, — сказала она, прикрывая рот салфеткой. — Просто… Рональд, вы неисправимы. — Спасибо, миссис Малфой, — обрадовался Рон, приняв это за одобрение. — Вот вы — понимаете. — Я понимаю, что некоторые вещи лучше оставлять для разговоров с близкими друзьями, а не за семейным ужином, — мягко, но твёрдо сказала Нарцисса, и в её глазах мелькнула хитринка. — Но, должна признать, вы умеете рассказывать. Гермиона, сидевшая справа от Нарциссы, бросила на бывшего парня такой взгляд, что Рон на мгновение позабыл, о чём говорил. В этом взгляде было всё: и раздражение, и презрение, и какое-то странное, почти хищное предупреждение. Рон инстинктивно сжался, но быстро взял себя в руки. — Ладно, — сказал он, возвращаясь к еде. — Не хотите слушать — не надо. Но вы много теряете. — Уверена, что теряем, — сухо сказала Беллатрикс, наконец откашлявшись. Её взгляд скользнул к Гермионе, и на губах заиграла едва заметная усмешка. — Некоторые умеют рассказывать, а некоторые — делать. — Что ты имеешь в виду? — спросил Драко, насторожившись. — Ничего, дорогой, — Беллатрикс подняла бокал. — Просто мысли вслух. Гермиона под столом едва заметно пнула её ногой. Беллатрикс улыбнулась шире, но промолчала. После ужина все разошлись. Рон уехал к Лаванде, Гарри и Джинни остались ночевать в гостевой, Драко ушёл в свою комнату с книгой, а Нарцисса поднялась наверх, сославшись на усталость. Гермиона задержалась в гостиной. Ждала. Когда часы пробили одиннадцать, она поднялась, прошла мимо комнаты Нарциссы (дверь была закрыта, свет погашен), и тихо спустилась в подвал. Беллатрикс ждала её. Сидела на том самом старом диване, в расстёгнутой рубашке, с палочкой, которую держала на коленях — скорее для вида, чем для защиты. — Долго же ты, — сказала она, не поднимая глаз. — Пришлось ждать, пока Цисси уснёт, — Гермиона закрыла за собой дверь и наложила заглушающие чары. — Она последнее время спит чутко. — Ревнует? — усмехнулась Беллатрикс. — С чего бы? — Гермиона подошла ближе. — Она не знает. — И не узнает, — Беллатрикс наконец подняла глаза, и в них горел тот самый опасный огонь. — Это наше, Грейнджер. Только наше. Гермиона не ответила. Она опустилась на диван рядом, и Беллатрикс, не мешкая, развернула её к себе, впиваясь поцелуем. Целовалась она жадно, грубо, с привкусом той безумной страсти, которую годами копила в одиночестве. — Раздевайся, — приказала Беллатрикс, отрываясь от её губ. Гермиона подчинилась, но не спеша. Она знала, что Беллатрикс любит смотреть, как ткань сползает с её тела, как обнажается кожа, на которой ещё остались следы от заклинаний — старые шрамы, которые Гермиона носила как напоминание о той, другой войне. — Иди ко мне, — Беллатрикс откинулась на спинку дивана, раздвигая ноги. Гермиона встала перед ней на колени, прямо на холодный каменный пол. Беллатрикс зарылась пальцами в её кудри, потянула вверх, заставляя поднять лицо. — Ты знаешь, чего я хочу, — прошептала она. — Знаю, — ответила Гермиона, и её рука скользнула между ног Беллатрикс, нашла влажную, горячую плоть. — Нет, — Беллатрикс перехватила её запястье. — Сегодня я тебя. Она спустилась с дивана, встала на колени позади Гермионы, прижалась грудью к её спине. Одной рукой обхватила её за талию, другой скользнула между ног, нащупав уже влажный вход. — Всегда такая готовая, — прошептала Беллатрикс в самое ухо. — Для Цисси ты сладкая и нежная. А для меня — просто тварь, которая хочет, чтобы её трахали. — Не говори так, — выдохнула Гермиона, но бёдра её сами раздвинулись шире. — Правда глаза режет? — Беллатрикс ввела один палец, медленно, с нажимом. — Ты же хочешь этого. Хочешь, чтобы я делала с тобой всё то, что Цисси никогда не сделает. Гермиона застонала, откинув голову ей на плечо. Беллатрикс добавила второй палец, двигаясь ритмично, грубо, без той нежности, с которой Нарцисса касалась её. — Больше, — прошептала Гермиона. — Пожалуйста. — Что — больше? — Беллатрикс ускорилась, и её пальцы задвигались быстрее, глубже. — Это? Или это? Она изогнула пальцы, находя ту самую точку, от которой у Гермионы подкашивались ноги. — Да, — выдохнула та, вцепившись в колени Беллатрикс. — Да, не останавливайся. — Никогда не останавливаюсь, — усмехнулась Беллатрикс, и её свободная рука скользнула к груди Гермионы, сжала сосок, заставив ту вскрикнуть. — Ты моя, Грейнджер. Моя. Не Цисси. Моя. Гермиона не могла спорить. Не в этот момент, когда всё тело горело, а внутри нарастал тот самый сладкий спазм, который Беллатрикс умела вызывать как никто другой. — Кончай, — приказала Беллатрикс, и её голос был низким, хриплым. — Кончай на моих пальцах, грязнокровка. Гермиона кончила, выгибаясь, кусая губу, чтобы не закричать. Беллатрикс продолжала двигать пальцами, растягивая удовольствие, пока Гермиона не обмякла в её руках. — Хорошая девочка, — прошептала Беллатрикс, убирая руки и поднося их к губам. Она облизала пальцы, глядя Гермионе в глаза. — Сладкая. Они лежали на диване, переплетённые, и тишина подвала казалась почти уютной. — Завтра ночью я трахну тебя по-настоящему, — сказала Беллатрикс, поглаживая бедро Гермионы. — У меня есть кое-что… интересное. — Что именно? — спросила Гермиона, но Беллатрикс только загадочно улыбнулась. — Увидишь. Они не услышали, как скрипнула дверь. Вернее, она скрипнула так тихо, что даже натренированное ухо Гермионы уловило бы звук только в полной тишине. Но они не были в полной тишине — они тяжело дышали после только что пережитого оргазма. Нарцисса стояла на пороге. В белом шёлковом халате, с распущенными светлыми волосами, бледная, как статуя. В её руке не было палочки — только дрожащие пальцы, сжатые в кулаки. — Цисси, — выдохнула Гермиона, пытаясь натянуть рубашку. — Не надо, — голос Нарциссы был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение, готовое вот-вот лопнуть. — Не надо прикрываться. Я всё видела. Беллатрикс не спешила двигаться. Она лежала, подперев голову рукой, и смотрела на сестру с ленивой усмешкой. — Входи, Цисси, — сказала она. — Не стой на пороге. Мы как раз обсуждали, что нам не хватает третьей. — Заткнись, — Нарцисса шагнула в подвал, и теперь её голос дрожал. — Как ты могла? После всего, что было? После того, как я разрешила тебе остаться… — Ты разрешила? — Беллатрикс медленно села, не пытаясь прикрыться. — Это мой дом, Цисси. Так же, как и твой. И я не просила разрешения. — Ты спала с ней! — Нарцисса почти кричала, и в её глазах стояли слёзы. — С моей… с моей… — С твоей любовницей, — закончила Беллатрикс. — Да, спала. И не раз. И она, кстати, не жаловалась. — Белла, хватит, — резко сказала Гермиона, наконец натянув рубашку. Она встала, оказавшись между сёстрами. — Это не её вина. Это я… — Что — ты? — Нарцисса посмотрела на неё, и в этом взгляде была боль, которую Гермиона никогда раньше не видела. — Ты решила, что одной меня тебе мало? Что я недостаточно хороша? Что эта… эта сумасшедшая… — Цисси, — Гермиона шагнула к ней, протянула руку, но Нарцисса отшатнулась. — Не прикасайся ко мне. — Выслушай меня. — Выслушать? — Нарцисса рассмеялась, и в этом смехе было столько горечи, что у Гермионы сжалось сердце. — Я слышала достаточно. Я слышала, как ты кончала под её пальцами. Ты даже не пыталась сдерживаться. — Потому что она… — Гермиона запнулась, подбирая слова. — Это другое. Ты для меня — нежность, любовь, всё, что я хочу сохранить. А она… это просто… — Просто секс? — подсказала Беллатрикс с усмешкой. — Как мило. — Заткнись! — рявкнула Гермиона, оборачиваясь к ней. — Ты обещала, что она не узнает. — Я ничего не обещала, — Беллатрикс пожала плечами. — Ты сама решила, что ей лучше не знать. Нарцисса смотрела на них, и в её голове всё смешалось. Она любила Гермиону. По-настоящему, впервые в жизни, так, как не любила ни Люциуса, никого другого. И эта любовь теперь была залита грязью. Грязью от её же сестры. — Уходи, — сказала она тихо. — Цисси… — Уходи, Гермиона. Я хочу побыть одна. — Но… — УХОДИ! — Нарцисса крикнула так, что стены дрогнули. Гермиона стояла, не зная, что делать. Потом медленно подняла с пола джинсы, натянула их, нашла рубашку. — Я не хотела тебя обидеть, — сказала она, не глядя на Нарциссу. — Слишком поздно, — ответила та. Гермиона вышла, закрыв за собой дверь. В подвале остались только сёстры. — Ну, — сказала Беллатрикс, поднимаясь и застегивая рубашку. — И что теперь? — Теперь, — Нарцисса повернулась к ней, и в её глазах горел тот самый холод, который когда-то заставлял дрожать весь магический мир, — ты убираешься из моего дома. Навсегда. — Из нашего дома, — поправила Беллатрикс. — Я куплю тебе особняк в Шотландии. Или во Франции. Мне всё равно. Но если ты когда-нибудь приблизишься к ней — я убью тебя. Сама. Беллатрикс смотрела на сестру, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты выросла, Цисси, — сказала она. — Жаль, что не для меня. Она прошла мимо, но на пороге задержалась. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — она действительно тебя любит. Я видела, как она на тебя смотрит. Со мной она никогда так не смотрит. — Это не оправдание, — тихо сказала Нарцисса. — Я знаю, — ответила Беллатрикс и вышла. Наверху, в гостиной, Гермиона сидела в темноте, глядя на догорающий камин. Она слышала, как Беллатрикс поднялась, прошла в свою комнату, собрала вещи, а потом хлопнула входная дверь. Через минуту в гостиную спустилась Нарцисса. Она села в кресло напротив, не зажигая света. — Ты любишь её? — спросила она. — Нет, — ответила Гермиона. — Это был просто секс. Глупый, ненужный… — Но ты скрывала это от меня. — Потому что знала, как ты отреагируешь. — И ты была права, — Нарцисса помолчала. — Я зла. Я не знаю, смогу ли простить. — Я знаю, — Гермиона подняла на неё глаза. — Я не прошу прощать прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты для меня — всё. Не она. Ты. Нарцисса молчала долго. Потом встала, подошла к Гермионе и села рядом, не касаясь, но и не отстраняясь. — Ложись спать, — сказала она. — Завтра будет новый день. — А ты? — Я посижу здесь. Мне нужно подумать. Гермиона хотела возразить, но передумала. Она поднялась, но на пороге обернулась. — Я люблю тебя, Цисси. Нарцисса не ответила. Она смотрела на угли в камине, и по её щеке медленно катилась слеза. Наутро все заметили, что Беллатрикс исчезла. Драко вздохнул с облегчением, Гарри и Джинни переглянулись, но ничего не сказали. Гермиона и Нарцисса сидели за завтраком на разных концах стола, и между ними висело напряжение, которое чувствовали все, но никто не решался спросить. Только Джинни, встретившись взглядом с Гермионой, поняла, что произошло что-то серьёзное. — Всё будет хорошо? — шепнула она, когда Гермиона вышла на веранду. — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Надеюсь. А в доме, за завтраком, Нарцисса наливала чай и думала о том, что любовь — это не всегда то, что мы себе представляем. Иногда она — это способность прощать. Иногда — способность оставаться, даже когда больно. Она ещё не знала, на что способна она сама. Но была готова узнать. *** Дом на побережье никогда не видел столько народу. После того как Беллатрикс исчезла, все как-то незаметно перебрались сюда — сначала Драко, который всё равно жил здесь, потом Гарри с Джинни, которые зачастили так, что их комната стала практически их собственной, а затем, после очередного разговора с Лавандой, Рон заявился с ней вместе, заявив, что «в Норе слишком шумно, а здесь хотя бы есть своя атмосфера». Атмосфера и правда была. Напряжённая. Гермиона и Нарцисса последние три дня почти не разговаривали. Сидели за одним столом, но взглядами не пересекались. Спали в одной постели, но между ними лежала пропасть, которую Гермиона не знала, как преодолеть. Она пыталась заговорить, но Нарцисса каждый раз находила повод уйти: то дела, то голова болит, то нужно проверить счета за особняк. Гости чувствовали это. Джинни переглядывалась с Гарри, Драко нервно теребил манжету, даже Рон, который обычно не замечал подтекстов, понял, что что-то не так. Лаванда, впервые оказавшаяся в этом странном доме, просто сидела тихо и старалась не задавать лишних вопросов. Утро седьмого дня выдалось солнечным. Гермиона спустилась к завтраку первой, накрыла на стол, поставила любимую чашку Нарциссы — ту, с павлинами, которую та привезла из Франции. Нарцисса вошла, когда все уже сидели. Она была в строгом чёрном платье, с собранными в узел волосами — в образе, который Гермиона знала как «леди Малфой выходит на тропу войны». Гермиона внутренне сжалась. Нарцисса не села. Она встала во главе стола, обвела всех взглядом — Гарри, Джинни, Рона с Лавандой, Драко — и остановилась на Гермионе. В её глазах не было гнева. Была только ледяная решимость. — Я всё обдумала, — сказала она, и её голос был спокоен, как зимнее море. — И ты, Грейнджер, предав меня с моей сестрой, больше не будешь находиться в этом доме. За столом повисла тишина. Такая, что слышно было, как муха пролетит. Драко замер с чашкой у рта, Джинни открыла рот, Гарри напрягся. Рон, который как раз откусывал тост, замер и недоумённо уставился на Нарциссу, потом перевёл взгляд на Гермиону. Она стояла белая как мел, её руки дрожали, но она молчала. — Подождите, подождите, — Рон отложил тост и поднялся. — Нарцисса, она же вас любит. Мы все видели. Вы серьёзно? Из-за какой-то ссоры… Нарцисса медленно повернулась к нему, и в её взгляде было столько презрения, что Рон сделал шаг назад. — Она любит только женские письки, Рональд, — прошипела Нарцисса, и каждое слово её было как пощёчина. — Это не любовь. Это одержимость. Желание. Жадность. Ей было мало меня — она полезла к моей сестре. — Что?! — Драко вскочил, опрокинув чашку. Кофе залил скатерть, но никто не обратил на это внимания. — Грейнджер и тётя? Это… это правда? Гермиона молчала. Она смотрела только на Нарциссу, и в её глазах стояли слёзы. — Ответь ему, — холодно сказала Нарцисса. — Или мне рассказать, как я застала вас в подвале? Как ты лежала на диване с её пальцами внутри? — О, Святой Годрик , — Джинни закрыла лицо руками. Она уже знала, но слышать это от самой Нарциссы было невыносимо. — Гермиона, — Гарри поднялся, его голос был тихим, но твёрдым. — Это правда? Гермиона наконец подняла глаза. Посмотрела на Гарри, потом на Драко, потом на Нарциссу. — Да, — сказала она, и её голос дрогнул. — Это правда. Я спала с Беллатрикс. Не раз. — Ты… — Драко шагнул к ней, но Гарри перехватил его за плечо. — Не надо, — сказал Гарри. — Сейчас не время. — Не время?! — Драко вырвался. — Она трахалась с моей тётей! С сумасшедшей, которая пытала её! Которая хотела убить всех нас! А потом пришла и сделала из моей матери… — Драко, — резко сказала Нарцисса. — Сядь. Голос её был таким, что Драко, не сговариваясь, опустился на стул. Нарцисса снова посмотрела на Гермиону. — Ты скажешь что-нибудь в своё оправдание? — спросила она. Гермиона сглотнула. Слёзы катились по её щекам, но она не вытирала их. — Нет, — сказала она. — Я не могу оправдать то, что сделала. Я знала, что это больно для тебя. Знала, что это предательство. И всё равно делала. — Почему? — голос Нарциссы дрогнул, и в нём на секунду прорвалась та боль, которую она так старательно скрывала. — Почему, Гермиона? Я дала тебе всё. Я любила тебя. Я позволила себе быть слабой рядом с тобой — я, которая всю жизнь строила из себя ледяную королеву. Я открылась тебе. А ты… — Я не знаю, — прошептала Гермиона. — Наверное, я просто… не умею быть счастливой. Не умею просто любить. Мне всегда нужно что-то ещё. Какая-то грань. Какая-то опасность. — И моя сестра — это грань? — горько усмехнулась Нарцисса. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Это была глупость. Желание почувствовать что-то, что я не чувствую с тобой. — То есть я тебя не удовлетворяю? — в голосе Нарциссы появилась сталь. — Нет! — Гермиона шагнула к ней, но Нарцисса отступила. — Цисси, ты даёшь мне больше, чем кто-либо. Ты — любовь, дом, безопасность. А она… она была просто… животной страстью. Грязной, неправильной, но я не могла остановиться. — Не могла остановиться, — повторила Нарцисса, и в её голосе зазвучала насмешка. — Гермиона Грейнджер, которая всегда всё контролирует, не могла остановиться. — Ты права, — Гермиона опустила голову. — Я не ищу оправданий. Я виновата. И если ты хочешь, чтобы я ушла — я уйду. Рон, который всё это время сидел как громом поражённый, вдруг вскочил. — Нет! — сказал он громко. — Так нельзя! Вы двое — лучшее, что случилось с этим домом. Вы любите друг друга. Да, она облажалась. Да, это ужасно. Но выбросить её из-за этого? — Рон, — тихо сказала Лаванда, касаясь его руки. — Может, не надо… — Нет, надо! — Рон высвободил руку. — Нарцисса, послушайте. Я знаю Гермиону больше десяти лет. Она всегда была упрямой, всегда лезла куда не надо, всегда делала глупости. Но она никогда не переставала любить. Если она говорит, что любит вас — значит, любит. — Она сказала, что трахалась с моей сестрой, потому что не могла остановиться, — ледяным тоном напомнила Нарцисса. — Это не любовь. Это зависимость. — А вы знаете, что такое любовь? — вдруг спросила Джинни, поднимаясь. Все обернулись к ней. Джинни была бледна, но в глазах её горел тот самый огонь, который делал её Уизли до мозга костей. — Вы, Нарцисса, вышли замуж по расчёту. Прожили с мужчиной, которого не любили, двадцать лет. А когда нашли любовь — настоящую — вы требуете от неё совершенства. Но любовь не совершенна. Любовь — это когда человек может сделать больно, а вы всё равно остаётесь. Потому что без неё вы — никто. — Джинни… — начал Гарри, но она оборвала его жестом. — Я люблю Гарри, — сказала она. — Но если бы он когда-нибудь изменил мне, я бы, наверное, смогла его простить. Не сразу. Может быть, через много лет. Но если бы я его выгнала — я бы потеряла себя. Потому что он — часть меня. Так же, как Гермиона — часть вас. Нарцисса молчала. Её лицо было непроницаемо, но пальцы, сжимавшие спинку стула, побелели. — Ты не понимаешь, — наконец сказала она. — Она предала меня. С моей сестрой. С женщиной, которая всю жизнь меня мучила. С которой у меня самые сложные, самые больные отношения. Это не просто измена. Это удар в самое сердце. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона. — И я не прошу простить меня сейчас. Я не прошу даже через месяц. Я просто хочу, чтобы ты знала: я буду ждать. Сколько понадобится. Я уйду, но если ты когда-нибудь захочешь меня увидеть — я приду. Она повернулась и направилась к выходу. Джинни хотела броситься за ней, но Гарри остановил её. — Не сейчас, — прошептал он. — Пусть она идёт. Гермиона уже взялась за ручку двери, когда голос Нарциссы остановил её: — Постой. Гермиона замерла, не оборачиваясь. — Ты говоришь, что будешь ждать, — голос Нарциссы дрожал, но в нём не было прежнего льда. — А что, если я скажу, что ждать не нужно? Что если я не хочу тебя больше видеть? Гермиона медленно обернулась. Слёзы текли по её лицу, но она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Нарциссы когда-то ёкнуло сердце в библиотеке Малфой-мэнора. — Тогда я уйду, — сказала она. — И буду помнить каждую минуту, проведённую с тобой. Потому что это было лучшее время в моей жизни. Она открыла дверь. — Стой, — голос Нарциссы сорвался. — Стой, чёрт тебя дери! Гермиона обернулась. Нарцисса стояла посреди столовой, и теперь уже по её щекам текли слёзы — те самые, которые она никому не позволяла видеть. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Ненавижу за то, что ты сделала. Ненавижу за то, что заставила меня чувствовать себя никчёмной. Ненужной. Глупой старухой, которая поверила, что её можно любить. — Цисси… — Я не закончила! — Нарцисса шагнула к ней, и в её голосе звенела ярость и боль. — Я ненавижу тебя за то, что ты спала с ней. С моей сестрой. С женщиной, которая знает меня с детства, которая всегда была сильнее, ярче, безумнее. Я ненавижу тебя за то, что ты выбрала её — пусть на одну ночь, пусть из глупой страсти — ты выбрала её, а не меня. Гермиона стояла, не смея дышать. — Но я ненавижу себя ещё больше, — голос Нарциссы упал до шёпота. — Потому что даже сейчас, зная всё, видя тебя на пороге… я не могу представить этот дом без тебя. Я не могу представить утро без твоего кофе. Я не могу представить ночь без твоей руки на моей спине. Я не могу… Она замолчала, потому что Гермиона уже была рядом, уже обнимала её, прижимала к себе, и они стояли посреди столовой, две женщины, которые слишком много пережили, чтобы отпустить друг друга из-за одной глупой ошибки. — Прости меня, — шептала Гермиона, целуя её волосы, лоб, щёки, губы, смешанные со слезами. — Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда. Никогда, слышишь? — Если ты ещё раз прикоснёшься к ней, — прошептала Нарцисса в ответ, — я убью тебя собственными руками. — Хорошо, — Гермиона почти смеялась сквозь слёзы. — Договорились. Рон, стоявший в стороне, громко выдохнул. — Ну слава Мерлину, — сказал он, вытирая вспотевший лоб. — Я уж думал, придётся вас разнимать. — Рон, — Лаванда дёрнула его за рукав. — Не мешай. — А что? Всё же хорошо закончилось. Драко, который всё это время сидел молча, глядя в одну точку, вдруг встал. — Хорошо закончилось? — переспросил он. — Моя тётя трахалась с девушкой моей матери. Моя мать только что чуть не выгнала свою любовницу из дома. И это, по-твоему, хорошо? — Драко, — мягко сказала Джинни. — Всё наладится. — Наладится? — Драко рассмеялся, но смех его был нервным, рваным. — Моя семья — это цирк. И я, кажется, единственный, кто это понимает. — Не единственный, — тихо сказал Гарри. — Я тоже это понимаю. Но знаешь что? — Что? — Это твой цирк. И они твои. Странные, безумные, но твои. Драко посмотрел на Гарри, потом на мать, которая всё ещё стояла в обнимку с Гермионой, потом на Рона, который уже тянулся к тосту, и вдруг улыбнулся. Улыбнулся впервые за последние три дня. — Пошли, — сказал он, хлопнув Гарри по плечу. — Сварим новый кофе. Этот, кажется, пролился. — Я помогу, — вызвалась Лаванда, с радостью покидая наэлектризованную атмосферу столовой. Они вышли, оставив Гермиону и Нарциссу одних. Джинни сделала знак Рону, и тот, наконец поняв намёк, подхватил свой тост и вышел следом. В столовой стало тихо. Только слышно было, как дышат две женщины, прижавшиеся друг к другу. — Я правда ненавижу тебя, — прошептала Нарцисса. — Я знаю, — ответила Гермиона. — Но я люблю тебя ещё больше. Гермиона поцеловала её в уголок губ, легонько, почти невесомо. — Я заслужила это? — спросила она. — Нет, — честно сказала Нарцисса. — Но я устала быть одна. Я слишком долго была одна. — Ты больше никогда не будешь одна, — Гермиона взяла её лицо в ладони. — Клянусь. Они стояли в лучах утреннего солнца, которое заливало столовую через огромные окна, и впервые за долгое время между ними не было ни лжи, ни недомолвок. Только боль, которая постепенно отпускала, и надежда, которая была сильнее боли. На кухне Драко заваривал свежий кофе, а Рон рассказывал Лаванде, что всё это время знал, что Гермиона и Нарцисса — это судьба. — Ты ничего не знал, — фыркнула Джинни. — Ты вообще думал, что они просто подруги. — Ну, — Рон замялся, — подруги тоже иногда… — Рон, — предостерегающе сказал Гарри. — Ладно-ладно. Драко разлил кофе по чашкам и посмотрел в сторону столовой, откуда доносились приглушённые голоса. — Они справятся? — спросил он, и в его голосе было что-то детское, почти беззащитное. — Справятся, — уверенно сказала Джинни. — Они справятся. Гарри взял чашку и подошёл к окну. За стеклом плескалось море, и солнце играло на волнах, и в этом утре было что-то такое, что напоминало ему о том, что жизнь — это не только битвы и потери, но и возможность начать сначала. Даже если сначала — это после предательства. Даже если сначала — это после слёз. Даже если сначала — это значит простить. — Кофе готов? — раздался голос из столовой. Гермиона стояла в дверях, держа Нарциссу за руку. Она всё ещё была бледна, но в глазах её уже не было той пустоты, что час назад. — Готов, — сказал Драко, протягивая ей чашку. Потом посмотрел на мать. — Мам, тебе с молоком? — Да, дорогой, — Нарцисса улыбнулась, и в этой улыбке Драко увидел ту самую женщину, которую помнил из детства — до войны, до страха, до всего. — Тогда садитесь, — сказал он, ставя чашки на стол. — Завтрак остыл, но кофе горячий. Они сели все вместе — за стол, который совсем недавно мог стать символом их раскола, но стал символом их возвращения друг к другу. Непросто, не быстро, не без боли. Но вместе.