Понедельник

Лучшая ученица Хогвартса. Староста. Девушка, которая всегда знает, как правильно и лучше. А ещё — самая невезучая во всей Британии. Особенно по понедельникам. Особенно в этот грёбаный понедельник. Утро не задалось с самого пробуждения, хоть настроение и было гриффиндорски боевое. Гермиона решила пригладить свои кудри и сделать это обычной плойкой, которую ей любезно одолжила Джинни. Спустя две минуты на шее был ярко-алый ожог. Ведьма нервно вздохнула, взяла палочку. Выпрямила волосы, спрятала ожог под чарами гламура и посмотрела на себя в зеркало. — Что не так? Её голова была занята размышлениями о Рональде Уизли. Младший из семьи Уизли. У них всегда были тёплые отношения, и Гермиона знала: будь они вместе — это будет правильным. Первый лёд тронулся во время победы над Тёмным Лордом, когда он поцеловал её в змеином логове. Дальше, когда они поступили на дополнительный седьмой курс, их пара стала официальной, но дальше мокрых поцелуев никогда не доходило. И вот, неделю назад всё случилось, а после… после Рон от неё отдалился. Всю неделю он не смотрел на неё, перестал приходить на занятия в библиотеке и в целом если говорил, то короткими штатными фразами. Даже Поттер не понимал, что случилось. Гермиона долго думала и решила, что, вероятно, в ней что-то не так. Поэтому сегодня её волосы были прямые — доходили до пупка, аккуратно разложившись по плечам. Юбка была укорочена, блузка стала теснее и с более глубоким вырезом. На ногах плотно облегали чулки, которые были чуть выше колена, и туфли на невысоком каблучке. Всё идеально. Но дальше день пошёл не лучше. Пролитый морс за завтраком. Падающий котёл на ногу профессора Снейпа, который стал бурчать о том, что чудом пережил войну, но неуклюжесть мисс Грейнджер его погубит. Каждая мелочь показывала, что сегодня день будет не самым лучшим, но гриффиндорка старалась не унывать. --- Вечером, после ужина, эта бойкая девчонка неслась по коридору Хогвартса, сдерживая слёзы. Она забежала в гостиную старост, спустилась на пол по стенке и стала плакать со всей болью, которая только у неё была. — Чёртов Рональд Уизли, какая же я дура. — Гермиона прижала ноги к груди. — Я всё ему отдала, всё, что у меня было. Честь, совесть, знания и даже… невинность. Она отчаянно плакала от обиды, которая закралась далеко под язычок, посасывая с большой силой. За ней наблюдал второй староста, стоя у стены, покуривая сигарету. Гермиона не сразу поняла, что за ней кто-то наблюдает, как и в целом Рон с Лавандой, которые трахались за партой в старом классе по травологии. — Что тебе нужно, Малфой? Давай, поиздевайся. Она в глубине души знала, что он не будет этого делать. С начала дополнительного курса он не трогал её на их общих территориях. Да, он кидал колкие фразы в общих коридорах, на парах — но не в башне старост. Малфой смотрел на неё молча, кажется думал о том, какая она жалкая, а потом докурил сигарету, медленно подошёл к девушке, которая исходила истерикой, и присел на корточки. — Тупая Грейнджер. Он зло цокнул и резким движением схватил её за локоть, поднимая на ноги. — Что делаешь, Малфой! Девушка просила его отпустить, но он вцепился мёртвой хваткой и потащил её в сторону ванны старост. Запихнув её внутрь, он отобрал палочку, которая мёртвым грузом висела в руке, и подтолкнул её в душевую кабину. Без намёка на нежность. Гермиона не понимала, что происходит, оттого слёзы наворачивались ещё сильнее. И тут на неё резко полилась холодная вода, и она стала пытаться выйти — безуспешно. Малфой зашёл к ней, грубо обхватил за талию и притянул к себе, заставляя стоять под струями воды. — Вот она, та Грейнджер, которая не может сидеть и рыдать из-за тупого рыжего Уизли. — Он провёл рукой по кудрям, которые от воды стали возвращаться в прежний вид. — Не дёргайся. — Отпусти! — выкрикнула она сквозь зубы, хватаясь за его мантию, чтобы не упасть на мокром кафеле. — Не дёргайся, — голос Малфоя прозвучал глухо, почти равнодушно, но хватка на талии стала только жёстче. — Ты думаешь, если ты намотаешь на голову плойку Уизли и натянешь юбку к верху ляжки, Уизел станет легендой постели? Гермиона замерла, поражённая его осведомлённостью. — Что? Откуда ты… — Ты выглядишь как дешёвая картинка из «Ведьмополитена», Грейнджер, — отрезал он, не давая договорить. — И всё ради него? Он дёрнул её за мокрый рукав блузки, которая теперь противно липла к телу, и с силой провёл ладонью по её голове, сбивая остатки чар гламура, смывая выпрямление. Пряди скручивались в тугие спирали прямо у него на глазах. — Вот это — ты, — процедил он, глядя, как вода сбегает по её лицу, смешиваясь со слезами и тушью. — А то, что ты устроила сегодня, — жалкий спектакль для мудака, который предпочёл тебе Лаванду Браун. — Заткнись! — крикнула она, и в её голосе наконец-то послышался не всхлип, а настоящая гриффиндорская ярость. Она ударила его кулаком в грудь, но Драко даже не пошатнулся. Он просто смотрел на неё сверху вниз, позволяя выплеснуть злость. — Ненавижу… — она ударила снова. — Знаю. — Он… он даже не посмотрел на меня после… — А должен был? Пасть ниц? — Малфой перехватил её руки, зажимая их в одной своей. — Ты сама, Грейнджер, своим умом, пошла к нему. Думала, если это «правильно», как в учебнике, так и будет? Она замерла. Слова ударили больнее, чем его грубость. Правильно. Она ведь правда думала, что это правильно. Рон — светлый, хороший, из правильной семьи. Это был самый логичный путь. Но сейчас, стоя мокрой, с размазанной тушью, в рваных чулках, под ледяной водой, она чувствовала себя не умной девочкой, а полной идиоткой. — Отпусти, — попросила она уже тихо, уткнувшись лбом ему в плечо. Не от смущения, а от полного изнеможения. Драко молча протянул руку и выключил воду. Тишина в ванной показалась оглушительной. Он не отпустил. Вместо этого он одной рукой дёрнул с вешалки огромное банное полотенце и, развернув, накинул ей на плечи. Движение было резким, но в том, как он закутал её, как механически начал выжимать волосы, сквозь злость вдруг проступило что-то иное. — Малфой… зачем? — прошептала она, глядя в его серые глаза, которые сейчас казались почти чёрными из-за расширенных зрачков. — Затем, что смотреть на твои страдания было тошно, — ответил он, стиснув зубы. — И затем, что если ты решила кому-то что-то доказывать, не смей делать это настолько убого. Если уж менять причёску, то не ради рыжего недоноска. Он отпустил её и, сделав шаг назад, окинул взглядом. Мокрая рубашка облепляла её фигуру, сквозь тонкую ткань просвечивала кожа. Он перевёл взгляд на её шею — туда, где под смывшейся иллюзией проступил яркий ожог от плойки. — И это? — он коснулся пальцем покрасневшей кожи. Она вздрогнула от неожиданности. — Ради него ты даже себя покалечила, пытаясь быть не собой? Гермиона сжала полотенце на груди, чувствуя, как её колотит крупная дрожь — то ли от холода, то ли от того, что он сейчас видел её насквозь. — А тебе-то какое дело, Малфой? — повторила она свой вопрос, но в голосе уже не было вызова. Только усталость и непонимание. Он на секунду задержал на ней взгляд, и в его лице мелькнуло что-то, чему она не смогла дать название. — А никакого, Грейнджер, — бросил он, разворачиваясь к двери. — Приведи себя в порядок. Выглядишь как мокрый Крут. Но прежде чем выйти, он бросил её палочку на скамейку у входа. Дверь за ним закрылась. Гермиона осталась стоять под потухшими душевыми лейками, закутанная в огромное полотенце, с мокрыми кудрями, которые уже начинали виться у лица. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри неё, сквозь горечь, унижение и холод, начинает прорастать что-то новое. Злость? Интерес? Непонимание? Она не знала. Но она точно знала одно: он не издевался. Он мог бы. Но не стал. Гермиона провела рукой по лицу, стирая остатки туши, и, взяв палочку, наконец шагнула к раковине. В зеркале отражалась она — с настоящими кудрями, с покрасневшими глазами, с ожогом на шее. И впервые за эту неделю она не захотела это исправлять. — И не смей больше выпрямлять волосы. Это выглядит неестественно. Как и вся ваша правильная история с Уизли. Дверь ванной хлопнула с такой силой, что кафель, кажется, дрогнул. Гермиона осталась стоять посреди разгромленной иллюзий, насквозь мокрая, с полотенцем, которое она судорожно прижимала к груди. Зубы выбивали дробь. Она смотрела на закрытую дверь и не могла понять, что только что произошло. Он выключил воду. Он дал полотенце. Он... Она опустила взгляд на скамейку — палочка лежала там, аккуратно, будто специально так, чтобы она сразу увидела. Гермиона сделала глубокий вдох, и он вышел сбивчивым, почти истеричным смешком. — Недоноска, — прошептала она, передразнивая его интонацию. — Придурок. Надменный... Руки тряслись, когда она взяла палочку. Одно движение — и одежда стала сухой, но блузка все равно сидела мешком, а чулок был безнадежно порван. Она посмотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Волосы — кудри, настоящие, дикие, непослушные — снова вились во все стороны. С лица стекла вся косметика. Ожог на шее горел алым, и теперь нечем было его спрятать. Выглядишь как мокрый Крут. Она фыркнула, и это вышло почти смешно. А потом она заметила, что губы сами собой растягиваются в улыбку. — Ненормальный, — выдохнула она в пустоту. --- В гостиную старост она вернулась через пятнадцать минут. Волосы влажными прядями падали на плечи, но она даже не пыталась их уложить. Блузка была застегнута на все пуговицы, хотя Малфой прав — она все равно выглядела так, будто только что вышла из драки. Драко сидел в дальнем кресле у камина, делая вид, что читает «Ежедневный пророк». В гостиной никого больше не было. Гермиона остановилась напротив, сложив руки на груди. — Ты специально меня выследил? — спросила она тихо, но в голосе уже не было надрыва. Только холодное любопытство. Малфой не поднял глаз. — Башня старост — общая территория, Грейнджер. Не я виноват, что ты решила устроить здесь театр одного актера. — Ты меня выследил, — повторила она увереннее. — Ты знал про плойку. Ты знал про... — она запнулась, сглотнув. — Ты знал, где он был с Лавандой. Газета медленно опустилась. Серые глаза смотрели на неё с привычным высокомерием, но что-то в них дрогнуло. Он изучал её лицо, ожог на шее, спутанные кудри. Оценивал. — Ты хочешь услышать, что я ревную? — спросил он вполголоса, и в его тоне скользнуло что-то опасное. — Что я, Драко Малфой, сохну по грязнокровке, которая выбрала рыжего неудачника? Гермиона вздернула подбородок. — Я хочу услышать правду. Он отбросил газету на столик и медленно поднялся. В три шага оказался рядом — слишком близко, так что пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Правда? — его голос стал тихим, почти ласковым, но от этого ласкового тона по спине побежали мурашки. — Правда в том, что ты самая тупая гениальная ведьма, которую я встречал. Он поднял руку, и Гермиона невольно напряглась, ожидая чего угодно, но его пальцы лишь коснулись мокрой пряди у её виска, накрутили на палец, отпустили. — Ты строишь свою жизнь, как чертов учебник. Если на странице сто сорок три написано «в конце книги героиня должна выйти замуж за лучшего друга» — ты следуешь инструкции, даже если текст уже не подходит. — Откуда тебе знать, что мне подходит? — выдохнула она, и её голос предательски дрогнул. — Потому что, когда ты с ним, ты выглядишь как... — он поморщился, подбирая слово. — Как правильная. Идеальная. Скучная. Его рука опустилась на её плечо, сжала, и она почувствовала, как в груди начинает разгораться что-то, что она не могла назвать. — А когда ты злишься, — продолжил он, наклоняясь так, что их лица разделяли считанные дюймы. — Когда ты кидаешься на меня с кулаками, когда ты мечешь проклятия на зельеварении, когда ты рыдаешь в коридоре, потому что твое идеальное будущее только что трахнуло Лаванду Браун в пыльном классе... Он замолчал, и его дыхание коснулось её губ. — Тогда ты — живая. И я готов смотреть на это вечно. Гермиона не дышала. Её разум, который всегда работал на предельной скорости, вдруг завис, как заевший механизм. Она смотрела в его глаза, чувствовала тяжесть его ладони на плече, видела, как его зрачки расширены, а губы сжаты в тонкую линию — словно он сам не верил, что сказал это вслух. — Ты... — начала она и запнулась. — Что, Грейнджер? — его голос сел. — Скажешь, что это неправильно? Что мы враги? Что твоя мораль не позволяет? Она вдруг рассмеялась. Тихо, нервно, почти истерично. — Моя мораль? Малфой, десять минут назад ты затащил меня в душевую, облил ледяной водой и назвал Уизли недоноском. О какой морали ты говоришь? Его рука на её плече напряглась. — Я говорю о том, что ты заслуживаешь не того, кто делает вид, что ты правильный выбор, а того... Он не договорил. Потому что Гермиона шагнула вперед и поцеловала его сама. Это был не нежный поцелуй. Она вцепилась в его мантию, притянула к себе с той же яростью, с которой час назад рыдала на полу. А он ответил — жестко, жадно, словно ждал этого всю жизнь. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Драко уперся лбом в её лоб и тихо выдохнул: — Если ты скажешь, что это была ошибка... — Это ошибка, — прошептала она, и её губы снова нашли его. — Самая идиотская ошибка в моей жизни. Он усмехнулся в поцелуй, и в этой усмешке не было насмешки. — Тогда мы подходим друг другу. Я тоже специалист по идиотским ошибкам. Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В камине треснуло полено, и свет упал на его лицо, делая черты резче, а взгляд — почти невыносимым. — Если ты сделаешь со мной то же, что он, — сказала она тихо, но в её голосе зазвенел металл. — Я лично скормлю тебя твоему же дракону. Драко медленно улыбнулся — той улыбкой, которую она никогда раньше не видела. Без защиты, без маски. — Грейнджер, — он провел пальцами по её щеке, стирая остатки размазанной туши. — Я прошел войну, Азкабан и твоего дружка-избранного. Твоя угроза — это самое сексуальное, что я слышал за последние три года. Она фыркнула, ударила его в плечо — слабо, почти ласково. — Ты ненормальный. — Я же говорил, — согласился он. — Идиотская ошибка, помнишь? Камин трещал, за окнами замка выла метель, а в гостиной старост двое бывших врагов стояли так близко, что между ними не оставалось места для правильных решений, учебников и чужих ожиданий. И Гермиона впервые за долгое время чувствовала, что она — не правильная. Не идеальная. Не та, кто знает, как лучше. Она была просто собой. И этого было достаточно.