I dump your ass

Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и пытался не думать. Не думать о руках Майка на талии. О его дыхании на ухе. О том, как он прошептал: «Ты умница, ты справишься». Это была пытка — вспоминать, и еще большая пытка — пытаться забыть. Уилл перевернулся на бок, подтянул колени к груди, зажмурился. Тишина в доме стояла плотная, только часы тикали где-то в коридоре да ветер шуршал листвой за окном. Почти двенадцать. Он должен был спать. Он хотел спать. Но каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами всплывало лицо Майка в темноте кладовки — близко, очень близко. Рация на тумбочке зашипела. Уилл вздрогнул, сел на кровати, вглядываясь в темный прямоугольник динамика. Шипение прервалось, и голос Майка — тяжелый, сбивчивый, будто он только что бежал — заполнил комнату. — Уилл… Прием. Ты тут? Уилл схватил рацию, пальцы дрогнули. Сердце забилось быстрее. — Прием, Майк. Привет. — Он услышал свой голос и поморщился: слишком сладко, слишком мягко, как у девчонки из романтического фильма. Надеясь, что Майк не заметил, он добавил тверже: — Ты в порядке? — О, да, Уилл, я… я в порядке… — Голос Майка звучал странно — слишком быстро, слишком нервно, слова наскакивали друг на друга. — Слушай, ты не мог бы… поговорить со мной? Ну, чуть-чуть? Уилл прижал рацию к уху, вслушиваясь. В голосе Майка было что-то лихорадочное, какое-то напряжение, которого не должно быть в двенадцать ночи. Словно он от кого-то убегал. Или от чего-то. — Майк, конечно, я поговорю с тобой, — сказал Уилл тихо, стараясь, чтобы голос был ровным, спокойным. — Скажи мне, ты точно в порядке? — Да, да, Уилл, я… — Майк запнулся, выдохнул в динамик, и этот выдох прозвучал слишком громко в ночной тишине. — Я в порядке. Полном порядке. Просто… эээ… плохой сон приснился. А твой голос… помогает. Уилл замер. «Твой голос помогает». Слова упали куда-то в грудь и разлились там теплом, которое он тут же попытался задавить. Нельзя. Нельзя таять от каждого слова. Это Майк. Твой друг. Он просто напуган после кошмара. — Хорошо, — сказал он, подбирая слова. — Эээ… завтра можем увидеться вечером. Я дорисую пейзаж и покажу его тебе, если хочешь. Пауза. Секунда, другая. И голос Майка — слишком быстрый, слишком жадный: — Ох, Уилл, я очень хочу. Я очень хочу, чтобы ты показал мне… всё. Ты такая умница. Уилл почувствовал, как кровь приливает к щекам. «Ты такая умница». Снова эти слова. В кладовке Майк говорил их шепотом, почти касаясь губами уха, а теперь — по рации, в темноте, и от этого они звучали даже интимнее. — Майк, не смущай меня, — сказал он, и голос вышел смешливым, почти кокетливым. Он тут же мысленно дал себе подзатыльник. — О, Уилл, — голос Майка стал мягче, ласковее, и Уилл физически чувствовал, как эти слова обволакивают его, проникают под кожу. — Но я правда хочу, чтобы ты показал. И правда считаю, что ты умница. У тебя так хорошо получается. Уилл прикусил губу. Щеки горели. Он был благодарен темноте, которая скрывала его лицо. — Я давно не рисовал, Майк. Не получается у меня пока хорошо. — Он помолчал, чувствуя, как внутри распускается что-то теплое, запретное. — Но спасибо. Это очень мило. В динамике повисла тишина. Уилл уже хотел спросить, на месте ли Майк, но тот выдохнул — тяжело, с каким-то надрывом. — Ох… да? — Голос дрогнул. — Ты правда считаешь меня милым? Ой, то есть… то, что я сказал… ну, ты понял. Уилл улыбнулся в темноту. Эта неловкость, этот сбивчивый, испуганный голос — они делали Майка таким… человечным. Уязвимым. — Конечно, Майк, — сказал он мягко, и слова вышли сами, без контроля. — Мне приятна поддержка от тебя. Он сказал это и замер. Слишком честно. Слишком открыто. Но голос из рации не дал ему времени на панику. — Ох, хорошо. Отлично. — Майк говорил быстро, почти задыхаясь. — Оооо, тогда… увидимся завтра. Ночи, Уилл. — Сладких снов, Майк, — ответил Уилл, и голос его звучал мягко, с улыбкой, которую он не мог сдержать. Он убрал рацию на тумбочку и откинулся на подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел в потолок, и темнота вокруг казалась уже не такой давящей. «Твой голос помогает». «Я очень хочу, чтобы ты показал мне всё». «Ты умница». Слова кружились в голове, и Уилл знал, что будет перебирать их снова и снова, как драгоценности, как запретные сокровища, которые нельзя никому показывать. Он знал, что это ловушка. Что каждое такое слово делает его зависимее, слабее, привязывает к Майку еще одним узлом, который потом будет невозможно развязать. Но сейчас, в двенадцать ночи, в темноте своей комнаты, он позволил себе просто чувствовать. Тепло в груди. Улыбку, которую не мог стереть с лица. Надежду, которая, вопреки всему, все еще жила где-то глубоко. «Он позвонил мне, — подумал Уилл. — Ему приснился кошмар, и он позвонил мне. Не Джейн. Мне». Он закрыл глаза и улыбнулся в подушку. Завтра он покажет Майку рисунок. Завтра они увидятся. А сейчас можно просто лежать и слушать, как за окном шуршит ветер, и представлять, что Майк тоже сейчас лежит в своей комнате, смотрит в потолок и думает о чем-то. О чем он думает? О том же, о чем думает Уилл? Нет. Не о том же. Не может быть о том же. Но голос его был таким… странным. Не таким, как всегда. Уилл перевернулся на бок, глядя на рацию. Красный индикатор тихо мигал, готовый в любой момент снова ожить. Он протянул руку, коснулся холодного пластика, но не нажал на кнопку. Не сейчас. Сейчас нужно просто попытаться уснуть. Потому что завтра он увидит Майка. И нужно будет снова играть роль. Снова улыбаться, кивать, говорить правильные слова. Снова прятать то, что нельзя показывать. Но сейчас, в темноте, можно было хотя бы на мгновение представить, что ничего прятать не нужно. Что можно просто сказать: «Я скучал по твоему голосу». Что можно просто взять и признаться. Уилл закрыл глаза, прижимая ладонь к рации, и позволил себе эту маленькую слабость. Только на одну ночь. А завтра он снова будет сильным.

***

На удивление, утром он проснулся не таким разбитым, как обычно. Впервые за долгое время ему ничего не снилось — даже хорошие сны становились кошмарами, поэтому дни, когда ему ничего не снилось, обычно означали, что день будет хороший. Мысли снова вернулись к вчерашнему дню. К тому, как Майк прижимал его к стене. Его пробила дрожь. Он подскочил с кровати, схватил полотенце и побежал в ванную — под холодный душ, который всегда помогал привести мысли в порядок. Вода лилась ледяная, но даже она не могла смыть воспоминания о руках Майка на талии, о его дыхании на ухе. «Не думай об этом, — сказал он себе, выключая воду. — Не думай». За завтраком с Джонатаном и мамой он даже покушал больше обычного — две порции яичницы и тост с джемом. Джойс смотрела на него с теплой улыбкой, и Уилл улыбнулся в ответ, чувствуя, что сегодня действительно может быть хороший день. Правда же? Озеро встретило их легкой рябью и солнцем, которое пробивалось сквозь листву, расцвечивая воду золотыми пятнами. Ханна уже ждала его на берегу с мольбертом и большой корзиной. — Я подумала, что голодными художниками быть необязательно, — сказала она, похлопывая по корзине. — Там сэндвичи и пирог. Мама приготовила. — Ого, спасибо, это круто, — улыбнулся Уилл, раскладывая свои карандаши. Они рисовали почти четыре часа. Уилл почти закончил пейзаж — озеро, отражение облаков, иву на берегу. Ханна работала пастелью, и у нее получалось мягко, воздушно. Она говорила о любимых художниках, о том, как хочет научиться рисовать портреты, но боится, что не сможет передать характер человека. — А я боюсь пейзажи, — признался Уилл. — С ними слишком много деталей, которые нельзя контролировать. — Но ты же справляешься, — она кивнула на его рисунок. — Он прекрасный. Уилл пожал плечами, но улыбнулся. Они устроили пикник прямо на траве. Ханна рассказывала о школе в Индианаполисе, о том, как скучает по старым друзьям, но рада, что здесь, в Хокинсе, тоже нашла компанию. Уилл слушал, кивал, иногда вставлял свои истории. Ему было с ней легко. Спокойно. Не как с Майком — не до дрожи в коленях, не до перехваченного дыхания. Просто… хорошо. — Ты сегодня какой-то… другой, — заметила Ханна, когда они собирали вещи. — Другой? — Спокойнее. — Она улыбнулась. — Как будто камень с души упал. Уилл задумался. Может, и правда упал. Он проводил Ханну до дома — небольшого, с аккуратным палисадником, где ее мама поливала цветы. Ханна помахала ему на прощание, и Уилл помахал в ответ, чувствуя, как солнечный свет греет спину. А потом он прыгнул на велосипед и поехал к Уилерам. Сердце забилось быстрее, как только дом показался из-за поворота. Уилл притормозил, глубоко вздохнул, выдохнул. «Спокойно. Ты просто зашел к другу. Он хочет посмотреть рисунок. Ничего больше». Дверь открыла Карен — растрепанная, в фартуке, пахнущая выпечкой. — Уилл! Привет, дорогой. Майк в подвале, спускайся. — Спасибо, миссис Уилер. Он шагнул внутрь, и знакомый запах дома Уилеров — корицы, дерева, чего-то неуловимо домашнего — обернулся вокруг него, как старое одеяло. Уилл прошел в гостиную, к двери в подвал, и начал спускаться по скрипучим ступенькам. В подвале было прохладно и пахло старыми книгами и пылью — привычный запах их партий, их детства, их маленького мира. Майк сидел за столом, разбирая коробки с какими-то игрушками и деталями — старые фигурки, карты, сломанные радиоуправляемые машинки, которые они когда-то пытались чинить. — О, Уилл, привет! — Майк оторвался от коробок, и на его лице вспыхнула улыбка. — Как ты? — Я хорошо, — Уилл прошел к столу, снимая рюкзак. — Только жарко. На улице почти воздуха нет, ужасная духота. — О… — Майк вскочил, даже не дав ему договорить. — Я схожу за водой и газировкой. Для нас. Садись пока, доставай свой рисунок. Он метнулся к лестнице и за четыре больших шага скрылся за дверью. Уилл сел за стол, спиной к лестнице, расстегнул рюкзак и достал рисунок — озеро, иву, отражение облаков. Он разложил его на столе и замер, разглядывая коробки, которые Майк вытащил. Старые игрушки. Фигурки монстров, которых они когда-то раскрашивали вместе. Карта Подземья, которую Майк рисовал для их первой кампании, — на ней еще были пометки карандашом, исправления, стрелки. Уилл взял карту в руки, провел пальцем по знакомым линиям. Он так увлекся, что не заметил, как Майк вернулся. Тот поставил высокий стакан с холодной водой рядом с Уиллом — стекло запотело, капли побежали вниз — и положил локти на спинку стула Уилла. Чуть нагнулся. Его голова находилась за головой Уилла, и Уилл почувствовал, как волосы на затылке шевелятся от дыхания. Он схватил стакан, жадно осушил его до половины, чувствуя, как ледяная вода обжигает горло. Потом повернул голову, увидел лицо Майка слишком близко — и тут же вернул взгляд вперед, на рисунок. Майк был слишком близко. Его дыхание щекотало ухо, предплечье почти касалось плеча Уилла. — Уилл, — голос Майка был полушепотом, интимным, как в кладовке. — Это прекрасно. Уилл сглотнул. Горло пересохло, хотя он только что пил. — Правда? — голос прозвучал пискляво, по-детски. Он ненавидел себя за это. — Да… — Майк склонился ниже, разглядывая детали. — Ты круто передал текстуры воды. Она кажется живой. Настоящей. — Его рука скользнула на плечо Уилла. — Ты такая умница, Уилл. Ты так хорошо постарался. Уилл перестал дышать. Рука Майка лежала на его плече — тепло, вес, пальцы чуть сжали ткань футболки. И от этого прикосновения все тело налилось жаром, будто кто-то включил обогреватель внутри. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, к животу — и ниже, туда, куда нельзя. Он собрал всю свою волю в кулак. — Майк, прекрати, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал смущенно, а не хрипло от желания. — Ты переоцениваешь меня. Пальцы Майка чуть сжали плечо, потом двинулись ближе к шее. — О, чародей, — голос Майка стал мурлыкающим, тягучим, и Уилл узнал этот тон — игровой, партийный, но сейчас он звучал совсем иначе. — Поверь мне, я тебя скорее недооцениваю. Его рука скользнула по шее, пальцы нащупали затылок и начали массировать — медленно, глубоко. Уилл выгнулся, прикусывая губу, чтобы не издать ни звука. Каждое движение пальцев отдавалось в позвоночнике, разливалось по плечам, но не расслабляло — наоборот, напрягало каждую мышцу до предела. — Ох, паладин, — он попытался ответить тем же игровым тоном, но голос предательски дрогнул, и вышло как-то странно — тягуче, почти умоляюще. — Я все буду стоять на своем. Вы слишком добры ко мне. Руки Майка не прекращали массировать. Большие пальцы давили на основание черепа, круговыми движениями разминая забитые мышцы. — Ох, чародей, — прошептал Майк ему на ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — У вас, кажется, проблемы с шеей. Вы же не против небольшого массажа? Уилл зажмурился. Он знал, что у него проблемы с шеей — после Изнанки, после того, как лозы душили его, мышцы постоянно были напряжены. Часто болело так, что он не мог повернуть голову. Но сейчас от этого массажа, от пальцев Майка, от его голоса, от его близости — он вообще не чувствовал, чтобы мышцам становилось легче. Наоборот. Все внутри сжималось, напрягалось, и тяжелое, липкое тепло растекалось по телу, собираясь внизу живота. — Я… я не против, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Просто не дави сильно. Он пытался сосредоточиться на дыхании. Вдох. Выдох. Не думать о том, как близко лицо Майка. Не думать о его пальцах на затылке. Но Майк надавил. Точно в болезненную точку, и тело Уилла дернулось, а изо рта вырвался стон — короткий, сдавленный, который он тут же прикрыл ладонью. — Эй, все в порядке, — шепот Майка стал мягче, почти нежным. — У тебя забиты мышцы. Не стесняйся своей реакции. И Уиллу показалось — или Майк действительно потерся носом о его ухо? Легкое, едва заметное движение, от которого по спине пробежала судорога. Он еле дышал. Плотно сомкнул бедра под столом, отчаянно пытаясь скрыть то, что происходило с его телом. Каждое движение Майка качало его вперед и назад — чуть-чуть, но этого хватало, чтобы создавать трение, которое отдавалось острыми вспышками в животе. Руки Майка скользнули ниже — по лопаткам, потом снова вверх. Одна легла на затылок, вторая сжала плечо. И снова надавила — больно, глубоко. Уилл не сдержал еще один стон. — Майк, больно! — прохрипел он, чувствуя, как глаза застилает влагой. — Правда? — прошептал Майк, и его голос был низким, вкрадчивым, а горячее дыхание обдало ухо. — Д-да, — Уилл всхлипнул. Майк сразу ослабил хватку. Руки переместились на плечи, сжали их — легче, мягче, почти ласково. Уилл ощущал себя странно. Подвал перед глазами плыл, остались только руки Майка на плечах и его дыхание за ухом. Теплое, прерывистое, слишком близкое. — Я не хотел сделать тебе больно, — сказал Майк, и его голос больше не был шепотом — он звучал глухо, как будто Майк тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. — Тебе стоит разминать шею, когда ты рисуешь, Уилл. Он сделал еще пару круговых движений — Уилл уже не чувствовал их, только вибрацию — и отстранился. Шаг назад. И еще один. Уилл глубоко вдохнул. Воздух ворвался в легкие, прохладный, спасительный. Он собрал всю волю в кулак и поднял голову. Майк уже стоял у коробок, копался в них, не глядя на него. — Да, наверное, ты прав, — голос Уилла звучал ровно, и он даже удивился этому. — Спасибо, что размял. Он попытался выдавить улыбку. Майк не видел. — Э… — Уилл кашлянул, возвращая себе контроль. — Зачем ты разбирал это все? Он кивнул на коробки, надеясь, что обычный вопрос отвлечет Майка — и его самого — от того, что только что произошло. Майк поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — Уилл не успел понять, потому что Майк отвел взгляд первым, снова уткнувшись в коробку. — Да так, — голос Майка был ровным, почти безразличным. — Нашел на чердаке. Думал, может, что-то еще пригодится. Для партии. Он вытащил из коробки старую фигурку дракона, повертел в руках. — Помнишь эту? Уилл кивнул. Говорить он пока не мог. В горле стоял комок, внизу живота все еще пульсировало, и он сидел, сжав бедра, молясь, чтобы Майк не заметил. — Мы ей голову отломали, когда Лукас уронил коробку, — продолжал Майк, не глядя на него. — А потом склеили. До сих пор держится. — Да, — голос Уилла нашелся. — Я помню. Он осторожно перевел дыхание, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Руки перестали дрожать. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. Майк поставил фигурку на стол, рядом с рисунком Уилла, и улыбнулся. — Твой рисунок правда хорош, — сказал Майк. — Я не шутил. Уилл посмотрел на него. В полумраке подвала, в свете настольной лампы, Майк выглядел почти нереальным — мягкие тени под скулами, блеск в глазах, взъерошенные волосы. — Спасибо, — ответил Уилл, и на этот раз его голос не дрогнул. Он взял стакан с водой, допил остатки. Холодная жидкость обожгла горло, привела в чувство. Он снова был собой. Или хотя бы притворялся. — Может, поиграем? — предложил Майк, доставая из коробки старые кубики. — Прямо сейчас. Я тут нашел наш первый набор. Уилл посмотрел на кубики — потертые, с затертыми гранями, которые они катали по этому столу сотни раз. — Давай, — сказал он, и улыбнулся. — Эм, я буду чародеем. — Ты всегда им был, — усмехнулся Майк, садясь напротив. Они начали раскладывать карты, расставлять фигурки, и Уилл позволил себе на мгновение поверить, что все еще может быть как раньше. Но когда Майк, наклоняясь над картой, случайно коснулся его руки, Уилл вздрогнул — и они оба это заметили. — Холодно? — спросил Майк, не глядя на него. — Немного, — соврал Уилл. Майк кивнул, ничего не сказал, но больше не касался. И Уилл не знал, радоваться этому или ненавидеть себя за то, что хотел обратного.

***

Они играли в D&D около трех часов. Процесс настолько захватил, что их смогла привести в чувства только Карен, которая позвала на ужин. За столом они сидели напротив друг друга, болтали ногами под столом, как в детстве, и Уилл поймал себя на мысли, что забыл о Ханне, о странностях, о том, что пытался быть нормальным. Здесь, с Майком, за ужином в доме Уилеров, он был просто собой. После ужина Майк попросил его остаться с ночевкой. — Давно не было ночевок, — сказал он, и в голосе было что-то неуверенное, почти просящее. — Месяца три уже. Уилл кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Три месяца. С тех пор, как началось лето. С тех пор, как всё изменилось. Они решили спать в подвале — в спальных мешках, как раньше, когда мир был простым и понятным. Но до этого Майк достал кассету. — «Кошмары на улице Вязов», — объявил он, вставляя ее в видеомагнитофон. — Стив говорил, что это самое страшное, что он видел. — Стив еще «Инопланетянина» боялся, — усмехнулся Уилл, усаживаясь поудобнее. Но уже через полчаса он понял, что смеялся зря. Фредди Крюггер — этот жуткий, обгоревший человек с лезвиями на перчатке — проникал в сны, убивал там, и жертвы умирали в реальности. Уилл смотрел на экран, чувствуя, как холодок ползет по спине. Каждая сцена сновидений отзывалась в нем чем-то слишком знакомым — Изнанка, монстры, которые преследуют тебя там, где ты должен быть в безопасности. Когда на экране девушка засыпала, а Фредди появлялся из-за ее кровати, Уилл вздрогнул так сильно, что Майк повернулся к нему. — Ты чего? — спросил он, и в голосе не было насмешки — только забота. — Ничего, — выдавил Уилл. — Просто… напоминает. Майк понял. Он всегда понимал. Не говоря ни слова, он подсел ближе, обнял Уилла за плечи, притянул к себе. Уилл замер на секунду, а потом позволил — расслабился, прислонился к Майку, чувствуя его тепло, его дыхание, его присутствие. Безопасно. С ним было безопасно. Фильм шел дальше. Уилл почти не смотрел — он чувствовал. Рука Майка, лежавшая на его плече, постепенно сползла на талию. Пальцы чуть сжали бок через футболку. Уилл затаил дыхание. Майк смотрел на экран, откинувшись на спинку дивана, как будто ничего не происходило. Но его рука блуждала — по талии, по спине, по боку, везде, куда могла дотянуться. Легкие, почти случайные касания, от которых у Уилла перехватывало дыхание и все тело наливалось тяжестью. Он старался не выдать себя. Сидел ровно, смотрел на экран, сжимал пальцы в кулаки. Но каждое прикосновение Майка отдавалось где-то внизу живота, и он чувствовал, как тело предательски реагирует. А потом рука Майка скользнула под футболку. Теплые пальцы легли на голый живот, и Уилл едва не застонал. Майк гладил его живот — медленно, лениво, круговыми движениями, и Уилл чувствовал, как под этой лаской все мышцы напрягаются, как сердце колотится где-то в горле, как член начинает давить на ширинку. И в этот самый момент Майк наклонился к его уху. — Ты в порядке? — прошептал он, и горячее дыхание обожгло кожу. Уилл активно закивал, боясь открыть рот. Если он откроет рот, оттуда вырвется стон. Или признание. Или то, что нельзя произносить вслух. Майк усмехнулся — Уилл почувствовал это по вибрации — и убрал руку. Фильм закончился. Они легли в спальные мешки, пожелали друг другу спокойной ночи, и Уилл лежал в темноте, слушая, как Майк дышит в двух шагах от него. Сердце все еще колотилось. Живот помнил тепло его пальцев. «Это ничего не значит, — сказал он себе. — Он просто… заботится. Просто друг. Просто Майк». Но почему тогда его рука блуждала так… уверенно? --- После той ночи между ними появилось чуть больше физического контакта. Словно какой-то невидимый барьер рухнул, и теперь Майк мог просто так положить руку на плечо Уилла, когда они шли по улице. Мог обнять за талию, когда они смотрели телевизор. Мог коснуться его руки, передавая стакан с газировкой, и задержать пальцы на секунду дольше, чем нужно. Уилл не знал, что это значит. Боялся знать. Но не отталкивал. Примерно всё вернулось к тому, как было когда-то — когда Оди пропала, когда они были только вдвоем, когда Майк спал у него в комнате, потому что боялся, что Уиллу снова приснится Изнанка. Они снова проводили много времени вместе. Майк звонил каждый вечер. И иногда ночью. --- Уилл лежал в кровати без сна. Опять. Луна светила в окно, отбрасывая на стену причудливые тени. Он смотрел на них и думал о Майке. О его руках. О его голосе. О том, как тот сказал: «Ты в порядке?» — шепотом, почти касаясь губами уха. Рация на тумбочке зашипела. Уилл вздрогнул, но не удивился. За последние две недели это случалось уже несколько раз. — Уилл, прием, — голос Майка был хриплым, сбивчивым, как будто он только что проснулся или… не спал вовсе. — Спишь уже? Уилл схватил рацию, прижал к уху. Сердце забилось быстрее — от предвкушения разговора с лучшими другом. — Нет, Майк, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не мог уснуть. Ты как? — Кошмар опять приснился, — голос Майка дрожал, слова наскакивали друг на друга. — Ты поговоришь со мной? Уилл закрыл глаза. В груди разливалось что-то теплое и болезненное одновременно. — Ох, Майк, — голос сам собой стал мягче, ласковее, тот самый тон, который появлялся только когда он говорил с Майком. — Это так странно. Тебе же никогда не снились кошмары. Как думаешь, почему так? Пауза. Дыхание Майка в динамике было неровным, прерывистым. — Ох, ну знаешь, ах… щас, — голос Майка оборвался, и на секунду связь пропала. Уилл прижал рацию к уху, боясь, что это конец. Но шипение вернулось, и Майк заговорил снова, тише: — Не знаю, Уилл. Может… думаю о всяком плохом. — Эй, — Уилл заговорил быстрее, чувствуя, как внутри поднимается желание помочь, защитить. — Думай о чем-то хорошем. Мне врач говорила, есть техника. Представь, как твое тело расслабляется. Глубокий вдох, выдох. Потом закрой глаза и представь что-то хорошее. В динамике повисла тишина. Уилл слышал только дыхание Майка — тяжелое, неровное. — Ммм… — голос Майка стал тягучим, почти мурлыкающим. — О чем-то хорошем… это о чем? Уилл растерялся. — Майк, ну я же не знаю, что для тебя приятно, — он помолчал. — Вот я… скажи, что для тебя приятное? Или расслабляет? Он спросил и тут же пожалел об этом. Потому что ответ пришел не сразу, но когда пришел — у Уилла перехватило дыхание. — Мммм, — Майк протянул, и в его голосе появилась какая-то новая, низкая нота. — Меня расслабляют касания. Такие… нежные. Я думаю, мне бы понравилось, чтобы меня касались… Уилл сглотнул. Горло пересохло. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, к шее, ниже. — К-как? — голос предательски дрогнул. — Г-где… касались? Майк выдохнул в динамик — долго, шумно, и этот звук прошел сквозь рацию и ударил прямо в пах. — Оу… ну, эм, знаешь… — голос Майка был низким, чуть хриплым, и Уилл представил, как тот откинулся на подушку, закрыл глаза, говорит это в темноту. — Такие касания… нежные. Я думаю, мне бы понравилось, если бы трогали мою грудь. И ключицы. Уилл замер. Свободная рука сама легла на живот, пальцы сжались. — Тебе бы понравилось? — прохрипел Майк. Уилл представил. Представил, как его рука скользит по груди Майка, вверх, к ключицам. Как кожа под пальцами — теплая, гладкая. Как Майк выдыхает, закрывая глаза. Его рука скользнула под резинку боксеров, и он легонько сжал себя — просто чтобы снять напряжение, просто чтобы не сойти с ума. — Я… я не знаю, Майк, — прошептал он в рацию. — Ох, — голос Майка стал мягче, почти нежным. — Я думаю, тебе бы понравилось, Уилл. У тебя такая мягкая кожа. Такая… Майк запнулся, подбирая слова, и Уилл чувствовал, как от этой паузы все внутри сжимается. — …хорошая кожа, — наконец сказал Майк. — Думаю, тебе бы понравилось. Уилл уже не мог контролировать движения своей руки в боксерах. Пальцы скользили по влажной головке, сжимались, двигались в такт дыханию. Он ненавидел себя за это — за то, что использует голос лучшего друга для собственного удовольствия, за то, что не может остановиться, за то, что каждое слово Майка толкает его все ближе к краю. — Ох, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Ну, если ты так считаешь, Майк… я доверяю тебе. — Он сделал паузу, сглотнул. — Что еще тебя расслабляет? Майк ответил сразу — как будто ждал этого вопроса. — Ну… я, — его голос сорвался на хрип. — Поцелуи. Мне бы нравилось, чтобы меня целовали. Уилл зажмурился. Рука двигалась быстрее, почти сама, и он уже не пытался это контролировать. В голове были только слова Майка и образы, которые они рисовали. — Как ты хочешь, чтобы тебя целовали, Майк? — голос Уилла сорвался на шепот, и он ненавидел себя за то, как это прозвучало — как мольба. — Ох, черт, — выдохнул Майк. — Уилл, я хочу, чтобы это были не совсем нежные поцелуи. Чтобы они прожигали, знаешь? Чтобы… чтобы все вокруг перестало существовать. Голос Майка тоже срывался. Уилл чувствовал это — напряжение, желание, что-то запретное, что висело между ними через эфир. — Уилл, — Майк почти шептал. — Ты… ты думаешь, тебе бы понравилось это? Уилл едва услышал вопрос. Оргазм накрывал его, разливался по телу огненной волной, и он не мог, не мог сдержать тот звук, что рвался из груди. — Даааа, Майк, — простонал он, выгибаясь на кровати, сжимаясь, выплескиваясь в собственный кулак. Рация выпала из ослабевших пальцев, стукнулась о подушку. Уилл дышал тяжело, рвано, чувствуя, как тело сотрясают спазмы удовольствия, смешанного с отвращением к себе. Несколько секунд — или минут, он не знал — он просто лежал, глядя в потолок, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Потом нащупал рацию, поднес к губам. — Майк? — голос прозвучал на удивление ровно. — Все в порядке? В динамике повисла тишина. Уилл уже испугался, что Майк все понял, что связь оборвалась, что-то случилось. Но Майк ответил. Его голос был спокойным — слишком спокойным, как будто он только что прочитал книгу, а не обсуждал поцелуи и прикосновения с лучшим другом в двенадцать ночи. — Оу, да, — сказал Майк. — Я думаю, благодаря нашему разговору меня совсем отпустили плохие эмоции после кошмара. — Пауза. — Сладких снов, Уилл. Уилл услышал в его голосе улыбку. Или ему показалось. — Ночи, Майк, — прошептал он. Он отложил рацию и уставился в потолок. Тело все еще гудело, мышцы были расслаблены, внизу живота разливалось приятное тепло. Но в голове уже начинался хаос. «Что я наделал». Уилл закрыл глаза, но перед ними стояло только то, что он представлял — свои руки на теле Майка, губы на его губах, и голос Майка, шепчущий его имя. «Я воспользовался им. Он делился кошмарами, искал утешения, а я… я кончал под его голос». Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Стыд поднимался изнутри, тяжелый, липкий. «Какой же я извращенец. Какой же я больной». Но даже стыд не мог стереть того, что он чувствовал сейчас — удовлетворение, покой, и под всем этим — жадное, запретное желание повторить. «Я буду ненавидеть себя завтра, — подумал он, проваливаясь в сон. — Я подумаю, какой я плохой. Какой ненормальный». Но сейчас, в темноте, с запахом собственного возбуждения на пальцах и голосом Майка в ушах, ему было слишком хорошо, чтобы ненавидеть. Сейчас он просто позволил себе уснуть.