Искры ветра

      Они шли молча. Ирма даже не поднимала глаз на Михаэля, а тот наоборот, с интересом разглядывал бывшую жену. Ему хотелось бы осозновать, что развод пошел женщине на пользу, но, выглядела она не так, как он запомнил. Яркая, живая, и жизнерадостная раньше, она совершенно не была похожа на себя сейчас. Черты лица стали резкими, острыми, в уголках глаз пролегли глубокие морщины, а огонек в глаза потух.       - Рад тебя видеть, - тихо проговорил он, чтобы сопровождающий их не услышал. Ирма не отреагировала.       Михаэля вели тем же путем, и он старался не вертеть головой, чтобы не встречаться глазами с ужасами советской психиатрии. Он слышал, что в этой отрасли здравохрания дела объстоят печально, но даже не дагадывался насколько.       "Когда выйду отсюда, первым же делом переговорю с Дмитрием Сергеевичем. Откроем психиатрическое отделение на базе Предприятия" - подумалось ему, словно выход на свободу вот-вот маячил перед носом. Но реальность настигла быстрее, перед ним грохнула металлическая дверь палаты.              - Веди себя потише, тебе не нужны проблемы, - тихо бросила на прощание Ирма, и у Михаэля сжалось сердце. Ее голос был такой же безжизненный, как и глаза.

***

      - Дмитрий Сергеевич, вы понимаете, о чем просите? - руководитель отдела ЗАГС нервно крутила ручку, оглядывая присутствующих. Вера нервно теребила край платья, а Сергей скучал возле двери.       - Послушайте, Жанна Константиновна, это производственная необходимость, - стараясь держать себя в руках Дима выдавил улыбку, - Ситуация произошла из ряда вон выходящая, и оформление брака между товарищами Штокхаузеном и Косициной, этого требует случай. Клятвенно вас заверяю, что каждый, кто хоть что-то об этом знает, будут держать язык за зубами.       Женщина отрицательно покачала головой. Дима напрягся еще сильнее, а Сергей закатил глаза.       - А путевка в Грузию ваше мнение изменит? - внезапно твердо произнесла Вера.       - А это уже подкуп госслужащего! - визгнула начальница.              Жанна Константиновна резко откинулась на спинку стула, её глаза сузились, а ручка в руке замерла. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами Сергея, который лениво переминался у двери. Вера, не ожидавшая собственной смелости, замерла, её пальцы всё ещё сжимали край платья. Дмитрий бросил на неё быстрый взгляд, в котором смешались удивление и лёгкое одобрение.       — Подкуп? — переспросила Жанна Константиновна, понизив голос до угрожающего шёпота. — Вы, товарищ Косицина, понимаете, что такие слова могут дорого вам стоить? Это не просто нарушение, это… — она выдержала паузу, словно подбирая формулировку, — антисоветское поведение!       Вера побледнела, но отступать было поздно. Она выпрямилась, стараясь придать голосу твёрдость:       — Я не имела в виду ничего такого, Жанна Константиновна. Просто… мы все здесь ради общего дела. Вы же понимаете, как важно для нашего коллектива, для Предприятия, чтобы эта ситуация разрешилась без лишнего шума. Путёвка — это лишь благодарность за ваше понимание.       Дмитрий, почувствовав, что разговор вот-вот окончательно скатится в пропасть, поспешил вмешаться:       — Жанна Константиновна, никто не говорит о подкупе, — его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Мы все товарищи, и все хотим одного: чтобы работа продолжалась, чтобы план выполнялся. Вы же знаете, как товарищ Штокхаузен важен для нашего проекта. Без него… — он многозначительно замолчал, давая женщине возможность самой додумать последствия.       Сергей, до того момента молчавший, внезапно хмыкнул, привлекая к себе внимание.       — Да что вы все тут раздуваете? — лениво бросил он, скрестив руки на груди. — Жанна Константиновна, вы же не первый год в системе. Такие случаи бывали, и всегда находили выход. Оформите бумагу, и всё. Никто не побежит в обком стучать. А путёвка… — он пожал плечами, — считайте это дружеским жестом. В Грузии, говорят, вино хорошее.       Жанна Константиновна переводила взгляд с одного на другого, её лицо постепенно теряло суровость. Она явно взвешивала риски. Наконец, она глубоко вздохнула и отложила ручку.       — Хорошо, — медленно произнесла она, — но я хочу, чтобы вы все понимали: это исключение. Разовое. И если хоть слово просочится за пределы этой комнаты… — она многозначительно посмотрела на Веру, потом на Дмитрия. — Вы меня знаете.       Дмитрий сдержанно кивнул, стараясь не выдать облегчения. Вера выдохнула, её плечи слегка расслабились. Сергей лишь ухмыльнулся, будто вся эта сцена его только развлекала.       — Тогда давайте документы, — Жанна Константиновна открыла ящик стола и достала бланк. — И чтобы всё было по форме. Никаких ошибок. А про Грузию… — она помедлила, — я подумаю.       Дмитрий незаметно подмигнул Вере, а та, всё ещё немного дрожа, впервые за весь разговор слабо улыбнулась. Сергей, пробормотав что-то вроде «ну наконец-то», вернулся к своему привычному занятию — разглядыванию трещин на потолке.       Документы подготовили быстро, и уже через полчаса замужняя Вера Штокхаузен вышла из ЗАГСА. В руках у нее была небольшая книжица, где на кофейного цвета обложке, красными, блестящими буквами было выведено: "Свидетельство о заключении брака". Не так она представляла свою свадьбу. Девушка горько усмехнулась, два раза, и оба мимо.       - Теперь мы имеем право отправить официальный запрос в больницу, - Вере показалось, что Дима облегченно вздохнул, - Конечно, одобрят его, или нет, это уже вопрос другой. Но, мы со своей стороны максимально посодействуем.              Вера кивнула. Они не имели права отсупать.

***

      День сменялся днём, и Михаэль уже перестал понимать, какое сегодня число и сколько дней он провёл в заключении. Процедуры, лекарства, затуманенный рассудок смешали всё в кучу. Утренний обход, скрип тележки с медикаментами, резкий голос санитара, приказывающий встать, — всё это слилось в бесконечный серый фон. Казанская психиатрическая больница, окружённая высокими стенами и колючей проволокой, казалась местом, где время остановилось.       Михаэль сидел на койке, уставившись в потрескавшийся пол. Его одежда — выцветшая больничная роба — висела на исхудавшем теле, а некогда аккуратно подстриженные волосы теперь спутались и торчали клочьями. Он пытался вспомнить, как оказался здесь, но мысли путались. Всё началось с той статьи, которую он отправил в подпольный журнал. Он писал о свободе науки, о праве врача лечить, не оглядываясь на партийные директивы. Тогда ему казалось, что это важно. Теперь же он понимал, что это была ошибка. Не потому, что он был неправ, а потому, что недооценил, насколько далеко могут зайти те, кто держит власть.       Дверь палаты с лязгом отворилась, и в проёме появился санитар — широкоплечий мужчина с пустым взглядом. Михаэль уже привык к его грубым рукам и немногословным командам.       — Штокхаузен, на процедуры, — бросил санитар, указывая в коридор.              Михаэль медленно поднялся, чувствуя, как ноют суставы. Он не спрашивал, куда его ведут — это не имело смысла. В этой больнице вопросы не приветствовались. Он молча последовал за санитаром, шаркая по холодному бетонному полу. Коридор был длинным, с рядами одинаковых дверей, за которыми доносились приглушённые стоны или невнятное бормотание. Михаэль старался не смотреть по сторонам, но каждый звук, каждый шорох напоминал ему, что он не один в этом аду.       Они остановились у кабинета с табличкой «Процедурная». Санитар толкнул дверь, и Михаэль вошёл. Внутри было тесно: металлический стол, стул с облупленной краской, шкаф с рядами ампул и шприцев. За столом сидел Йозеф, когда-то его сокурсник, а теперь — человек, державший в руках его судьбу. Йозеф перебирал бумаги, не удостоив Михаэля взглядом. Его лицо, как всегда, выражало холодное превосходство, а пальцы, постукивающие по столу, выдавали нетерпение.       — Садись, — наконец произнёс Йозеф, указав на стул, не поднимая глаз. Михаэль подчинился, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. Он ненавидел этот голос, эту манеру говорить — уверенную, почти театральную. Йозеф всегда любил власть, даже в студенческие годы. Тогда Михаэль считал это просто амбициозностью. Теперь он видел садиста.       В углу, словно тень за его плечом стояла Ирма. Выражение лица женщины было пустым, словно не Михаэль был под транквилизаторами, а она.       — Ты плохо выглядишь, Михаэль, — Йозеф отложил бумаги и, наконец, посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то хищное. — Не ешь? Не спишь? Или, может, всё ещё думаешь о своей… — он сделал паузу, подбирая слово, — миссии?              — Что ты хочешь, Йозеф? — тихо спросил Михаэль, стараясь держать голос ровным. — Зачем я здесь?       Йозеф улыбнулся — тонко, почти ласково, но от этой улыбки по спине Михаэля пробежал холод.       — Хочу помочь, — ответил он, — Ты ведь болен, Михаэль. Твой разум… он запутался. Все эти идеи о свободе, о правде — это симптомы. И я, как врач, обязан тебя вылечить. Ирма, милая, подготовь препарат, - Ирма вздрогнула, будто получила оплевуху, но подошла к шкафу с лекарствами.       — Сульфозин, — произнёс Йозеф, словно представляя старого друга. — Удивительная вещь. Помнишь, как мы изучали пиротерапию на курсе? Тогда ты ещё верил, что медицина — это спасение. А теперь… — он сделал паузу, глядя на Михаэля с притворным сочувствием, — теперь ты поймёшь, как она наказывает.       Михаэль стиснул зубы. Он знал, что ждёт: часы невыносимой боли, лихорадка, ощущение, будто тело горит изнутри. Сульфозин не лечил — он ломал. И Йозеф, этот садист в белом халате, наслаждался каждой секундой.       — Зачем ты это делаешь? — выдавил Михаэль, глядя в глаза бывшему другу. — Ты же знаешь, что я не болен. Знаешь, что мой «диагноз» — это просто бумажка, чтобы заткнуть мне рот. Почему ты… — он замолчал, не в силах подобрать слова.       Йозеф рассмеялся — коротко, резко, как лай.              — Почему? Потому что могу, Михаэль. Потому что здесь, — он обвёл рукой процедурную, — я решаю, кто прав, а кто виноват. Ты думал, что твои речи и поступки останутся безнаказанными? Ты ошибся. И теперь я здесь, чтобы исправить твои ошибки.       Ирма уже закончила наполнять шприц мутной жидкостью, и металлический шприц брякнул о лоток.       — Это не лечение, Йозеф, — тихо сказал Михаэль, его голос дрожал от ярости. — Это пытка. И ты это знаешь.       — Пытка? — Йозеф прищурился, наклоняясь ближе. — Нет, дорогой мой. Это воспитание. Ты будешь благодарен, когда перестанешь бредить своей «правдой». А если нет… — он пожал плечами, — сульфозин всегда можно повторить.       Михаэль смотрел на шприц, на мутную жидкость внутри. Его разум кричал, требовал бороться, но тело, ослабленное неделями недоедания и изоляции, уже не слушалось. Йозеф схватил его за руку с неожиданной силой, закатал рукав и, не теряя времени, вонзил иглу. Михаэль зашипел от боли, но не издал ни звука — он не хотел доставлять Гольденцвайку этого удовольствия.       — Скоро ты почувствуешь, — Йозеф убрал шприц и отступил, вытирая руки о халат. — Лихорадка напомнит тебе, кто здесь главный. Верните его в палату, - приказал он санитару.       Михаэль лишь сильнее сжал кулаки когда санитар рывком поднял его со стула, и поволок по коридору. Тело уже начинал охватывать жар, и Михаэль лихорадочно вспонимал курс по психиатрии. Судя по всему, его ждало шесть часов ада.              Михаэль полулежал на койке, его тело дрожало от нарастающего жара. Сульфозин, введённый Йозефом, начал своё разрушительное действие: мышцы сводило судорогами, кожа горела, а каждый вдох казался борьбой. Палата, пропахшая сыростью и дезинфекцией, казалась ещё более тесной, стены словно сжимались вокруг него. Михаэль стиснул зубы, пытаясь удержать стон — он не хотел, чтобы санитары услышали и доложили Гольденцвайку. Его разум, затуманенный лихорадкой, цеплялся за обрывки воспоминаний: лекции по психиатрии, голос профессора, предупреждавший о побочных эффектах пиротерапии. Шесть часов ада. Он знал, что это только начало.       Дверь палаты тихо скрипнула, почти неслышно, но Михаэль напрягся, ожидая грубого окрика санитара или, хуже, возвращения Йозефа. Вместо этого в проём скользнула тень — тонкая фигура. Ирма. Она быстро прикрыла дверь, её движения были бесшумными, выверенными, как у человека, привыкшего вести себя тихо. В лунном свете, пробивавшемся сквозь зарешеченное окно, её лицо выглядело бледным, почти бесстрастным, но глаза выдавали тревогу.       Ирма не сказала ни слова. Она опустилась рядом с койкой, бросив короткий взгляд на Михаэля, и тут же отвернулась. Она откуда-то достала свёрток, развернула его на краю койки: влажная тряпка, флакон с таблетками, кусок хлеба и маленький жестяной стакан с водой. Её руки двигались быстро, без лишних жестов, но пальцы слегка дрожали.       Михаэль с трудом приподнял голову, его взгляд, мутный от лихорадки, остановился на ней. Он хотел что-то сказать, но горло пересохло, а слова застряли где-то на полпути. Ирма, не глядя на него, смочила тряпку водой и приложила к его лбу. Холод ткани принёс слабое облегчение, и Михаэль невольно закрыл глаза, чувствуя, как жар немного отступает.       — Пей, — тихо, почти шёпотом приказала она, поднося стакан к его губам. Её голос был лишён эмоций, но в нём сквозила настойчивость. Михаэль сделал несколько глотков, вода показалась горькой от привкуса лекарств, пропитавших его организм. Ирма тут же вложила ему в руку таблетку — аспирин, судя по форме. — Глотай. Быстро.       Он подчинился, хотя каждый мускул протестовал. Таблетка с трудом прошла по пересохшему горлу. Михаэль смотрел на Ирму, пытаясь понять, что движет ею. Её лицо оставалось непроницаемым, словно она выполняла рутинную работу, но он заметил, как она бросила короткий взгляд на дверь, проверяя, нет ли кого в коридоре.       — Зачем? — прохрипел Михаэль, его голос был слабым, но в нём звучала смесь подозрения и усталости. — Если Йозеф узнает… Ирма резко оборвала его, не поднимая глаз:       — Не узнает. — Она говорила тихо, но твёрдо, словно отрезая любые возражения. — Лежи молча. Ешь, если сможешь. — Она подвинула к нему кусок хлеба, завёрнутый в ткань, но Михаэль лишь покачал головой — тошнота не давала думать о еде.       Ирма замерла на секунду, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Вместо этого она снова смочила тряпку и приложила к его шее, стараясь облегчить жар. Её движения были механическими, почти отстранёнными, но Михаэль заметил, как её рука на мгновение задержалась на его плече — едва ощутимое касание, которое могло быть случайностью.       — Как ты умудрился… — начала она, но тут же осеклась, поджав губы. Она подняла взгляд, впервые посмотрев ему в глаза, но тут же отвернулась, словно испугалась собственной слабости. — Просто держись, — закончила она, её голос стал ещё тише.       Михаэль хотел спросить, почему она рискует, почему помогает, несмотря на всё, что было между ними. Но силы покидали его, а лихорадка затягивала разум в вязкий туман. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодная тряпка на лбу становится единственным якорем в этом аду. Ирма быстро собрала свои вещи, спрятав флакон и стакан под халат. Она встала, бросив последний взгляд на Михаэля — в нём не было ни тепла, ни вины, только холодная решимость.       — Я вернусь, — едва слышно сказала она, уже стоя у двери. — Если смогу.       Дверь закрылась так же бесшумно, как открылась, и палата снова погрузилась в тишину. Михаэль лежал, чувствуя, как аспирин медленно притупляет жар, а слова Ирмы эхом отдаются в голове. Он не знал, можно ли ей верить, но её появление, хоть и краткое, дало ему то, чего он почти лишился, — крохотную искру надежды.