Конец света в отдельно взятой таверне

— Вы придурки! Чуть башку мне не отчекрыжили! — пьяненький Кубенка возмущённо сопит за столом. — Хорошо, камень подвернулся, вот если б не это счастливое падение — быть бы мне покойником. С Кубенкой неловко вышло, даже стыдно немного. Но кто же знал?! Он был точь-в-точь все эти восставшие: помятый, зеленовато-сизый — и двигался опять же один в один с покойниками. Видать, потому и не тронули его, когда он, напившись, свалился с балкона и проспал ночь под дверью таверны, — за своего приняли. А вот как утром проснулся — соседству такому совсем не обрадовался, принялся метаться, орать, ну и как итог — чуть не схлопотал заряд ручницы в башку. Индржих вздыхает и подскакивает от истошного женского визга. — Куда, дура?! — Жижка держит за косу и тащит в общий зал Катерину. — Прижми жопу к лавке! Та что-то бормочет невнятно и рыдает. — Какой, в манду, Матиуш?! Это труп! — атаман почти рычит. — Ещё раз увижу у двери — привяжу к Чёрту! Будете и жрать, и срать, и спать хором. Понятно?! Катка кивает и, пересев поближе к Индро, тихо плачет, уткнувшись лицом в ладони. Её обнимает Бетти, и жалобные всхлипы теряются в успокаивающем бормотании. Эти звуки сливаются с лязгом оружия, стуком посуды и храпом. Первый этаж таверны по-прежнему представляет из себя нечто среднее между военным лагерем и камерой смертников. На втором располагаются те, кто держит оборону их крошечной крепости, и оттуда доносятся то ругательства, то смех, то тихое пение. Сегодня на втором этаже Жижка, Комар с Яношем и Смолка. Их стараются делить так, чтоб среди опытных бойцов было не больше одного-двух новичков. А девиц совсем вообще до недавних пор не брали в дозоры, но Смолка, как оказалось, стреляет не хуже Птачека, а Бетти умеет превосходно управляться с пращей. Жижка, возглавляющий оборону, не спрашивает, откуда такие таланты у шлюх, — просто радуется наличию дополнительной пары рук и глаз. Ещё одному человеку, способному удерживать на расстоянии тех… тварей, что кольцом окружили таверну. *** Всё началось буднично: дверь в «Чёртово место» распахнулась, и очередной пьянчуга рухнул на пол, благоухая дерьмом, гнилью и пивом. Трактирщик, ворча, подошёл поднять дурно пахнущее тело, протянул руку, а в следующий момент заорал как оглашённый. Мужик вцепился зубами ему в пальцы и грыз их, как собака кость. Оторвать ублюдка от Тихаря смогли только втроём — впрочем, бесноватый пьяница не унимался, клацал окрашенными в розовое зубами и пытался обгрызть морду Чёрту. Жижка проломил безумцу башку булавой и выкинул из таверны. Трактирщика напоили самогоном, перевязали, усадили за стол и почти забыли о происшествии — пока со двора не примчался Комар: он орал, махал руками, причитал и трясся. Из сумбурной путаницы чешских и польских слов Индро краем уха выхватил «труп», «сожрал», «без башки». Слушавший его Чёрт мрачнел и скрипел зубами. А когда Лешек заткнулся, Гинек одним движением меча смахнул трактирщику голову. Народ оцепенел, что делать со свихнувшимся, судя по поведению, Чёртом, не знал никто. — Гинек, какого хера? — Жижка возмущённо пнул труп на полу. — На кой ляд тогда мы его перевязывали? — Забей, он всё равно не жилец был. — Чёрт сплюнул на спину покойника. — Поздравляю, панове. Нам пиздец. У нас воскресение мертвых и кони апокалипсиса. Индржих тогда, грешным делом, подумал, что надо бы со спины подойти и вырубить Гинека, но в этот момент в таверну вломилась Сивка. Он шагнул к своей любимице, и только то, что Чёрт рванул его за ворот, спасло нос Индро от расставания с лицом. Лошадёнка пускала из пасти пену и прядала обгрызенными ушами, на окровавленной морде мрачными адскими провалами зияли пустые глазницы. Сивка явно была слепа, но двигалась так, словно зрение ей ни к чему. Она всхрапывала и фыркала, водя объеденной башкой из стороны в сторону, — словно искала что-то. Жадно, с хлюпаньем втягивала воздух влажным носом, с которого срывались и разбивались о землю густые красные капли, от этой дикой картины в голове помутилось. Последнее, что Индржих помнил, — свой неожиданно высокий крик и кружащийся над головой потолок. Пришёл в себя он уже на лежанке в углу. В обеденном зале почти не осталось столов: двери и окна были заколочены, посреди комнаты свалено оружие, в одном из углов рыдали девушки, а со второго этажа доносился громовой рык атамана: «Ровнее держи! Стреляй!» Индржих встал, придерживаясь за стену — в ушах всё ещё противно звенело, — и пошёл выяснять, что за чудеса приключились с ними нынче. В маленьком зале наверху тоже не осталось столов: лежанки, оружие, бурдюки. Ругань доносилась с балкона, и он очень осторожно выглянул за дверь. Первое, что бросилось в глаза: панич Ян. Растрёпанный и возмущённый, он что-то негромко выговаривал Шмуэлю, а тот со скучающим видом вертел в руках кинжал. — О, живой! — Янош первым заметил Индро и махнул жизнерадостно. — Выходи, не бойся. Щёки залил румянец смущения и гнева — не на Яноша, он-то не виноват ни в чём. На себя, что, как барышня томная, в обморок брякнулся, а перед тем орал, как дитя малое. Теперь насмешничать будут над ним вечность. Индржих решительно шагнул вперёд, понимая: доказать, что не трус, будет непросто. Придётся потрудиться, может быть пару раз морду набить чужим или своим — это не принципиально. В следующий миг он замер от дикого совершенно зрелища: таверна была окружена людьми… Ну, во всяком случае, бо́льшая часть этих созданий стояла на двух ногах и когда-то, несомненно, принадлежала к роду человеческому. При жизни. Индро моргнул раз, другой, но в глазах не прояснилось и ситуация не изменилась: там, внизу, стояла и мерно покачивалась толпа мертвецов. Они словно ждали команды или прислушивались к чему-то, мерно водя головами. Вот один принюхался и сделал шаг вперёд. — Пли! — крикнул Жижка, раздался грохот, балкон заволокло дымом, а мертвец внизу упал. Его голова свисала куда-то за спину. Чёртов Чёрт, выстрелом из ручницы перебивший покойнику шею, передал оружие Комару и дрожащими руками потянул с пояса бурдюк. — Передохни, Гинек. Тебя Птачек сменит. Чёрт кивнул и ушёл в таверну. Его место у ограждения занял Ян, и все вновь замерли в тревожном ожидании. — А что… — голос Индро сипел, как оси в старой телеге, — что происходит? — Ну, судя по всему, конец света, — атаман даже не обернулся, — как минимум мёртвые восстали из своих могил. Но только я что-то не помню в Писании, что вернувшиеся к жизни будут жрать тех, кто ещё не помер. — Но они же не нападают? Индржих подошёл ближе, и в этот момент сразу три тела начали свой судорожный путь к таверне. Жижка отпихнул его к стене, вновь заорал: «Стреляй, курва мать!» Птачек поджёг фитиль, раздался привычный уже грохот, и один из трупов упал навзничь. Второй и третий продолжили движение, ручницы сменили — разряженную забрал Шмуэль, и он же подал новую; руки у Яна подрагивали, но стрелял он так же метко, как из лука. Впрочем, покойники успели добраться почти до дверей, и в последнего панич выстрелил, почти свесившись через перила. — Они нападают. Вот только не на всех. — Жижка похлопал Яна по плечу и кивнул Комару, спешно перезаряжающему ручницы. — На кого-то бросаются сразу — например, на Гинека прям толпой попёрли. А некоторых, как панича твоего, вообще не трогают, если прям совсем в пасть не лезть. Индро моргнул раз, другой, пытаясь понять, что имел в виду атаман. — Это в смысле? Вы как это выясняли, курва мать?! — он хихикнул нервно, представляя, как Птачека на верёвке спускают вниз к этим созданиям. — Ну ты подойди ближе — да увидишь, — Жижка вздохнул, — они иначе как-то видят или чуют что-то. Индржих шагнул к перилам, и внизу снова началось активное движение, к таверне вынесло ещё несколько трупов. Они действительно странно дёргали головами, словно вынюхивая, и падали через пару шагов с размозжёнными головами. — Я не понимаю, — голос у него дрожал. — А никто не понимает. — Жижка отхлебнул из бурдюка. — Я думал, может, мужики им не нравятся, но к Катке они так рванули — чуть на стены не лезли. — И что… — Индро протянул руку и тоже отпил вина. — Что мы делать-то будем? — Ну, для начала ждать, дежурить, отстреливать особо шустрых. А там посмотрим. — Атаман вздохнул. — У нас нет лошадей, не так много пороха, совсем мало пуль. — Я уже предлагал, — Ян обернулся, посмотрел укоризненно. — А я уже отказал. Ты нужен здесь, у нас нет лучшего стрелка. — Жижка дёрнул щекой. — Если ничего не изменится к завтрашнему вечеру, предложишь ещё раз. Птачек кивнул и снова взялся за ручницу. Ночь пришла совершенно внезапно и не принесла ничего, кроме понимания, что странным созданиям внизу темнота не мешала совершенно. А ещё они неплохо горели: Янош полил самогоном и поджёг одного, — как он уверял, случайно, — и вскоре покойники радостно полыхали, рассеивая мрак своими горящими телами. Это, правда, ничего не поменяло: выгорели они знатно, да только так и остались стоять молчаливым строем чуть в отдалении от «Чёртова места». За порохом, пулями и спиртом через три дня отправился Птачек, обмотанный верёвками и обряженный в три слоя тканных доспехов. Перед уходом он долго о чём-то шептался с Жижкой, спорил, гневно сверкал глазами, но в итоге, тяжело вздохнув, отправился в путь. Мертвецов от боковой двери отвлекал Чёрт, на него они действительно кидались, как собаки на кость: стоило только Гинеку пересечь какую-то, только покойникам ведомую черту, как молчаливая обугленная толпа начинала тревожно дёргаться и, распадаясь на небольшие группы, медленно и неотвратимо двигалась за ним. Чёрт, точно так же обряженный в несколько шоссов, поножей и гамбезонов, вид имел смешной до колик. Но смотрел так, что даже улыбаться никто не рисковал. Он решительно перекинул ногу через перила и ступил на покатую крышу пристройки. Солома с шорохом сползла из-под его сапог, Гинек резко взмахнул руками и схватил верёвку, свисающую с крыши. Индржих выдохнул невольно: он и сам не заметил, как замер, не решаясь даже осторожным движением воздуха нарушить мрачную напряжённую тишину. Чёрт двигался медленно, скользя и наступая неловко, от падения его удерживали только закреплённые через равные промежутки верёвочные петли. Индро помнил, как ругался и ползал по крыше пристройки Шмуэль, — самый ловкий из них. Как мастерил и закреплял почти-сети, недоумевая, на кой чёрт это нужно, они чай не белки — по крышам скакать. Жижка усмехнулся тогда и поинтересовался, много ли трупов они видели на деревьях. До Индржиха дошло моментально: лазать вверх покойники не умели — упираясь головами в стены, просто тупо продолжали идти, хватаясь сухими костями, что торчали из обугленной плоти, за трещины в штукатурке, и скребли о дерево с противным, продирающим до нутра скрежетом. Но вряд ли таким манером смогли бы взять штурмом даже одинокую избу. Что совсем не отменяло их злобной неутомимой активности при виде живых людей. В такие моменты воскресшие словно просыпались: движения становились резкими, быстрыми, хищными. Мёртвые кидались и рвались вперёд с отчаянием голодающих, пихали, толкали, грызли друг друга и громили всё, что встречалось им на пути. Но стоило только отойти на пока не слишком точно определённое расстояние, как они вновь теряли всякий интерес. То, что предложил устроить Жижка, звучало бредом: опасным, смертельным, единственно возможным. На сбор материала ходили Птачек, Бетти и мальчишка, помощник при кузне. На этих троих покойники почти не реагировали, и атаман не оставлял надежды выяснить причину. Он расспрашивал, писал какие-то заметки, чертил планы и что-то явно понимал в происходящем. В тот день Ян, отправленный в первый поход в дивный мёртвый мир, не только принёс порох и пули. Он сделал кое-что более важное, чем добыча боеприпасов: протянул верёвки от дерева к дереву. И весь следующий день Чёрт скакал как кузнечик от одного спуска к другому, заставляя мертвяков метаться за ним. Потом его сменил Богута, на него покойники тоже реагировали бодро. А пока толпы трупов слонялись из стороны в сторону, Шмуэль с Комаром и Бетти налаживали подвесные мостки. Жижка как-то отмерил то расстояние, на котором трупы перестают замечать большинство живых, и, пока один из строителей торчал на земле с длиннющим шестом, поднятым вверх, остальные тянули, вязали, крепили. На третий день от таверны до «аптеки» в купальнях протянулась подвесная дорога. К пятому дню стало ясно, что планомерный отстрел мертвецов давал результаты. Толпа редела и истончалась. А на седьмой день пришли они… Дежуривший Индржих заметил их издалека: небольшая группа измученных, но явно живых людей рвалась к таверне через поле, за ними тёмной тучей тащились мёртвые. Первым в двери ударил тот, кого он вот век бы не видал, — Маркварт фон Аулитц. Командующий армией Сигизмунда был похож на обычного разбойника: оборванный и обтрёпанный, он прижимал к себе какой-то объёмный куль и долбил в дрожащую створку с отчаянием и злостью. С ним за компанию прибился Эрик, несколько явно половецких солдат и десяток женщин с толпой сопливых детей. Их впустили, конечно, и свёрток в руках Аулитца оказался крестьянским мальчишкой лет двух со сломанной ногой. Жижка и Маркварт тогда долго мерились взглядами, но в итоге то ли что-то разглядели друг в друге, то ли просто устали не моргать. С припасами становилось всё хуже, а вот с отвлечением совсем хорошо: на Эрика мертвяки кидались даже азартнее, чем на Чёрта. — Мы не продержимся долго. — Атаман собрал их всех на исходе двенадцатого дня. — Сдохнем или от голода, или от болезней. Это не угроза. Констатация факта. — Нам нужны стены. Припасы. Лошади. Оружие. — Чёрт загибал пальцы по очереди, оставив только средний. Полюбовался на получившуюся фигуру и помахал ею перед собравшимися: — А нет у нас ни ху… чего. — Птачек пойдёт на разведку. Возьмёт с собой Шмуэля. Бетти и Эрик останутся, нам тоже нужны те, кто может хотя бы зайцев бить. У Индржиха в глазах потемнело. Ян там совсем один. И Шмуэль! Это невозможно! Жижка, словно прочитав его мысли, похлопал его по плечу и удержал на месте, не давая уйти, когда все расползлись по лежанкам. — Ну давай. Скажи мне, что я дурак и подлец. — Атаман вздохнул тяжело. — Гинек и Эрик будут отвлекать трупешники от выхода, но дальше парням самостоятельно придётся. Нам нужно уйти. Мы сдохнем здесь все через пару недель. Загнёмся от голода. Индро кивнул. Он понимал, да, но от этого было не легче. Ян и Шмуэль ушли на рассвете, а вечером к таверне припёрся Иштван Тот. Точнее, его труп. Он хромал, припадая на одну ногу, голова свисала чуть набок, и изломанные рёбра торчали острыми пиками, пробив рубаху. Эрика пришлось вырубить, он рвался наружу, кричал и выл. Пришёл в себя к утру. Но руки у него тряслись, а глаза были пустые и мёртвые. Иштвана добил Маркварт. Он тоже неплохо стрелял из ручницы, а ещё нареза́л что-то среднее между копьями и острогами и развлекался тем, что швырял их в толпу, пробивая гниющие животы и пригвождая трупы к земле. Дни тянулись бесконечно и уныло. Запасы таяли. А к таверне приходили всё новые и новые мертвецы. Знакомых лиц, если у них ещё были лица, становилось больше. Жижка сжимал зубы, натыкаясь взглядом на своих людей, погибших в Небакове, Комар бледнел при виде барышни в свадебном наряде, а Катерина всё порывалась выбежать к широкоплечему, огромному как медведь мёртвому мужику. Индржих ждал, с надеждой и ужасом вглядывался в трупы, ожидая появления родителей. — Я думаю, дело в смерти. — Атаман собрал их на втором этаже в очередной раз. Туда притащили один из столов и устроили почти командирскую ставку. С картами, планами и вином. — В том, сколько крови на руках. Они, кажется, именно это чуют. — И откуда такие мысли? — Аулитц устало развалился на лавке. — Нашёл способ расспросить мертвяка? — А это тебе и нахлебникам твоим спасибо. Бабы вон даже к колодцу отважно бегают сами. Дуры! — Жижка фыркнул. — Я не мог их бросить! — Маркварт зарычал и вскочил. — Это же… — Да понятно, чо. Никто бы не бросил. — Атаман вздохнул. — Сути не меняет. Трупешники на них кидаются по остаточному принципу. Одна безмозглая девка вчера коромыслом от колодца отпихивала покойника. Коромыслом! В нём сколько, локтя три-четыре? И этот жмур не реагировал вообще! А Эрик твой вон на половину мерной веревки приблизиться не может! — Чёрт твой тоже… — Аулитц замер. — Ладно, дело прошлое. Меня больше волнует, чего эти припёрлись. Родственнички да соратнички. Сюда от Тросок тащиться… Неужто ближе покойному Иштвану еды не нашлось? Он старательно не упоминал всех погибших в Небакове. Хрупкий мир, царящий внутри таверны, в любой момент мог разрушиться, как почти рухнул тогда, когда увидел Жижка среди покойников темноволосую девицу в изорванном платье. У тела не было руки, а на шее болтался обрывок верёвки, но лицо обезображено не было, и узнать в покойнице травницу Клару было несложно. Атаман тогда взбесился, Эрика, бросившего что-то про плохо закреплённую петлю, даже не булавой избил — кулаками измолотил так, что мужик сутки отлёживался. Если бы не Индржих и Чёрт, что перехватили и оттащили Жижку, то был бы у них ещё один покойник в наличии. Блондинистый и мрачный. — Не знаю. Я, как ты мог бы заметить, тут со всеми сижу. И информация, курва мать, у меня та же, что у вас всех! — Атаман зарычал и ударил кулаком по столу. — Не в крови дело. — Кубенка отставил очередную кружку. — Не может на Катке смертей быть больше, чем на мне. Но это неважно. Точка отсечения есть, делаем поправку на ветер и исходим из того, что на мерную верёвку они чуют. А уж что именно их приманивает — потом видно будет. Все сидящие за столом кивнули вразнобой. Это действительно было не так и важно. Может, они вообще бросались на тех, у кого давно близости не было. Или наоборот. *** Яна и Шмуэля нет уже неделю, и Индржих места себе не находит. Их там сто раз могли сожрать. Или убить. Или убить и сожрать! Его метания по таверне раздражают мужчин, смешат баб и пугают детишек. — No, dość tego. Spierdolone. — Комар хватает его за штаны и усаживает рядом с собой. — Czemu tak skaczesz? Boisz się, że oni tam sobie bez ciebie jaja robią? Индро не понимает ни слова, но Комар так выразительно пальцами изображает соитие, что ошибиться невозможно. — Да ты чего?! Это же!.. — Индржих пихает его в плечо. — Это мой брат! И друг мой с ним. Ну! Понял?! Комар кивает медленно, но понял он явно что-то не то. Потому что он склоняется ближе и шепчет, заставляя волоски на шее встать дыбом: — No i co, bez żadnego z nih? А co robisz dziś wieczorem? Индржих краснеет мучительно, это же явно какая-то похабень. Но то, как Комар после этого смахивает со щеки его прилипшую былинку, ощущается… неловко очень ощущается! Хорошо, гамбезон длинный. Но выяснить, что ему предлагает этот развратный, наглый, смазливый, охуенный совершенно мужик, не удаётся. В комнату вбегает Смолка, она смеётся, плачет, несёт какой-то бред, и все бросаются на балкон. Индржих выглядывает из-за спины Яноша и от инфернального зрелища цепенеет. К таверне приближается телега. Ну, точнее, оно ей точно было когда-то. Теперь странное сооружение напоминает одновременно дом на колёсах и ежа. Вместо тканевого тента — грубо сколоченные стены, а над ними криво натянута напоминающая одеяло крыша. Из стратегических или просто неряшливых щелей торчат копья и алебарды — то ли отбиваться от мертвяков ими планируется, то ли девать оружие некуда. На козлах никого нет, а постромки уходят внутрь шаткой деревянной конструкции, также через один из зазоров между досками. В телегу запряжены трупы, перед мордами которых на длинном шесте висит клетка. В клетке благим матом орёт кот. Индро тупо лупает глазами, палка с пленным котиком взмывает в небеса и теперь болтается прямо над халупой на колёсах. Крыша складывается и затаскивается внутрь импровизированной передвижной крепости, а над её стеной показывается чумазое и усталое лицо Птачека. Он машет рукой защитникам таверны и указывает пальцем куда-то себе за спину. Индро приглядывается: по дороге медленно, переваливаясь и скрипя, волокутся ещё две, нет, три, пять телег. Кот орёт и ссытся прямо с высоты, Птачек матерится как сапожник. Во второй телеге уже видно вихры Шмуэля. От облегчения хочется хохотать, рыдать и петь. Индржих оборачивается и врезается в стоящего за спиной Комара. Тот смотрит на эту же кавалькаду и улыбается так… Это невозможно просто. Индро целует его, схватив одной рукой за шею, а другой за задницу. Птачек, пытающийся увернуться от сикающего кота, замирает в возмущении. Да что ж такое! На неделю нельзя оставить оруженосца! Опять он кому-то в штаны лезет!