Из-под синевы в темноту

А ведь ты и впрямь считаешь, что нет виновника этого торжества, — самодовольно заключил Пеннивайз.

Кажется, это умозаключение он считал исключительно собственной заслугой. «Ты сам говорил, что такова твоя природа.»

Само собой, ведь вы, люди, не осуждаете друг друга за курицу на обед или грибы на ужин.

Таков смысл пищевой цепи.

«У нас есть вегетарианцы, они способны обходиться без мяса в своем рационе.»

Странно, что нет противников поглощения растений, ведь они тоже способны «чувствовать».

«Тогда почему ты не питаешься фикусами? У меня как раз есть один на примете, давай обменяю на кого-нибудь.»

Если ты пытаешься заменить его чем-то еще, то это самая провальная попытка из всех прошедших и будущих.

«Тебе показалось.»

И тем не менее, еще недавно ты винил меня за мою же природу.

«На моем месте было бы глупо отрицать то, с чем не можешь бороться.» Долгое время соседствуя в одном теле с монстром, стремящимся исполнить свои примитивные желания вроде питания и сна, Роберт искал способы сосуществовать с ним. Он наблюдал за привычками и повадками того, кого называли чудовищем, он изучал ночной кошмар Дерри, изнутри отслеживая весь процесс. Когда-то он пытался противостоять тому, что Пеннивайз называл своей природой и законом жизни, но все становилось только хуже. Ведь когда долго держишь на привязи голодного пса, он дичает и бросается на всех подряд, только чтобы утолить свой голод. Так было и здесь. В конце концов Роберт пришел к тому, что лучшей политикой было сглаживать углы и идти на компромиссы, чтобы избежать больших жертв, которые в любом случае были неминуемы. Монстр не собирался отказываться от еды, когда вокруг ее всегда хватало — только руку протяни. Потому и впрямь глупо было отрицать очевидное и осуждать это существо лишь за то, что оно было голодно. Так или иначе приходилось принимать в расчет и темную сторону. Он не сразу понял, что именно начало менять сложившуюся периодичность цикла Пеннивайза. Поначалу это и вовсе не было заметным, потому как он все равно иногда чувствовал голод и в промежутках между «полноценным приемом пищи» раз в двадцать семь лет устраивал себе «перекусы». Единичные случаи пропаж никогда не выглядели подозрительными и вписывались в рамки ежегодной статистики. Корпус комплексной оценки и реабилитации несовершеннолетних представлял собой большое, даже можно было сказать внушительное здание, с большим штатом работников. Все они нужны были для того, чтобы следить за порядком, надлежащей дисциплиной и воспитанием тех, кто оказывался в стенах Норт-Бэй. Там оказывались дети и подростки, если по какой-то причине о них не могли позаботиться родители или опекуны, а кто-то, бывало, приходил добровольно, отказываясь от условий, в которых ему приходилось жить. Следовательно, у каждого ребенка хватало поводов для беспокойств, волнений и даже страхов. Все они имели свою историю и свои секреты, и стены Норт-Бэй стали надежным домом для каждого. Чувствуя своим долгом оказать таким детям хоть какую-то помощь, Роберт часто выходил за рамки прописанных обязательств и беседовал с детьми, чтобы узнать их, поддержать или просто выслушать. Кто-то падал с горки, кто-то вывихивал запястье, кто-то терял родителей в автокатастрофе. Потом приходилось задерживаться на работе или вовсе оставаться на ночные дежурства, и маленькие подопечные быстро привыкали к одним и тем же лицам, появляющимся в их новой жизни. Ночные кошмары были не менее разнообразными, чем реальные истории: призраки, вампиры, оборотни, бешеные собаки, грабители-убийцы… Проблемы были на любой вкус и Роберт хранил их как консервы в бункере на экстренный случай. «Перекусы» Пенниивайза сперва поредели, а позже и вовсе прекратились. В Бостоне, как и в ближайшей округе, наступило затишье. Даже в корпусе с несовершеннолетними ни одного несчастного случая или пропажи. Только кошмары — но это ведь вполне резонно. Монстру пришлись по вкусу страшные сны, и он требовал оставаться чаще, провоцировать их и пожинать эти черные иллюзии, пропитанные ужасом и липким потом, из маленьких несмышленых головок. И тогда вампиры превращались в кровожадных тварей с акульими пастями, где сотни гнилых зубов тянулись оторвать руки или ноги; оборотни принимали вид мамы или папы и нападали посреди видения о чудесном семейном ужине; пауки обращались в гигантские шерстяные мешки с ногами-спицами, протыкающими насквозь добычу и вонзающими острые жвала в сердце. Вместо крови и слез кошмары наполнились гноем, сточными водами и тухлой водой со дна мусорных баков. Любимчики Пеннивайза с особенно богатой фантазией, усиливающей то, что он закладывал в сны, с криком просыпались ночами и боялись засыпать обратно. В штат Центра потребовался психолог. Но Пеннивайз не был бы собой, согласись он довольствоваться малым. Старые привычки не отпускали, и однажды он затребовал больше еды. Он жаждал набить желудок мясом и нежными косточками, и поглотить душу, ведь «все заскучали и хотят пригласить кого-нибудь в гости». С каждым днем Оно становилось все менее терпеливым, не оставляя возможности подумать над очередным компромиссом, грозя сорваться и сделать все самому. И тогда Роберту пришлось предпринять следующий шаг добровольно. Первая положительная группа крови Бетти — одной из воспитанниц, — позволяла Роберту брать под контроль своего внутреннего “демона”, усыпляя его жажду плоти. Бетти никогда не была против. С пяти лет витая где-то в своем безоблачном мире, она почти не проявляла интереса к происходящему вокруг, ее не беспокоили кошмары и даже собственная история — о том, как ее семья перевернулась на катере во время отпуска, — не преследовала призраком прошлого. Бетти никому не рассказывала о причинах периодической усталости и бледности, а всегда заживающие к утру отметины у вен никто не находил. Должно быть, происходящее на самом деле представлялось ей едва ли более реальным, чем то, что происходило в ее голове. В первую очередь пришлось пойти на сделку с собой: прежде Роберт никогда сам не пробовал человеческую кровь, он лишь ощущал ее отголоски на языке Пеннивайза, когда тот наслаждался очередным обедом. Но позволить делать это ему теперь он не мог. Слишком велик риск того, что монстр не удержится и зайдет дальше необходимого, а допустить подобное в стенах своего — да, он давно считал Норт-Бэй своим местом, — Центра он не мог. Этот компромисс безукоризненно работал долгое время, пока на горизонте не появился Билл Денбро – слабое место Клоуна, которое стало слабым местом и Роберта Грея. Он был слишком значимой переменной, меняющей итоговое значение этого уравнения. — Черт, — процедил Грей, когда поймал самого себя почти у самой шеи Билла. Они уже шли на выход, расплатившись в баре, и Роберт придерживал мальчишку, который был окончательно и бесповоротно пьян. В таком возрасте еще сложно следить за тем, сколько ты пьешь и когда уже достаточно. Роберт умел пить. Но зайдясь иной жаждой, он не заметил, как начал терять контроль. Контроль жажды чужой крови. В обычных обстоятельствах можно было сказать, что до дома было достаточно близко, однако сейчас Грею казалось, что ехать им не меньше, чем в другой штат. Не иначе как в Дерри. А такси, по его меркам, плелось на черепашьей скорости. Пеннивайз — отражение его глаз Роберт видел в зеркале заднего вида, — не торопился занимать пятно на сцене здесь и сейчас, он сидел и ждал, словно хищный зверь, наблюдающий из зарослей тростника за своей жертвой. Терпеливо, потому что знал: на сей раз жертва никуда не денется. “Давай договоримся: ты его не трогаешь и получаешь две порции крови на ужин.”

Не пойдет. Все равно что предлагать позавчерашний сэндвич вместо свежего жаркого.

“Три.”

Можно назвать сэндвич свежим, но все равно не то.

“А завтра еще будет свежая. Вне расписания, между прочим, и потом не говори, что я морю тебя голодом.” Роберт ненавидел торговаться, но ему все равно часто приходилось делать это, выступая дипломатом между потребностями чудовища и собственной совестью. Ненавидел, потому что договариваться с Пеннивайзом было той еще пыткой.

Только если потом ты сам вскроешь ему глотку.

Готов доесть его после тебя, так и быть… “Нет, нет, и снова нет. Ты его не тронешь.”

Даже не дашь пооткусывать пальчики?

Они так хрустят, словно кукурузные палочки, м-м-м!

Роберт открыл окно, закурил. Едкость дыма перебивала фантомный вкус крови на языке и запах самого Билла, задремавшего сразу, как только они сели в такси. Этил змеился по его венам и убаюкивал, погружая в мягкий пьяный сон. На одном из поворотов его голова качнулась и съехала вбок, упираясь в плечо Грея. — Господи, если ты есть, — вздохнул Роберт, поднимая глаза в засвеченное сотнями фонарей бостонское небо, — Дай мне сил. Я обещаю ходить в церковь каждое воскресенье, только —

Разве ты не разочаровался в существовании бога в свои десять?

… только ему ответил тот, в кого он верил куда больше, чем в бога, так уж вышло.

Он тебе не поможет, можешь не молиться впустую. Тебя не услышит даже Черепаха. Не знаю, как твой бог, а он точно наверняка уже умер.

Спустя долгих двадцать пять минут такси остановилось на Уолтон-стрит у нужного дома, и Билл открыл глаза, вновь принимая вертикальное положение в пространстве. — Все в п-порядке, — сказал он и проснулся уже после этого, удивляясь тому, что сам только что сказал. Он вышел из машины, покачиваясь и придерживаясь руками за дверцу, которую не закрыл сам, так что Роберту пришлось прийти ему на помощь. Квартира встретила их полной темнотой и душным запахом земли от не пересаженного еще растения. Грей нащупал выключатель на стене, щелкнул им и в коридоре загудела желтая лампа. Роберту было душно, и он чувствовал это особенно остро еще и по той причине, что с одной его стороны висел Билл, сознание которого почти догнала реальность и действовало в соответствии с количеством выпитого: мальчишка запинался о собственные носки пыльных кед, придерживался стен, когда его качало в другую сторону, что-то говорил себе под нос. Приходилось его удерживать, то и дело возвращая в исходное положение, особенно на лестнице: лифта в доме не было. — Не то, чтобы у меня была гостевая комната, — голос Грея прозвучал глухо в шуме работающего на кухне рефрижератора и гудении лампы, — Да и гостей я не то, чтобы часто принимаю, но, тем не менее, гостеприимства я не лишен: воспитание самое что ни на есть джентльменское, уверяю. У меня даже есть кружка с лягушонком, специально для гостей. Роберт говорил вслух — и это было уже не психологической уловкой, а привычкой, выработанной за годы общения с Клоуном. — Так что я уступлю тебе свою спальню, — Роберт продолжал говорить, понимая, что Билл едва ли улавливал суть. Он вел его в комнату, чтоб уложить на кровать и накрыть одеялом. А потом он намеревался устроиться на кухонном диване и спать, не просыпаясь, двенадцать часов кряду. Как же хорошо, что мальчик утром не вспомнит ни слова — подумал было Роб, окончательно уверившись в чужой бессознательности, но Билл вдруг ожил в его руках и даже оттолкнул прочь, без слов отказываясь от помощи. Вот только в помощи он все же нуждался. Мальчишка не удержал равновесия и упал ударяясь о прикроватную тумбочку. Сознание и восприятие окружающего мира покинули его прежде, чем произошел удар. Он приложился носом, но ничего не почувствовал, по всей видимости. Его нервные импульсы его были намертво заблокированы алкоголем и усталостью. Роберт не успел его поймать и оказался рядом уже тогда, когда ему следовало бы стать от него как можно дальше. Обоняние мгновенно уловило каждый оттенок расцветающего в воздухе запаха. И теперь в помощи нуждался сам Роберт. Он отпрянул от Билла прочь, рефлекторно затыкая себе ладонью рот и нос — даже понимая тщетность этого жеста, — и снова мысленно обратился к богу — понимая тщетность и этого, — уже не спрашивая, за что, но надеясь узнать, как ему теперь быть. Билл же оставался недвижимо лежать возле кровати в милостивых объятиях забытия. Ребра поднимались и опускались, размеренно и спокойно — мальчишка или потерял сознание, или попросту провалился в глубокий сон.

А вот и ужин!

“Нет.”

Малыш Билли никогда не узнает.

“Я буду знать.”

Ну же, он так вкусно пахнет!

И Роберт, сцепив зубы, крепче прижимая к себе ладонь, ощутил, как в спину его толкнули. Навязчиво, сильно, требовательно. Секунда — и он уже возле Билла. Коснулся плеча, повернул на спину. Он молился, чтобы тот раскрыл глаза, чтобы прищурился, всматриваясь в полумраке комнаты в лицо над собой, чтобы спросил, что тот делает — но Билл не просыпался. Лишь чуть хмурился и морщил нос. Покрытый кровью нос. Кровью, размазанной и по щеке. Кровью, стекающей на щеки. Роберту хотелось свежего воздуха, но он был не в силах отстраниться прямо сейчас. Он хотел сбежать, но все равно опускался ниже и вдыхал сладковатый металлический запах, пока не испачкал собственный кончик носа. Горло в предвкушении пропустило жадный глоток густой, тягучей слюны. Грей до последнего хотел верить, что обрел контроль над ситуацией. Хотел счесть, что теперь, дома, все точно можно маркировать обозначением “все в порядке”: сейчас он уложит Билла и уйдет в другую комнату. Но все случилось так, как случилось. Закрывая глаза, отрекаясь от того, что он делал, Роберт млел, собирая языком кровь с лица мальчишки. Он лизал его щеку, подбородок, возле носа, пока наконец не коснулся губ. Своими губами. В глухом гуле рефрижератора растворился стон. И животное урчание, исходящее из голодного нутра.