Канон тибетской медицины

      Оказавшись на улице, Люк почувствовал себя немного лучше. Свежий воздух подействовал отрезвляюще, заставив мысли, судорожно метавшиеся у него в голове, выстроиться в некую общую картину произошедшего. Но обида никуда не делась. Тяжёлая, липкая, она скопилась внутри, словно смола или гной, забила все поры, вытеснила все остальные чувства, кроме желания отыграться. Она требовала немедленных действий — любых, которые можно было расценить как месть или, хотя бы, как удар под дых. И Люк позволил себе пойти на поводу у этого чувства. Он сел в машину и поехал в офис. В здании компании было тихо и пусто, свет на большинстве этажей не горел — почти все сотрудники еще с утра уехали на корпоратив. Охранник на входе, коренастый мужчина средних лет с гладко выбритой головой, оторвался от телефона и удивлённо поднял бровь. — Мистер Страйкер? А вы разве не... — Забыл кое-что, — бросил Люк, проходя внутрь. Холл встретил его непривычной тишиной. Не было обычного гула голосов, возни возле турникетов, гудения кофемашины и топота десятков ног. Сейчас только его собственные шаги гулко раздавались под сводами пустого фойе. Люк направился к лифтам. Раньше он никогда не пользовался лифтом. Подъем по лестнице был для него таким же священным ритуалом, как посещение спортзала три раза в неделю, бег по вечерам и игра в теннис по выходным. На свой пятый этаж он взлетал меньше чем за две минуты, перешагивая через ступеньку, чувствуя, как работают квадрицепсы и икры, наслаждаясь приятной одышкой, которая быстро проходила. В костюме и туфлях выходило чуть дольше, чем если бы он был в кроссовках и тренировочном костюме, но всё равно он добирался быстрее лифта, который вечно застревал на каждом этаже. Лестница была его территорией, местом силы. Но сегодня он впервые нажал кнопку вызова и стал дожидаться лифта. Двери разъехались с противным чавкающим звуком. Люк шагнул внутрь, чувствуя нечеловеческую тяжесть во всем теле. Мышцы, которые всегда готовы были с лёгкостью нести его вверх по ступеням, сейчас словно налились свинцом. Как будто вместо крови в его венах теперь текла та самая дрянь — коктейль из обиды и унижения, которым его так щедро угостили сегодня. Двери закрылись. Лифт дернулся и пополз вверх. Зеркала. Везде эти дурацкие зеркала, чтобы клерки могли поправить галстук перед тем, как предстать перед начальством. Люк поднял глаза и встретился взглядом с самим собой. На него смотрел красивый молодой мужчина. Темно-русые волосы, аккуратно зачесанные назад еще полчаса назад, сейчас начинали выбиваться из укладки, падая на лоб тяжелыми мокрыми прядями. Волевая линия челюсти, прямой нос. Поверх дорогого костюма — темно-синее пальто из кашемира, распахнутое настежь: он вылетел из лофта, даже не застегнувшись, не чувствуя холода. Костюм сидел на нем безупречно — он специально шил его на заказ, чтобы подчеркнуть широкие плечи и рельеф накачанных грудных мышц. Да, в этом зеркальном отражении был именно тот Люк, которым он гордился: подтянутый, мощный, крепкий коренастый шатен с фигурой атлета. Только вот лицо… Лицо было словно чужим. Глаза, полные обиды и тоски. Под ними уже наметились глубокие тени, какие обычно появляются от долгой непрерывной работы без выходных или после тяжелой болезни. Губы были напряженно сжаты в одну линию, а уголки рта предательски опущены вниз, придавая лицу выражение той самой угрюмой маски, которую он часто высмеивал в других. Люк попытался расправить плечи: привычное движение, которое всегда придавало ему уверенности, делало его шире, массивнее, заметнее. И сразу же ощутил, как мышцы шеи и спины отвечают глухой, натянутой болью. Трапециевидная мышца словно закаменела, превратившись в жесткий, негнущийся панцирь, который накрыл его сверху своей тяжестью, пытаясь вдавить в пол лифта. Люк никогда раньше не замечал, что стресс имеет вес. И что он давит именно сюда — на плечи. «Ты же всегда этим гордился, — мысленно произнес он. — Своими упругими рельефными мышцами. Своей силой. Думал, если сможешь поднять любой вес в зале, то и в жизни справишься с любым ударом. А щуплый отпрыск твоего босса, который, наверное, даже гантель в двадцать килограммов от пола не оторвет, порвал тебя на клочки и вытер ими свою задницу на глазах у всех. Тогда ради чего это всё было?» Люк попытался натянуть улыбку — ту самую, призванную убедить окружающих, что у тебя всё окей. Уголки губ дернулись вверх и тут же опали. Вышел кислый оскал, в котором не было ни капли той легкости, с которой он обычно улыбался друзьям и сослуживцам. Лифт остановился. Дзынькнул звонок, и двери неторопливо раскрылись. — Пятый этаж, — услужливо объявил автоматический женский голос. Люк шагнул в темный коридор и пошел вперед, ссутулив окаменевшие плечи — тяжелые, словно чужие, служащие ярким напоминанием о том, что физическая сила не смогла защитить его от публичного унижения. 

***

Люк вошел в офис, зажег свет: несмотря на то, что стрелка часов показывала пять минут второго — самый разгар дня, — небо за окном было пасмурным, и эта сумеречная серость давила не меньше, чем лежавшая на плечах усталость. Мужчина снял пальто, повесил его на крюк и прошел к своему рабочему месту, располагавшемуся в углу, у окна. Медленно обвел взглядом помещение. Он проработал здесь три года. Три грёбаных года, которые сейчас казались ему странным отрывком фильма, снятого про другого человека. Люк перевел взгляд на свой стол, на котором царили идеальный порядок и функционал. Импульсивным движением посрывал цветные стикеры, наклеенные сбоку на монитор и призванные напоминать о незакрытых задачах и грядущих дедлайнах. Потом принес из подсобки пустую коробку от принтера и начал рушить свой мир. Методично. Без лишних движений. Так, как он обычно разбирал штангу после тяжелого подхода: спокойно, без суеты, чтобы не сорвать спину. Первым в коробку отправился планшет — Люк аккуратно уложил его сбоку, прислонив к стенке, а следом поставил в несколько рядов скетчбуки, заполненные заметками и набросками, книги по дизайну, альбомы, диски. Когда дно коробки заполнилось, он грудой высыпал сверху из всех органайзеров свои рабочие инструменты: маркеры, линеры, карандаши, ластики, какую-то канцелярскую мелочь — всё, чем он с удовольствием пользовался все эти годы, воплощая в жизнь свои идеи. В оставшееся пространство компактно легла вместительная белая кружка с шутливой надписью, отсылающей к знаменитой фразе Цезаря: «Came. Saw. Drew. So raw!» Люк почти закончил. Оставалось разобраться с одной единственной вещью. Его рука замерла, коснувшись фотографии, заключенной в золоченую рамку в форме сердечка. Он посмотрел на снимок Мартины. Ярко-рыжие волосы с теплым оттенком карамели, распущенные по плечам, красивое лицо, ослепительная улыбка. Разве не так выглядит гюрза перед прыжком? Он достал фотографию, взялся обеими руками за края и потянул. Р-раз. Плотная глянцевая бумага послушно разделилась пополам. Ее улыбка разорвалась надвое. Р-раз. Р-раз. Люк рвал фото методично, не торопясь, с каким-то тихим ожесточением. Клочки сыпались на стол, словно пепел воспоминаний. Закончив, он сгреб их в горсть и бросил в урну под столом. Белые лепестки фотобумаги упали на дно поверх засохших чайных пакетиков, разноцветных стикеров и листов скомканной бумаги. Вот и все. Люк облегченно выдохнул и включил компьютер. Теперь последний штрих. Он быстро набрал и распечатал заявление об увольнении по собственному желанию на имя генерального директора компании — отца ублюдка Джейми. Пробежав глазами документ, Люк поставил внизу свою подпись, затем сложил лист и положил его в конверт, написав сверху имя шефа, после чего занялся данными. Он методично перенес на флешку всё, что считал своей интеллектуальной собственностью, — лучшие работы, которые в будущем должны были составить основу его портфолио. Затем с помощью специальной программы зашифровал все рабочие папки с проектами, являвшиеся собственностью компании, каждый раз вводя в качестве пароля случайный набор символов, который нигде не записывал и даже не пытался запомнить. Люк не имел права удалять или уносить с собой эти файлы, но без ключа они превратились в гигабайты бесполезной информации. Напоследок он очистил корзину и запустил еще одну программу, сделавшую восстановление удаленных файлов невозможным. Довольный проведенной работой, Люк посмотрел на экран: формально все данные остались на месте, но воспользоваться ими больше не мог никто, даже он сам. Три года его жизни, его потраченное время, его труд, его талант навсегда останутся здесь, в этих стенах, но уже никто не сможет присвоить их себе. Люк понимал, что это означает крах его карьеры, пятно на репутации. После всего, что он сделал, мистер Харрингтон не даст ему рекомендаций. Какие-нибудь слухи обязательно разнесутся по индустрии, и каждый раз после очередного обсуждения в курилке какой-нибудь компании они будут обрастать новыми нелицеприятными подробностями. Люку придется начинать с нуля: фриланс или маленькие студии, которые не проверяют бэкграунд. Но даже зная это, он чувствовал, что не может иначе. Оставить им что-то после того, как они с ним поступили, означало предать себя, а это хуже карьерного краха. Люк выключил компьютер, погасил свет. Уже выходя из офиса, в пальто нараспашку и с тяжелой коробкой в руках, он в последний раз оглянулся, чтобы посмотреть на свой рабочий стол. Пустой, выскобленный, как рана, и больше ничто там не напоминало о человеке, проработавшем за ним три года. Спустившись вниз, Люк вручил охраннику конверт с заявлением. — Рик, передай это, пожалуйста, мистеру Харрингтону.  Завтра утром. — Отпуск? — осведомился тот. — Не совсем, — уклончиво ответил Люк, протягивая мужчине свою ладонь. — Всего хорошего, Рик. Кажется, охранник наконец догадался, в чем дело. Пожав руку, он произнес: — И вам, мистер Страйкер. Успехов. Стеклянные двери с шумом разъехались, и Люк снова оказался под холодным моросящим душем, про который невозможно было наверняка сказать, снег это или дождь. Дойдя быстрым шагом до своей машины, он закинул коробку с вещами на заднее сиденье, сел и завел мотор. И лишь проехав пару километров, вдруг осознал, что едет не домой, а в аптеку.