California 1986: A new life?

Это не было совпадением. Это не могло быть совпадением. Я стоял посреди чужого дома, сжимая в руке бумажку, которая меняла всё. Вся моя апатия, всё это притворство, вся та скука, которую я изображал последние три дня — всё это рассыпалось в прах. У меня теперь была зацепка. Я поднял взгляд на Тони, который всё еще ждал от меня какой-то реакции, и натянуто улыбнулся. Теперь, когда я знал, что ищу, мне было гораздо проще играть роль «приличного друга». Я выскочил на крыльцо, не дожидаясь ответа. Солнце слепило глаза, асфальт под ногами казался жидким от жары, но мне было все равно. — Подофди! — крикнул Тони, выбегая следом, чуть не спотыкаясь о порог. Его брекеты блеснули на солнце, когда он широко раскрыл рот от удивления. — Ты фто, так и уйдеф? Я хотел тебе ефё марки показать! И про ту фуфу... Я резко развернулся. В голове пульсировала только одна мысль: Павликовский. Адрес. — Тони, прости, — я выдавил из себя самую убедительную гримасу, на которую был способен. — Мне правда нужно бежать. Адрес, контакты... там еще что-то было, кроме фамилии? Ну, телефон, может? Или имя отца? Тони замер, поправляя съехавшие очки. Он был искренне разочарован, но моя нервозность, видимо, заразила и его. — Ну... фейчаф, — он прищурился, пытаясь вспомнить. — Там внизу, под адрефом, были какие-то цифры. Кажется, номер телефона. И фто-то про Окленд, вроде. Но фтолку от него? Он там давно не живеф. Фмысле, по этому адрефу. Я застыл. — Как это — не живет? Тони, ты же сказал, вы продали машину пару лет назад. Откуда ты знаешь? — Да отец как-то обмолвилфя, — Тони пожал плечами, ковыряя носком ботинка асфальт. — Они когда переезжали, тот мужик, Павликовфкий, что-то там про проблемы с законом говорил или про переезд в другой фтат... Короче, фкучный тип. Мои ладони вспотели. Переезд. Проблемы с законом. — Тони, мне нужно все, что есть. Телефон, полное имя, любые пометки на той бумажке, — я сделал шаг к нему, понизив голос. — Послушай, это очень важно. Это личное, понимаешь? Тони посмотрел на меня — внимательно, впервые без своего идиотского энтузиазма. Он, кажется, начал понимать, что я не просто странный парень, который любит рисовать и носить школьную форму. — Ты какой-то дерганый, Уифф, — он прикусил губу. — Ладно. Там был номер. Я его не запомнил, но могу сходить за бумафкой ефё раф. Только ты... ты мне потом раффкажеф, фто это все значит? Пообефай. Я кивнул, не раздумывая. Пообещать? Да я бы ему Луну с неба пообещал, если бы он вынес мне этот кусок бумаги. — Обещаю, Тони. Клянусь. Только принеси это. Сейчас. Он кивнул и снова скрылся за дверью. Я остался на крыльце, чувствуя, как внутри меня все вибрирует от напряжения. Десять секунд. Пятнадцать. Каждая — как удар сердца. Вернувшись, Тони сунул мне в руку еще один клочок — на этот раз вырванный из какого-то блокнота. На нем, корявым, торопливым почерком, были нацарапаны цифры и имя: «А. Павликовский. 8-403...». — Фот, — тихо сказал он. — Больфе ничего нет. Я выхватил записку, едва не вырвав её из его пальцев. — Спасибо, Тони. Спасибо. Я развернулся и бросился бежать. Мне было плевать, как я выгляжу со стороны. Мне было плевать, что подумает Тони. В кармане горела записка, в голове — план. У меня была зацепка, и на этот раз я не собирался её упускать. Борис был ближе, чем я думал, значит, мне придется постараться, чтобы его найти.

***

Я метался по своей комнате, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. В коридоре раздавались приглушенные голоса: мама что-то искала, Хоппер ворчал, что они опаздывают, и поторапливал её. Мне нужно было, чтобы они ушли. Просто исчезли за порогом, дали мне эти десять минут тишины. В руках я нервно крутил зажигалку. Я снова и снова щелкал крышкой: клик, клик, чирк. Искра проскакивала, но пламя не разгоралось. Мои пальцы дрожали, и я злился — на себя, на эту дурацкую вещь, на этот вечер. — Уилл! Мы пошли! — крикнул Хоппер из коридора. — Если что, нас не жди! — Да, хорошо! — я ответил, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком напряженно. Я снова посмотрел на записку от Тони. 8-403... Если я сейчас совершу этот звонок и потрачу последние деньги, которые отложил на обеды, пути назад не будет. Если трубку снимет не он, или если это окажется ошибкой, или — что еще хуже — если это приведет к неприятностям, меня в этом доме просто «прикончат». Не физически, конечно, но Хоппер устроит мне такой допрос, что я буду жалеть о том, что вообще когда-либо открыл рот. Но я должен попытаться. Господи, хоть бы они не меняли номер. Наконец, входная дверь хлопнула. Я замер, припав к окну. Машина медленно выехала со двора, фары скользнули по стене и исчезли в темноте калифорнийского вечера. Тишина. Наконец-то, чертова тишина. Я выскочил из комнаты, едва не споткнувшись в темноте коридора. Телефон стоял на тумбочке в гостиной — черный, пластиковый, холодный. Мое сердце колотилось где-то в горле. Дрожащими пальцами я начал набирать номер с записки. Каждая цифра казалась неподъемной. Восемь... четыре... ноль... три... Я затаил дыхание, прижимая трубку к уху так сильно, что край пластика врезался в кожу. Где-то там, на другом конце линии, начинались длинные, размеренные гудки. Ту-ту... Ту-ту... В эти секунды вся моя жизнь в Калифорнии сжалась до этого звука. Я стоял в пустой гостиной, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, и молился только об одном: чтобы кто-то ответил. — Алло? — голос в трубке был низким, хриплым и таким до боли знакомым, что я на секунду перестал дышать. Это был не отец. Это был он. — Б... Б... Бор... — я закашлялся, чувствуя, как в горле встал ком, мешающий дышать. — Борис? Павликовский? На том конце повисла секундная тишина, прежде чем раздался тяжелый, недовольный вздох. — Ты кто такой? Че надо? — Я... Я Уилл. Заправка, ночь, помнишь? В трубке снова воцарилось молчание, но теперь оно было наэлектризованным. Я зажмурился, вцепившись свободной рукой в край тумбочки. — Малый? — голос на той стороне чуть дрогнул, став глуше. — Ты как номер мой нашел? — Да какая разница! Нашел как-то! У меня подкашивались ноги. Как же сильно я хотел услышать именно это его «малый», этот его грубоватый, въевшийся в память акцент. — Ты... ты молодец, конечно, — голос Бориса был пропитан какой-то странной, пугающей усталостью. — Но ты бы лучше сюда не звонил. Тебе повезло, что я взял, а не отец. Значит, прав я был? Значит, отец всё-таки тиран, раз само упоминание заставляет Бориса говорить шепотом? — А куда звонить? — в отчаянии выпалил я. — Лучше никуда. У меня чуть телефонная трубка из рук не вывалилась. Как — никуда? Я тут полмира перерыл, нашел его через чертовы марки этого очкарика Тони, а он мне намекает, чтобы я замолчал и исчез? — Ну... в смысле, лучше просто не звони. Сам, по крайней мере, точно не звони. Ты номер свой оставь, а еще лучше — адрес. Письмо тебе напишу. Письмо... от Бориса? Мое сознание едва успевало обрабатывать информацию. Это казалось чем-то из другого измерения, чем-то запретным и невероятно важным. Я продиктовал ему всё: адрес, номер, даже имя, чтобы он точно запомнил, кто именно ждет ответа. Каждое слово давалось с трудом, словно я произносил заклинание, которое вот-вот изменит мою судьбу. — Ну всё, малый, давай, — он выдохнул, и в этом звуке промелькнуло что-то похожее на тепло. — Молодец, что нашел. Все вопросы потом. Пока. Сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. — Подожди! — я почти закричал в трубку, боясь, что он сейчас нажмет на рычаг. — Борис, постой! Ты... ты где вообще? Ты в порядке? На том конце повисла долгая, мучительная пауза. Слышно было только какой-то фоновый шум — кажется, кто-то переключал радио, и доносились обрывки какой-то резкой, чужой музыки. — Я в порядке, малый, — его голос стал чуть тише, в нем проскользнула та самая усталость, которую я помнил еще по той ночи на заправке. — Главное, что ты жив и не влез ни в какое дерьмо из-за меня. Ты же не влез, а? — Нет, — быстро выпалил я, хотя врать было сложно. — Нет, я просто... я искал тебя. — Нашел, — хмыкнул он, и я готов был поклясться, что слышу его кривую, едва заметную ухмылку. — Ты упертый, как осел. Слушай, время пошло. Если я не повешу трубку сейчас, отец может вернуться или... просто поверь мне, не надо тебе светиться. Ты свой адрес оставил, сказал? — Да, — я всё еще не мог поверить, что это происходит. — Борис, я тоже напишу. Честно. — Пиши, — он на секунду замолчал, и мне показалось, что он хочет сказать что-то еще, что-то важное, но вместо этого он просто повторил: — Давай, малый. Не высовывайся. И забудь этот номер. Слышишь? Забудь. Гудки. Короткие, резкие, равнодушные гудки заполнили комнату. Я медленно опустил трубку на аппарат, чувствуя, как по телу разливается странная, парализующая слабость. Я стоял и смотрел на свои руки — они дрожали, как в лихорадке. Борис. Это был он. Живой, настоящий, со своим тяжелым акцентом и этой странной манерой называть меня «малым». Я вспомнил про зажигалку. Она всё ещё была в левой руке, зажатая в кулаке так сильно, что края металла врезались в кожу. Последние дни она была бесполезна: я щелкал ею сотни раз, надеясь на искру, на какой-то знак, но она лишь холодно лязгала, оставаясь немым куском железа. Я поднес её к лицу. Дрожащими пальцами, почти не надеясь, я еще раз чиркнул колесиком. Щелк. В ту же секунду, будто в ответ на этот чертов звонок, из сопла вырвался тонкий, дрожащий язычок пламени. Он был ярким, оранжевым, живым. Он осветил мои дрожащие пальцы и то, как сильно у меня блестели глаза в отражении темного экрана телевизора. Я стоял и смотрел на это пламя, чувствуя, как тепло расползается по ладони. Она горит. Она, черт возьми, горит. Как будто Борис на другом конце провода своим голосом оживил не только меня, но и эту вещь. Не знаю, сколько точно прошло времени, но в этот момент за дверью послышался звук подъезжающей машины. Свет фар скользнул по шторам, разрезая темноту гостиной. Хоппер и мама вернулись. Я резко закрыл крышку зажигалки. Пламя послушно погасло, оставив после себя легкий запах бензина и гари, который тут же начал рассеиваться в воздухе. Я сунул её в карман, прижимая ладонь к ткани брюк, чтобы убедиться, что она никуда не денется. Борис Павликовский. Я сделал глубокий вдох, стараясь скрыть дрожь в голосе и в коленях. Когда входная дверь начала открываться, я уже стоял посреди комнаты, глядя в пустую стену, с лицом, на котором, как мне казалось, было написано всё, что я только что пережил. — Уилл? — голос мамы прозвучал мягко, но для меня сейчас — как гром среди ясного неба. — Ты чего в темноте стоишь? Я обернулся. В кармане всё еще ощущалось тепло от зажигалки. — Просто... — я выдохнул, чувствуя, как внутри меня медленно, но верно разгорается что-то гораздо более сильное, чем это маленькое пламя. — Просто думал. О всяком. Затем я соврал им о том, что уже поужинал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в ушах до сих пор отдавалось эхо его хриплого «малый». — Как в ресторане? Хорошо хоть? — я выдавил из себя подобие интереса, опираясь плечом о дверной косяк. Мама с улыбкой начала рассказывать что-то про обслуживание, Хоппер вставил пару слов про десерт, но я почти не слышал их. Мои мысли метались, как затравленный зверь по клетке. Главный вопрос, как червь, точил меня изнутри: обратный адрес. Он не оставил мне ничего, кроме обещания. «Письмо тебе напишу». Но придет ли оно? Что, если это была просто игра, чтобы я отстал? Что, если он сидит там и смеется над тем, как «малый» с другого конца будет ждать конверт, который никогда не упадет в почтовый ящик? Эта мысль ударила под дых. А вдруг он не напишет? Что мне тогда делать? Снова звонить? Но он же сказал — не звонить. Ехать туда самому? У меня не было ни машины, ни плана, ни даже уверенности, что я вообще имею право врываться в его жизнь. В кармане, будто обжигая бедро, лежала зажигалка. Я погладил её большим пальцем через ткань брюк, вспоминая тот короткий, оранжевый всполох в полумраке коридора. Пламя было реальным. Значит, и звонок был реальным. Значит, он должен написать. Он обязан. — Уилл, ты какой-то бледный, — мама внимательно посмотрела на меня, её взгляд стал тревожным. — Точно всё в порядке? Может, чаю? — Нет, мам, — я резко качнул головой, боясь, что если задержусь здесь еще хоть на минуту, она увидит в моих глазах этот пожар, который я пытался спрятать. — Просто голова разболелась. Пойду лягу, ладно? Я не дождался ответа и почти сбежал в свою комнату. Захлопнув дверь, я первым делом прислонился к ней спиной, сползая на пол. В темноте комнаты, где единственным источником света был уличный фонарь, пробивающийся сквозь жалюзи, я снова достал зажигалку. Чиркнул. Маленький огонек осветил клочок бумаги с его номером. Теперь, когда адреналин схлынул, пришел страх. Страх неизвестности. Я метался по комнате, перекладывая вещи с места на место, просто чтобы занять руки. Если письмо придет, на конверте будет обратный адрес. Это мой единственный шанс. Мой единственный путь. Я не мог позволить себе сомневаться, хотя с каждой секундой тишины эта надежда казалась всё более призрачной. А если он не напишет? Если он просто решил меня обнадежить, чтобы я отвязался? Я снова чиркнул зажигалкой, глядя, как пламя танцует, отражаясь в моих зрачках. Напишет. Он должен. Потому что если он не напишет, я просто не знаю, как мне продолжать существовать в этом мире, где нет его голоса, его акцента и этой странной, опасной искры, которую он оставил во мне.

***

Утро воскресенья впервые за долгое время не казалось мне серым и бессмысленным. В воздухе, пропитанном запахом кофе и маминых блинов, даже калифорнийское солнце не раздражало, а мягко грело плечи. Я спустился на кухню с легким сердцем — в кармане брюк, прямо у бедра, ощущалась тяжесть зажигалки. Она была моим маленьким секретом, моим якорем. Мама выглядела почти так же, как в те старые, добрые времена в Хоукинсе — челка, растрепанная спросонья, мучное пятнышко на носу. Она суетилась у плиты, и эта суета больше не казалась мне удушающей. Хоппер сидел за столом, листая газету, и от их домашнего уюта мне вдруг стало по-настоящему спокойно. — Родной, доброе утро! Ты зачем так рано встал? Чай будешь? — Просто выспался, буду, мам. Спасибо, — я улыбнулся. Это была странная, непривычная улыбка — первая за эти три дня, которая не требовала усилий, чтобы её изобразить. Внутри всё ещё пульсировало эхо вчерашнего голоса Бориса, и эта тайна дарила мне силы. Мама поставила передо мной дымящуюся чашку. Аромат лимона ударил в нос. — Забыла сказать! — мама спохватилась, вытирая руки о фартук. — Вчера, пока ты был у Тони, тебе звонили ребята. Дастин, Лукас, Майк. Все спрашивали, как ты там, как дела. Я сказала, что ты им перезвонишь. Имена друзей прозвучали как эхо из другой жизни. Майк, Лукас, Дастин... Еще пару дней назад от одной мысли о них у меня сжималось сердце от тоски и чувства вины. А сейчас? — Да, мам, я позвоню, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Только недолго, малыш, — добавила она мягко, погладив меня по волосам. — Ты же знаешь, у нас бюджет ограничен, не хочется тратить лишнее на междугородние. Я кивнул, обхватив теплую чашку ладонями, сделал глоток и прикрыл глаза. Я должен был позвонить. — Я сейчас пойду, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Позвоню им, чтобы они не волновались. Я быстро допил чай, стараясь не обжечься, и поплёлся в комнату. В голове был полный бардак. С одной стороны — парни, мой старый мир, Хоукинс, подвал Майка и бесконечные партии в D&D. С другой — хриплый голос в трубке и номер, который я повторял про себя как молитву. Сел на кровать, достал чистую тетрадь и вырвал из середины двойной лист. Нужно хотя бы набросать черновик. Рука замерла над бумагой. «Привет, Борис. Это Уилл. Я всё-таки узнал твой номер...» Нет, бред. Он и так знает, что я его узнал, раз я ему вчера звонил. «Тут в Калифорнии ужасно скучно, солнце светит слишком ярко, а люди слишком много улыбаются. Но вчера я услышал твой голос, и мне стало легче...» Я зачеркнул «легче». Слишком сопливо. Борис бы точно заржал. В дверь коротко постучали, и я едва не подпрыгнул, накрывая листок локтем. — Уилл, ты звонить будешь? — голос Хоппера из-за двери. — Не забудь, что мы договаривались. Один звонок — и всё. — Да, Джим, сейчас наберу! — крикнул я в ответ. Пришлось вставать. Я спрятал черновик под матрас и вышел в коридор к телефону. Рука сама потянулась к диску, но пальцы действовали на автомате, набирая номер Майка. Внутри сидело странное чувство вины. Раньше я ждал их звонков как спасения, а сейчас... сейчас мне просто хотелось поскорее покончить с этим, чтобы вернуться к своему листку. Пошли гудки. На том конце подняли трубку почти сразу. — Алло? — это был Майк. Его голос звучал так чисто и знакомо, что меня на секунду кольнуло. — Привет, Майк. Это Уилл. — Уилл! Черт, чувак, наконец-то! Ты где пропадал? Мы вчера весь вечер тебе трезвонили. Мама сказала, ты у какого-то Тони? Что за Тони? Ты завел себе там друзей? Я прижал трубку к уху, глядя в окно на залитую солнцем улицу. — Да так... знакомый из школы. Марки собирает, — я криво усмехнулся. — Ничего особенного. — Марки? Серьёзно? — Майк рассмеялся. — Ну ты даёшь. Слушай, тут столько всего произошло... Лукас окончательно помешался на баскетболе, а Дастин утверждает, что собрал новую антенну, которая ловит сигналы даже из космоса. Я слушал его и понимал, что всё это кажется мне каким-то далеким шумом. Я кивал, вставлял «ага» и «ничего себе», но сам косился на дверь своей комнаты. Там лежал огрызок бумаги, который был мне сейчас важнее всех новостей из Хоукинса. — Уилл? Ты тут? — голос Майка стал тише. — Ты какой-то... тихий. Что-то случилось? Я сглотнул. В горле снова пересохло. — Нет, всё нормально, Майк. Просто не выспался. Я чувствовал себя предателем. — Майк, слушай, — перебил я его на полуслове, чувствуя, как внутри всё зудит от желания поскорее остаться одному. — Тут Хоппер над душой стоит, злится, что я линию занимаю. У нас с деньгами на телефон туго, сам знаешь... мама ругается. — А, ну... ладно, — голос Майка заметно поник. Я прямо видел, как он там, в Хоукинсе, разочарованно крутит телефонный шнур на палец. — Но ты хоть напиши тогда, ладно? Или перезвони в следующие выходные. Мы скучаем, Уилл. Правда. — Да, конечно. Я напишу. Всем привет передавай. Пока. Я положил трубку на рычаг раньше, чем он успел что-то добавить. В груди на секунду кольнуло — мерзко так, будто я только что ударил беззащитного щенка. Майк ни в чём не виноват, он просто мой друг. Но сейчас его голос, его проблемы, его Хоукинс — всё это было каким-то фоновым шумом, который только мешал. Я быстро проскользнул обратно в комнату и запер дверь. Глубокий вдох. Достал тот самый листок. Он уже немного помялся, но это было неважно. Я замер. Ручка зависла над бумагой. Я хотел написать, что чуть не сдох от страха, когда услышал его голос. Хотел спросить, не прилетело ли ему за этот звонок. Но у меня был только номер телефона, по которому отвечал его бешеный отец, и обрывки информации от Тони. Смысла даже нет в том, чтобы писать этот чертов черновик. Мне оставалось только одно — ждать. Ждать, когда (и если) Борис сдержит обещание. На его конверте будет обратный адрес. Только тогда я смогу ответить. Я со злостью скомкал лист и швырнул его в угол комнаты.

***

Это ожидание было хуже всего. Это было похоже на пытку. Весь день я ходил по дому как привидение. За обедом Хоппер косился на меня поверх своей кружки с кофе. — Ты чего такой дерганый, Уилл? С Майком поругались? — Нет, всё нормально, — буркнул я, ковыряя вилкой в тарелке. — Просто... рассказывать особо нечего. У них там своя жизнь, у нас — своя. Мама сочувственно вздохнула и накрыла мою ладонь своей. — Всё наладится, милый. Тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть к Калифорнии. Если бы она только знала. Я привыкал не к Калифорнии. Я привыкал к мысли, что моя жизнь теперь зависит от того, дойдет ли до нашего ящика один-единственный конверт. Вечером я не выдержал. Я вышел на крыльцо, когда уже стемнело. Воздух был сухим и пах пылью. Я достал зажигалку и просто щелкал ею, глядя на пустую дорогу. Щелк. Вспышка. Щелк. Вспышка. Каждый раз, когда огонек озарял мои пальцы, я думал о том, что сейчас делает Борис. Сидит ли он в своей комнате? Боится ли скрипа половиц под ногами отца? Думает ли о том, чтобы взять ручку и бумагу? Или он уже забыл про «малого»? — Напиши мне, — прошептал я в пустоту, закрывая крышку зажигалки. — Просто, черт возьми, напиши. Я вернулся в дом, зная, что завтра понедельник. И теперь каждый мой день будет начинаться и заканчиваться проверкой почтового ящика.

***

В понедельник в школе я чувствовал себя привидением. Учителя что-то вещали у доски, Тони пытался о чем-то со мной поговорить на перемене, но я только кивал невпопад. В голове крутилась одна и та же картинка: наш почтовый ящик на столбе и белая полоска конверта, торчащая из щели. Когда прозвенел последний звонок, я рванул к выходу так, будто за мной гнался демогоргон. Плевать на всё. Домой я не шел, я почти бежал, в горле пересохло от пыли и быстрого бега. Подлетаю к ящику. Хватаюсь за железную ручку, рывок... Пусто. Только на дне валяется какая-то рекламная листовка местного супермаркета со скидками на индейку. Я стоял и смотрел на эту дурацкую бумажку, чувствуя, как внутри всё просто осыпается. Ладно. Первый день. Почта из других штатов идет долго, это же не соседняя улица.

***

Во вторник повторилось то же самое. В ящике лежал счет за электричество и каталог одежды для мамы.

***

В среду я начал психовать. Весь день на уроках я рисовал на полях тетради зажигалку и мелкие, неразборчивые цифры номера. А вдруг он потерял мой адрес? Вдруг он записал его неправильно, пока мы спешили? Или, что хуже, вдруг письмо перехватил его отец? Я представлял, как этот злой мужик из телефона рвет мой адрес в клочья и швыряет в камин. Домой я плелся уже медленнее, боясь снова увидеть это пустое оцинкованное дно. Открываю. Снова ничего, кроме газет. — Уилл, ты чего там застрял? — крикнул Хоппер с крыльца. Он чинил какую-то деревяшку и теперь вытирал руки ветошью. — Ждешь чего-то? Я вздрогнул. — Да так... думал, Майк прислал что-нибудь. Обещал же. — Пришлет еще, не дергайся. Почта — штука ленивая. Иди лучше помоги матери с продуктами. Я зашел в дом, чувствуя себя полным идиотом. Каждый раз, когда я слышал шум мотора на улице, я подбегал к окну, надеясь увидеть почтовый фургон. Но это были просто соседи. Вечером я сидел на кровати и в сотый раз щелкал зажигалкой. Огонек вспыхивал ровно, без перебоев, но на душе было темно. — Напиши... — прошептал я, глядя на пламя. — Ну пожалуйста, просто напиши одну строчку.

***

Наступил четверг. Утром я даже не хотел вставать. Если и сегодня там будет пусто, я точно не выдержу — сорвусь и снова наберу тот номер, плевать на все запреты. Я шел из школы медленно, специально затягивая время. Прошел мимо магазинчика родителей Тони, но заходить не стал. Не хотелось видеть его физиономию. Дошел до своего дома. Ящик закрыт. Я постоял рядом пару минут, просто глядя на него. Потом глубоко вдохнул и потянул крышку на себя. Среди купонов на пиццу и газет лежало что-то еще. Маленький, помятый конверт.Мое сердце просто перестало биться на секунду. Я схватил его. Кому: Уиллу Байерсу. Обратного адреса на лицевой стороне не было. Я судорожно перевернул конверт. 4322 Maryland Pkwy, Apt. 12, Las Vegas, NV 89119 Вегас. Значит, они двинули через пустыню. Я в спешке разорвал конверт, чуть не порвав само письмо. Внутри лежал листок в линию, исписанный наполовину. Буквы были выведены плохо — сразу видно, что он не привык держать ручку долго. Писал по-английски он ещё хуже, чем говорил, путая буквы и пропуская знаки, но мне было плевать. Я вчитывался в каждую кривую линию так, будто это был шифр к моей жизни. «привет, малый. письма я писать не умею, но, короче, у меня все в поряде ;) я рад, что ты меня нашел, я думал о тебе, пока мы ехали с отцом. я оставляю тебе адрес, пиши туда, только по делу. в общем, я буду ждать. расскажи о себе, как тебе калифорния? оно того стоило? ты все еще рисуешь монстров? если да, пришли мне пару рисунков.» Я перечитал это раза три. «Я думал о тебе». Эти четыре слова заставили мои пальцы задрожать. — Уилл! — голос Хоппера с крыльца заставил меня подпрыгнуть. — Ну что там, пришло наследство от твоего Майка? Я мгновенно скомкал конверт в кулаке, а само письмо засунул поглубже в карман, прямо к зажигалке. — Нет! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Газеты одни. Я проскочил мимо него в дом, едва не задев плечом. Мне нужно было в комнату. Прямо сейчас. Мне нужно было найти бумагу, карандаши и как-то уместить в один ответ всё то безумие, что творилось у меня в голове. Запер дверь. Сел за стол. Достал листок. «Оно того стоило?» — спрашивал он про Калифорнию. Я посмотрел в окно на пальмы и чистые тротуары. Нет, Борис. Ни черта это не стоило. Но теперь, когда у меня в кармане лежал твой кривой почерк, мне впервые стало всё равно, где я нахожусь. Я сел за стол, вырвал листок из тетрадки. В голове была каша. Хотелось написать всё и сразу, но я только тупил, глядя на пустую страницу. «Привет, Борис. Рад, что ты написал». Я зачеркнул. Слишком официально. «Я получил письмо. Спасибо. Адрес твой записал. Тут в Калифорнии... ну, нормально. Жарко только постоянно. Ты спрашивал, стоило ли переезжать — честно, не знаю. Наверное, нет. Скучаю по дому». Я посмотрел на зажигалку, лежащую на краю стола. Вспомнил его взгляд там, на заправке. «Монстров рисую иногда. Мама не любит, когда я это делаю, говорит, надо рисовать что-то позитивное. Но ты просил, так что я вложил один рисунок. Не показывай его отцу. Ты сам как? Он тебя не сильно достает?» Я сложил листок. Получилось коротко и как-то коряво, но по-другому не выходило. Я вытащил из альбома один из старых набросков — там было что-то длинное, с кучей конечностей, прячущееся в лесу. Посмотрел на него. Борис не спросит, почему я это рисую. Он просто посмотрит. Спрятал всё в конверт и заклеил.

***

Вечером за ужином я старался не светиться. — Уилл, ты всё съел? — мама удивленно посмотрела на мою пустую тарелку. Обычно я ковырялся в еде по полчаса. — Да, мам, вкусно было. Я пойду, мне еще домашку по математике доделать надо. Хоппер проводил меня взглядом, но ничего не сказал. Я заперся у себя и просто сидел на кровати, сжимая в кармане этот конверт. Завтра я его отправлю. И снова начнется это чертово ожидание. Но теперь у меня хотя бы был адрес: 4322 Maryland Pkwy, Apt. 12, Las Vegas, NV 89119. Вегас. Надеюсь, там ему хоть немного лучше, чем здесь мне.