Дневник Павловой

«Привет, дневник. Сегодня мы переезжаем. Окончательно. Вчера вечером я последний раз была в старом здании Склифа — в том, что от него осталось. Стояла в коридоре, где когда-то бегали санитары с каталками, где пахло хлоркой и кофе, где я провела три года своей жизни. Теперь там пахнет гарью и запустением. Я не плакала. Я вообще перестала плакать после того, как Костя… ну, ты знаешь. Но ком в горле стоял. Костя был рядом. Не говорил ничего, просто держал за руку. Потом сказал: «Пойдём. Нас ждёт новый кабинет». И я пошла. Потому что с ним — я готова идти куда угодно. Сегодня летучка. Первая в новом крыле. Я должна собрать коллектив, сказать им, что мы выжили, что мы вместе, что мы будем работать. Я главный врач. Я должна быть сильной. Но внутри всё трясётся. Не от страха. От волнения. От того, что Костя сказал, что хочет кое-что сделать. И когда он так говорит — у меня подкашиваются колени. Ладно. Пора собираться. Сегодня важный день. Павлова». *** Она проснулась от того, что кто-то щекотал ей нос своей щетиной. Лазарев сидел на краю кровати, уже одетый в свежую рубашку и брюки, и смотрел на неё с выражением, которое она уже начала узнавать — смесь нежности и нетерпения. — Подъём, — сказал он, целуя её в кончик носа. — Сегодня великий день. — Какой ещё великий? — она попыталась отвернуться, но он не дал. — День, когда Склиф восстаёт из пепла, — он стянул с неё одеяло. — А ты, главный врач, должна быть на месте через два часа. Кофе готов, завтрак на столе. Давай, Ирина Алексеевна, не подводи команду. — Лазарев, — она села, чувствуя, как привычное раздражение смешивается с теплом в груди. — Ты когда успел всё приготовить? — Я не спал, — он пожал плечами. — Волновался. — Ты? Волновался? — она прищурилась. — Перед летучкой? — Перед тем, что скажу, — он встал, направился к двери. — Давай, Ира. Жду на кухне. Он вышел, а она осталась сидеть на кровати, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Что он задумал? Этот идиот всегда что-то задумывал. Но сейчас было не время гадать — нужно собираться. Через сорок минут она вышла в гостиную. На ней был строгий тёмно-синий костюм, волосы собраны в пучок, лицо — спокойная маска главного врача. Но когда она увидела Костю, который стоял у двери с её пальто, маска чуть не сползла. Он смотрел на неё так, словно видел в первый раз. — Что? — спросила она, поправляя воротник. — Ты красивая, — сказал он. — Я каждый раз забываю, какая ты красивая, когда одеваешься для работы. — Лазарев, мы опаздываем, — она подошла к нему, взяла пальто. — И прекрати меня смущать. — Не прекращу, — он помог ей надеть пальто, пользуясь моментом, прижался к её спине, поцеловал в шею. — Это моё законное право. Я — твой мужчина. — Ты — мой заместитель, — она обернулась, но в голосе не было злости. — И если мы опоздаем на летучку, я тебя уволю. — Не уволишь, — он поцеловал её в губы, легко, быстро. — Поехали. *** Новое крыло Первой градской встретило их запахом свежей краски и строительной пыли. Коридоры были чистыми, но пустыми — оборудование ещё не завезли, мебель стояла только в кабинетах и в большой конференц-зале, где должна была пройти летучка. Павлова шла по коридору, и с каждым шагом её спина выпрямлялась, подбородок поднимался, взгляд становился твёрже. Она входила в свою стихию. Лазарев шёл рядом, на полшага позади, и она чувствовала его присутствие — надёжное, спокойное. В конференц-зале уже собрались почти все. Фаина Игоревна, главная медсестра, сидела в первом ряду с таким видом, словно пришла на казнь. Хромов Иван Николаевич, лучший диагност и наставник, что-то писал в блокноте, изредка поглядывая на часы. Куликов Сергей Анатольевич, лучший друг Брагина и Лазарева, разговаривал с Дубровской Ниной Дмитриевной — хирургической медсестрой и по совместительству администратором. А в углу, развалившись на стуле и потягивая кофе из пластикового стаканчика, сидел Брагин Олег Михайлович. Лысый, с насмешливыми карими глазами, улыбка, которая могла означать что угодно — от дружеского подкола до смертельного оскорбления. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна поднялась, окинула её оценивающим взглядом. — Выглядите отлично. Для человека, который чуть не сгорел. — Фаина Игоревна, вы тоже прекрасно выглядите, — Павлова прошла к своему месту. — Особенно для человека, который обещал меня уволить, если я ещё раз поменяю график дежурств. — Я передумала, — Фаина Игоревна села. — После взрыва поняла, что вы, может быть, не самый удобный начальник, но лучший, который у нас был. — Это комплимент? — Павлова подняла бровь. — Это констатация факта, — Фаина Игоревна усмехнулась. — Не расслабляйтесь. — Не планировала, — Павлова кивнула, и в этом кивке было что-то вроде уважения, которое они с главной медсестрой нечасто выказывали друг другу. — Ирина Алексеевна, — Хромов поднял голову. — Рад, что вы живы. Без вас здесь была бы полная неразбериха. — Спасибо, Иван Николаевич, — она села. — Но я надеюсь, что вы и без меня справились бы. — Справились бы, — Хромов поправил очки. — Но не так хорошо. И потом, кто бы нас всех ругал? Фаина Игоревна, конечно, старается, но до вашего уровня ей далеко. — Хромов, — Фаина Игоревна бросила на него уничтожающий взгляд. — Ещё одно слово, и вы будете пересчитывать бинты до конца месяца. — Молчу, — Хромов поднял руки. — Просто говорю, что у Ирины Алексеевны талант. Ругаться так, чтобы хотелось работать лучше — это искусство. — Хромов, вы — подхалим, — заметила Фаина Игоревна, но без злости. — И это ваше единственное спасение. — А вы, Фаина Игоревна, — сказала Павлова, — сегодня прямо излучаете доброту. Не заболели? — Не дождётесь, — Фаина Игоревна поджала губы, но в уголках глаз мелькнула усмешка. Брагин хмыкнул из своего угла, но ничего не сказал. Только перевёл взгляд на Лазарева, который стоял у двери, и усмехнулся. Лазарев сделал вид, что не заметил. — Коллеги, — Павлова поднялась, обводя всех взглядом. — Давайте начнём. У нас много работы. Она говорила недолго — о том, что здание восстановят, что коллектив сохранится, что оборудование завезут в ближайшие дни. Говорила спокойно, уверенно, как всегда. Но когда она закончила, и в зале повисла тишина, слово взял Брагин. — Ирина Алексеевна, — он встал, отставил кофе. — Я хочу сказать. Все мы здесь — команда. И мы все понимаем, что без вас ничего бы не получилось. Вы — главный врач. И мы будем работать только с вами. — Поддерживаю, — Куликов кивнул. — Если кто-то из министерства решит, что без главного врача лучше — пусть ищут другую больницу. Мы остаёмся. — Ирина Алексеевна, — Дубровская поднялась. — Вы — наш лидер. И мы за вас горой. Я знаю, что между нами бывало… но я вас уважаю. И я остаюсь. — Нина Дмитриевна, — Павлова посмотрела на неё. — Я ценю это. Правда. — А я — нет, — Фаина Игоревна скрестила руки. — Я остаюсь не потому, что вы главный врач. Я остаюсь потому, что без меня этот бардак развалится. Но раз уж вы здесь — я могу работать спокойно. — Фаина Игоревна, вы — подарок судьбы, — Павлова усмехнулась. — Я это всегда знала. Тяжёлый, неудобный, в яркой обёртке. — Иди ты, — беззлобно ответила главная медсестра, и в зале раздались смешки. — Вы только не улыбайтесь так во все 32 от гордости, а то ослепну. — Фаина Игоревна, если вы ослепнете, я найду вам самую удобную тёмную комнату для пересчёта бинтов. — Вот за это я вас и уважаю, — Фаина Игоревна хмыкнула. — Умеете человека на место поставить. Даже когда он прав. — Я всегда права, — Павлова улыбнулась. — Вы это знаете. — Знаю, — Фаина Игоревна вздохнула. — И это бесит больше всего. Хромов, который всё это время молчал, поднялся. — Я, коллеги, хочу сказать другое. Я работаю в Склифе тридцать лет. Видел главных врачей — и хороших, и плохих. Ирина Алексеевна — лучшая. Не потому, что она удобная. А потому, что она — профессионал. И она — свой человек. Мы с вами семья. И я никуда не уйду. В зале зааплодировали. Павлова стояла, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она не привыкла к такому. Не привыкла, чтобы её поддерживали. Не привыкла, чтобы её любили. — Спасибо, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — Я… я ценю это. Правда. — Ирина Алексеевна, — голос Лазарева раздался сзади. — Можно мне сказать? Она обернулась. Он стоял у двери, и лицо его было серьёзным, даже торжественным. Сердце ухнуло куда-то вниз. — Конечно, Константин Германович, — она села, чувствуя, как дрожат руки. Он вышел в центр зала. Повернулся к коллективу. Все смотрели на него с любопытством — Лазарев редко выступал на летучках, предпочитая решать вопросы в кабинете. — Коллеги, — начал он, и голос его был спокойным, уверенным. — Я хочу сказать, что Ирина Алексеевна — не просто лучший главный врач. Она — лучший человек, которого я знаю. И я… я хочу, чтобы все знали. Он повернулся к ней. Сделал шаг. Достал из кармана маленькую бархатную коробочку. В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то капает вода. — Ирина, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я люблю тебя. Я любил тебя пять лет. Я буду любить тебя всегда. И я хочу, чтобы ты стала моей женой. Он открыл коробочку. Внутри было кольцо — простое, изящное, с маленьким бриллиантом, который переливался в свете ламп. — Выходи за меня, — сказал он. Она сидела, смотря на него, и не могла пошевелиться. В голове было пусто. В груди — горячо. На глазах — слёзы. — Ты… — прошептала она. — Ты… идиот. — Знаю, — он улыбнулся. — Так выходишь? В зале кто-то засмеялся. Кто-то всхлипнул. Фаина Игоревна, кажется, вытирала глаза. — Выхожу, — выдохнула она, протягивая руку. Он надел кольцо ей на палец. Потом наклонился и поцеловал её. При всех. Не обращая внимания на аплодисменты, свист Брагина и возглас Фаины Игоревны: «Ну наконец-то!». — Ну слава богу, — сказал Куликов, хлопая в ладоши. — А то мы уже думали, этот идиот никогда не решится. — Я решился, — Лазарев отстранился, но руку не отпустил. — И предупреждаю: теперь у Ирины Алексеевны есть жених. И он ревнивый. Так что, Брагин, имей в виду. Брагин поднял руки. Лысая голова блеснула под лампами, карие глаза смеялись. — Я пальцем не трону, — сказал он с улыбкой. — Она твоя. Хотя, если честно, я бы тоже рискнул. Но ты первый. И потом, у меня на лысине кольцо отражаться будет — зачем мне лишний раз напоминать, что я не у дел? — Брагин, — Павлова нашла в себе силы улыбнуться. — Если вы не заткнётесь, я сделаю так, что вы будете дежурить по выходным до конца года. И повяжу вам на лысину бантик, чтобы вы не забывали, кто здесь главный. — Молчу, — Брагин показательно закрыл рот. — Я вообще немой. Свидетельство есть. Но бантик прошу не розовый — мне идёт только синий. — У нас у всех есть свидетельства, что вы немой, — заметил Хромов. — Но мы их не предъявляем из соображений гуманности. И из уважения к вашей лысине, которая и так страдает. — Иван Николаевич, вы — жестокий человек, — Брагин прижал руку к сердцу. — Я лысый, но гордый. Это, между прочим, признак высокого интеллекта. — Или высокого давления, — заметила Фаина Игоревна. — Олег Михайлович, вы бы давление померили. А то мало ли. — Фаина Игоревна, — Брагин посмотрел на неё с притворной обидой. — Вы сегодня прямо соревнуетесь с Ириной Алексеевной в остроумии. У вас что, тоже кольцо появилось? — У меня — ум, — Фаина Игоревна поджала губы. — Этого достаточно, чтобы с вами справиться. — Ладно, — Павлова встала, возвращая себе рабочий тон. — Романтика закончена. Начинаем разбор оборудования. Константин Германович, вы отвечаете за операционные. Фаина Игоревна — за расходники. Олег Михайлович — за перевозку пациентов. Сергей Анатольевич — за документацию. Нина Дмитриевна — за график дежурств. Вопросы? — А вы, Ирина Алексеевна? — спросила Дубровская. — Что будете делать вы? — Я? — Павлова посмотрела на кольцо, потом на Лазарева. — Я буду контролировать, чтобы никто не бездельничал. И, кажется, мне нужно кое-кому позвонить. Сообщить, что я выхожу замуж. — Ты же сказала «да» только что, — напомнил Лазарев. — Я сказала «да» предложению, — она поправила очки. — А свадьба будет после того, как Склиф заработает в полную силу. Так что, жених, не расслабляйся. — Она меня убьёт, — сказал Лазарев, обращаясь к залу. — Я вам говорил. — Мы знаем, — хором ответили Куликов и Брагин. — Ирина Алексеевна, — Брагин поднял палец. — А на свадьбу нас позовёте? Или вы там без свидетелей? — Позову, — Павлова усмехнулась. — Чтобы вы все видели, что я сделала этот идиот счастливым. И чтобы потом не говорили, что не предупреждали. — Предупреждали, — вздохнул Куликов. — Мы все предупреждали. Он не слушал. — И правильно делал, — Лазарев взял Иру за руку. — Потому что я всё равно бы её добился. — Самоуверенный наглец, — заметила Фаина Игоревна, но в её голосе звучало уважение. — Ладно. Пошли работать. А то от романтики одни бинты останутся непересчитанными. *** Следующие три недели были похожи на хорошо организованный хаос. Грузовики с оборудованием подъезжали один за другим. Коробки с расходниками громоздились в коридорах. Хирурги, медсёстры и санитары сновали туда-сюда, и Павлова чувствовала себя капитаном корабля, который ведёт своё судно через шторм. Она была везде. Проверяла операционные, спорила с поставщиками, ругалась с Фаиной Игоревной по поводу того, куда ставить стерилизаторы, и мирилась с ней же за чашкой кофе в ординаторской. — Ирина Алексеевна, — Фаина Игоревна влетела в её кабинет без стука (никто никогда не стучал, и это бесило Павлову до зубного скрежета). — Ваш жених опять переставил аппараты ИВЛ в третьей операционной. Я ему сказала, что это моя зона ответственности, а он… — Он — заведующий хирургией, — Павлова подняла голову от бумаг. — И он отвечает за оборудование в операционных. — А я отвечаю за порядок! — Фаина Игоревна упёрла руки в бока. — И если он будет лезть не в своё дело, я… — Что вы сделаете? — Павлова откинулась на спинку стула. — Уволите его? Моего жениха? — Ах, ваш жених! — Фаина Игоревна всплеснула руками. — Вы теперь за него горой? Раньше вы его каждый день посылали, а теперь… — Я и сейчас его посылаю, — Павлова усмехнулась. — Но он мой, Фаина Игоревна. И я сама разберусь, куда он ставит аппараты ИВЛ. Вы лучше скажите, почему в четвёртой операционной до сих пор нет стерилизатора. — Потому что вы не подписали накладную! — Фаина Игоревна вытащила из кармана халата бумажку и шлёпнула на стол. — Вот. Ждала, когда вы освободитесь от романтических мечтаний. — Я не мечтаю, — Павлова взяла ручку, подписала. — Я работаю. — Работаете вы хорошо, — Фаина Игоревна забрала накладную. — А мечтать вам не вредно. В вашем возрасте даже полезно. Особенно о таком женихе. — Фаина Игоревна, — Павлова подняла бровь. — Вы что, делаете мне комплимент? — Я делаю комплимент вашему вкусу, — Фаина Игоревна направилась к двери. — Лазарев — дурак, но красивый. И преданный. Таких мало. Держитесь за него. — Обязательно, — Павлова вернулась к бумагам, но когда дверь закрылась, позволила себе улыбнуться. Лазарев вошёл через минуту, с таким видом, словно ожидал нагоняя. — Фаина Игоревна была? — спросил он, садясь напротив. — Была, — Павлова не подняла головы. — Грозилась тебя убить, если ты тронешь стерилизаторы. И сказала, что ты красивый и преданный. Я с первым не согласна, со вторым — спорно. — Ты мне льстишь, — он подался вперёд. — Ира, я хотел спросить… — Ты переставил аппараты ИВЛ в третью операционную? — Да, — он кивнул. — Там удобнее. Ира, я… — В следующий раз согласуй с Фаиной Игоревной, — она посмотрела на него. — Она — главная медсестра. И если мы с ней поссоримся, эта больница развалится быстрее, чем старый корпус. И вообще, она тебя хвалила. Не хочу её расстраивать. — Понял, — он вздохнул. — Ира, я хотел спросить… ты довольна? Как идёт переезд? Она отложила ручку, посмотрела на него. Он сидел, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами — за эти три недели они оба спали по четыре часа в сутки. Но в его глазах было столько надежды, что у неё сжалось сердце. — Довольна, — сказала она. — Мы справимся. Ещё неделя — и можно начинать принимать пациентов. — А потом? — он взял её за руку. — Что — потом? — Потом мы поженимся, — он поцеловал её пальцы. — Ты не забыла? — Не забыла, — она улыбнулась. — Но сначала — работа. — Работа будет всегда, — он встал, обошёл стол, наклонился к ней. — А я хочу, чтобы ты стала моей женой. — Стану, — она потянулась к нему, поцеловала. — Когда Склиф заработает. Обещаю. — Идёт, — он выпрямился. — А сейчас — у нас обед. Все в ординаторской. Идём. — Я занята, — она кивнула на бумаги. — Мне нужно… — Ира, — он взял её за руку, поднял со стула. — Ты три недели не ела нормально. Идём. Это приказ. — Ты не имеешь права мне приказывать, — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Имею. Я — твой жених. Иди, женщина, обедать. А то Фаина Игоревна скажет, что я тебя не кормлю. — Она уже сказала, — Павлова вздохнула. — Ладно. Идём. Но если Брагин начнёт шутить… — Он начнёт, — Лазарев улыбнулся. — Это же Брагин. --- Часть 5. Обед в ординаторской В ординаторской было шумно. Хирурги, медсёстры, санитары — все собрались за большим столом, который наскоро сколотили из двух столов для перевязок. Пахло домашней едой — кто-то принёс пирожки, кто-то салат, кто-то термос с борщом. — Ирина Алексеевна! — Дубровская махала ей из-за стола. — Садитесь с нами! Мы как раз обсуждаем, кто больше всех похож на обезьяну после трёх недель переезда. — Я голосую за Лазарева, — сказал Брагин, пододвигая стул. — У него такие круги под глазами, что можно в зоопарк не ходить. А его тёмные волосы сединой покрылись от усталости. — А ты, Олег, — Лазарев сел рядом с Ирой, — выглядишь так, словно тебя месяц в подвале держали. На строгой диете. И лысина твоя стала ещё лысее. — Это я для фигуры, — Брагин похлопал себя по животу. — Знаешь, как тяжело быть красивым, когда вокруг такие конкуренты? Приходится сиять лысиной, чтобы выделяться. — Конкуренты? — Куликов хмыкнул. — Ты про кого? Про Хромова, который тридцать лет в одном халате ходит? — Халат — это классика, — Хромов поправил очки. — А вот твоя стрижка, Сергей, это преступление против человечества. И Брагин с его лысиной — единственный, кто может с тобой конкурировать в безобразии. — А что не так со стрижкой? — Куликов провёл рукой по волосам. — Всё, — хором ответили Брагин и Лазарев. — Я вас уволю, — сказала Павлова, но в голосе не было злости. — Всех. И буду работать одна. С Брагиным, который будет мне лысиной светить. — Не увольняйте, Ирина Алексеевна, — Брагин протянул ей тарелку с пирожком. — Кто вас тогда будет смешить? Лазарев? Он же только ревновать умеет. — Ты меня не смешишь, — она взяла пирожок. — Ты меня бесишь. Особенно своей лысой головой, которая отражает свет прямо мне в глаза. — Это одно и то же, — Брагин подмигнул карим глазом. — Я много лет наблюдаю: если человек вас бесит — значит, он вам небезразличен. Я, например, бешу вас с первого дня. Как и Лазарев. Просто у меня лысина — честное преимущество. — Брагин, — Лазарев положил руку на стол, накрывая ладонь Иры. — Если ты не заткнёшься, я тебя… — Что? — Брагин сделал испуганное лицо. — Убьёшь? Приревнуешь? Ира, посмотри, какой он ревнивый. Ты с ним жить собралась? С этим тёмноволосым ревнивцем? — Собралась, — она спокойно откусила пирожок. — И если ты не прекратишь его дразнить, я скажу Фаине Игоревне, что ты спрятал в её кабинете пустые коробки из-под расходников. И что ты ими свою лысину натираешь для блеска. — Не надо, — Брагин поднял руки. — Я сдаюсь. Я немой. Я вас не знаю. Моя лысина — моё личное дело. — То-то, — Павлова усмехнулась. — Ирина Алексеевна, — Дубровская налила ей чай. — А вы правда выходите замуж за Константина Германовича? — Правда, — она посмотрела на кольцо. — Когда Склиф заработает. — А когда Склиф заработает? — спросил Куликов. — Через неделю, — она обвела всех взглядом. — Если вы, бездельники, перестанете есть и начнёте работать. — Мы работаем! — зашумели все. — Мы работаем! — Вижу, — она улыбнулась. — Ладно. Ещё полчаса. Потом — по местам. — Ирина Алексеевна, — Брагин поднял чашку. — За вас. И за то, что вы выбрали этого ревнивого идиота, а не меня. Хотя я, между прочим, лысый и весёлый. — Брагин, — Павлова подняла свою чашку. — Если бы я выбрала вас, мы бы передрались в первый же день. И вы бы остались без своей красивой лысины. — Вот поэтому я и рад, что вы выбрали его, — Брагин кивнул на Лазарева. — Пусть он мучается. — Я не мучаюсь, — Лазарев поцеловал Иру в щёку. — Я счастлив. — Идиот, — сказала она. — Знаю, — ответил он. Обед продолжился. Брагин рассказывал анекдоты, Куликов спорил с Хромовым о футболе, Фаина Игоревна ругала медсестёр за то, что они неправильно сложили бинты. А Павлова сидела, чувствуя, как Костя держит её за руку под столом, и думала о том, что, наверное, впервые в жизни у неё есть семья. Не только он. Все они. Эти сумасшедшие, шумные, невыносимые люди, которые стали её домом. *** Через неделю, когда последняя коробка была разобрана, а операционные блестели стерильной чистотой, Павлова стояла в своём новом кабинете и чувствовала, что может выдохнуть. Впервые за месяц. — Нравится? — Лазарев вошёл без стука (конечно, без стука) и встал рядом. — Нравится, — она провела рукой по новой столешнице. — Хороший кабинет. — Звукоизоляция хорошая? — он подошёл сзади, обнял. — Что? — она не поняла. — Звукоизоляция, — он поцеловал её в шею. — Я переживаю. Стены тут тонкие. — Лазарев, — она попыталась отстраниться, но он держал крепко. — Мы на работе. — Мы в твоём кабинете, — он развернул её к себе. — И я хочу проверить, насколько хорошо слышно, что происходит внутри. — Ты с ума сошёл? — она подняла бровь, но в глазах уже загорался знакомый огонёк. — Я просто хочу провести тест, — он прижал её к стене. — Для науки. — Для науки? — она усмехнулась. — И что ты будешь делать? — Я буду… исследовать, — он наклонился, целуя её. — А ты будешь говорить, слышно или нет. — Лазарев, — она попыталась сохранить серьёзное лицо, но когда его руки скользнули под блузку, не смогла. — Ты… ты идиот. — Знаю, — он расстегнул пуговицу. — Ты мне уже говорила. — Нас могут услышать, — прошептала она, но не остановила его. — А мы проверим, — он стянул с неё блузку. — Если услышат — скажем, что проверяли вентиляцию. — Какую вентиляцию? — она засмеялась, и он засмеялся тоже. — Вентиляцию страсти, — он поцеловал её, и она перестала смеяться. Он был нежен, но настойчив. Она отвечала, забывая, что они в кабинете, что за дверью коридор, что в любую минуту кто-то может войти. Всё это только добавляло остроты. — Костя, — прошептала она, когда он приподнял её, усаживая на край стола. — Если кто-то войдёт… — Не войдёт, — он целовал её шею, грудь. — Я запер дверь. — Когда? — она удивилась. — Когда заходил, — он поднял голову, и в его глазах было столько желания, что у неё перехватило дыхание. — Я же не дурак. — Ты дурак, — она потянула его к себе. — Но я люблю тебя. Он улыбнулся, и она потянулась к ремню его брюк. Он перехватил её руки, поцеловал пальцы. — Я сам, — прошептал он. — Сегодня я хочу сделать всё сам. Она откинулась на стол, смотря на него. Он медленно расстегнул пуговицы, стянул с неё юбку, оставляя в одном белье. Его взгляд скользил по её телу, и она чувствовала себя желанной. Желанной, красивой, нужной. — Костя, — прошептала она, когда он наклонился к ней. — Осторожно. Стол… — Стол выдержит, — он поцеловал её в губы. — Он новый. Она засмеялась, и он засмеялся тоже. А потом смех перешёл в стон, когда он вошёл в неё. Медленно, глубоко, не торопясь. — Тихо, — прошептал он. — А то услышат. — Ты начал, — она вцепилась в его плечи. — Теперь не жалуйся. Он двигался медленно, ритмично, и она чувствовала, как нарастает напряжение, как внутри закручивается тугой узел. Она кусала губы, чтобы не закричать, и он видел это, улыбался. — Громче, — прошептал он. — Пусть слышат. — Костя! — она не сдержалась, и он прижал её к себе, заглушая поцелуем. Они замерли, прислушиваясь. В коридоре было тихо. — Никого, — выдохнул он. — Пока, — она посмотрела на него. — Продолжай. Он усмехнулся, и они продолжили. А когда всё закончилось, она лежала на его груди, на столе, среди разбросанных бумаг, и чувствовала, как бьётся его сердце. — Костя, — сказала она. — М? — Кажется, звукоизоляция хорошая. — Отличная, — он поцеловал её в макушку. — Теперь можно не волноваться. — Ты специально это затеял? — Конечно, — он улыбнулся. — Я же твой заместитель. Я должен проверять всё, что касается твоей безопасности. — Идиот, — она стукнула его кулаком в грудь. — Твой идиот, — он поцеловал её. Они лежали, переплетённые, и где-то в коридоре раздавались шаги. Павлова замерла. — Кто там? — прошептала она. — Не знаю, — Лазарев прислушался. — Кажется, Брагин. — Чёрт, — она начала поспешно натягивать одежду. — Если он узнает… — Он всё узнает, — Лазарев тоже одевался. — Он же Брагин. — Идиот, — она поправила волосы. — Я убью тебя. — Только после того, как выйдешь за меня, — он поцеловал её в щёку. — Я же твой жених. — Лазарев! — голос Брагина раздался из-за двери. — Ты там? Ирина Алексеевна? Я к вам! — Сейчас! — крикнула Павлова, поправляя блузку. — Секунду! — Мы проверяли вентиляцию! — добавил Лазарев. — Какую вентиляцию? — Брагин за дверью засмеялся. — Там, что, дует? — Очень сильно, — Павлова открыла дверь, стараясь выглядеть невозмутимой. — Что случилось, Олег Михайлович? Брагин вошёл, оглядел их обоих, заметил разбросанные бумаги на столе, сбившееся дыхание, кольцо на её пальце, которое она крутила нервным жестом. Его карие глаза смеялись, лысая голова блестела под лампами. — Ничего, — он улыбнулся. — Просто хотел сказать, что операционные готовы. И вентиляцию проверили. Всё работает. Очень мощная вентиляция, я слышал. — Отлично, — Павлова кивнула. — Мы… мы тоже проверили. — Я вижу, — Брагин посмотрел на Лазарева, который застёгивал манжеты рубашки. — У вас, Константин Германович, рубашка мятая. Вы бы погладили. А то Ирина Алексеевна замуж за вас собирается, а вы как оборванец. — Спасибо, Олег Михайлович, — Лазарев усмехнулся. — Я учту. А вы бы свою лысину полирнули — вон как блестит. — Это от счастья, — Брагин потёр голову. — За вас радуюсь. — Ну, я пойду, — Брагин направился к двери, но на пороге обернулся. — Ирина Алексеевна, кольцо у вас красивое. Кстати, я слышал, что в этом здании отличная звукоизоляция. Если что — можете не волноваться. И вентиляция, говорят, прекрасная. Свежий воздух поступает без проблем. — Олег Михайлович, — Павлова посмотрела на него с ледяным спокойствием. — Если вы не закроете дверь с той стороны, я лично прослежу, чтобы ваша следующая дежурная смена длилась до следующего года. — Ухожу, ухожу, — Брагин выскользнул за дверь, но его смех был слышен ещё долго. Он вышел, оставив дверь открытой. Павлова и Лазарев переглянулись. — Он знает, — сказала она. — Он всегда знает, — Лазарев вздохнул. — Он же Брагин. — Я убью тебя, — она бросила в него папку. — Только после свадьбы, — он поймал папку. — Обещаю. *** «Привет, дневник. Сегодня был хороший день. Очень хороший. Мы закончили переезд, операционные готовы, оборудование работает. Через неделю начнём принимать пациентов. Я чувствую себя… спокойно. Впервые за долгое время. А ещё сегодня Костя сделал мне предложение. При всех. Я думала, что умру от стыда. Но вместо этого… вместо этого я сказала «да». И я рада. Я правда рада. Потом мы опробовали мой новый кабинет. На предмет звукоизоляции. Я, конечно, делала вид, что это его идея, но на самом деле… на самом деле я хотела этого не меньше. Может, даже больше. Он был нежным, осторожным, но в то же время… таким, каким я его люблю. Наглым, уверенным, моим. Брагин, конечно, всё понял. Но Брагин — это Брагин. Он стебёт всех, даже меня. Я, честно говоря, даже рада. Потому что если он шутит — значит, всё хорошо. Значит, мы живы. Значит, мы справились. А его лысина и карие глаза — это наша местная достопримечательность. Завтра первый рабочий день. Принимаем пациентов. Я волнуюсь, но Костя сказал, что всё будет хорошо. Я ему верю. Он никогда не ошибается. Ну, почти никогда. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Ты спишь рядом. И это — самое лучшая, что у меня есть. Павлова». *** Она закрыла дневник, положила на тумбочку. Рядом, на подушке, спал Костя — растрёпанный, красивый, с лёгкой улыбкой на губах. Она смотрела на него и думала о том, что, наверное, никогда не была так счастлива. Завтра они начнут принимать пациентов. Завтра Склиф оживёт. Завтра начнётся новая глава. Она потянулась выключить свет, и в этот момент её телефон на тумбочке засветился. Сообщение. Она взяла телефон, чтобы поставить на беззвучный, и увидела имя отправителя. Кривицкий Геннадий Ильич: «Ира, я знаю, что вы переехали. Я знаю, что ты теперь живёшь с ним. Я знаю всё. Скоро увидимся. Надеюсь, ты готова к разговору. На этот раз я не отступлю». Она замерла. Пальцы похолодели, дыхание перехватило. Кривицкий. Он следил за ней. Он знал, где она живёт. Он знал, с кем она. — Костя, — прошептала она, трогая его за плечо. — Костя, проснись. Он открыл глаза, сонный, но мгновенно напрягся, увидев её лицо. — Что случилось? — Он написал, — она протянула телефон. — Он знает, где мы. Он следит. Лазарев сел, прочитал сообщение. Лицо его стало жёстким, глаза потемнели. — Не бойся, — он обнял её. — Я разберусь. — Костя, — она прижалась к нему. — Что, если он… — Ничего, — он поцеловал её в висок. — Я не дам ему тебя тронуть. Слышишь? Никогда. Она кивнула, чувствуя, как страх медленно отпускает. Но в груди остался холодок. Кривицкий не отступит. Он никогда не отступал. И теперь, когда у неё появилось то, что она боялась потерять больше всего, он вернулся. Лазарев взял её телефон, набрал номер отца. — Папа, — сказал он, и голос его был ледяным. — Кривицкий перешёл черту. Нужно действовать. Сейчас. Он вышел на кухню, закрыв за собой дверь. А она осталась сидеть на кровати, сжимая в руках кольцо, и думала о том, что покой — это всего лишь затишье перед бурей. И что завтра начнётся не только новая глава в жизни Склифа, но и, возможно, самая страшная битва в её жизни. Телефон снова завибрировал. Новое сообщение: «Ты моя, Ира. Всегда была. И всегда будешь. Я не отдам тебя этому мальчишке». Она смотрела на экран, и в голове стучала одна мысль: «Что же ты наделала, Павлова? Что же ты наделала?»