Дневник Павловой

«Привет, дневник. Я в больнице. В той самой, куда меня привезли после лавины. Нога болит, но это не важно. Всё не важно. Кости нет. Его не нашли. Военные сказали, что он упал в расщелину, что снег, что лавина, что искать бесполезно. Они произносят эти слова, а я смотрю на них и не слышу. Потому что если я их услышу — я умру. Я не сплю. Не потому, что не могу. Я боюсь. Когда я закрываю глаза, я вижу его. Он стоит на скале, смотрит на меня, улыбается. Протягивает руку. Я тянусь к нему, и он исчезает. И я падаю. В пустоту. В темноту. В никуда. Меня колют успокоительным. Медсестры приходят три раза в день, вкалывают что-то в вену, и мир становится ватным, нестрашным. Но он всё равно снится. Каждую ночь. И я просыпаюсь с криком, вся в поту, с сердцем, которое колотится где-то в горле. Брагин приходит каждый день. Сидит рядом, молчит, держит за руку. Он не говорит, что всё будет хорошо. Не говорит, что Костя жив. Просто сидит. И это единственное, что меня держит. Куликов приходит реже. Он смотрит на меня, и в его глазах — вина. Я знаю, что он что-то знает. Я чувствую. Но он молчит. Боится. Или не верит, что ему поверят. Гена приходит каждый день. Приносит цветы, конфеты, книги. Говорит, что любит, что будет рядом, что я должна жить дальше. Я не смотрю на него. Не говорю с ним. Потому что если я на него посмотрю — я убью его. Своими руками. Как тогда, с Алейниковым. И не пожалею. Дневник, я слышу его. Костю. Каждую ночь, когда колют успокоительное, когда я проваливаюсь в этот ватный, нестрашный сон — я слышу его голос. Он зовёт меня. Говорит: «Ира, я здесь. Я жив. Жди». И я жду. Потому что если перестану ждать — меня не станет. Спокойной ночи, дневник. Спокойной ночи, Костя. Я знаю, ты там. Я чувствую. И я буду ждать. Сколько нужно. Всегда. Павлова». *** Он не знал, сколько времени прошло. Дни и ночи слились в одну бесконечную, пульсирующую боль. Каждое дыхание отдавалось в груди, каждое движение — в сломанных рёбрах, в вывернутом плече, в ногах, которые не слушались. Костя лежал на жёсткой деревянной лежанке, укрытый овечьими шкурами, и смотрел в потолок. Потолок был тёмным, с балками, с трещинами, в которые пробивался дневной свет. Или ночной. Он не различал. — Ира, — прошептал он, и губы его были сухими, потрескавшимися, язык не ворочался. — Ира… Ответа не было. Только треск дров в печи, только завывание ветра за стенами, только шорох сухих трав, которые развешивала по углам старуха. Она приходила к нему несколько раз в день. Морщинистая, согбенная, с глазами чёрными, как угли, и руками, покрытыми старческими пятнами. Она говорила мало, на непонятном языке, но её прикосновения были нежными, а травы, которыми она поила его, приносили облегчение. — Где я? — спросил он однажды, когда смог разлепить губы. — Дома, — ответила она на чистом русском, и он удивился. — Ты в моём доме. В горах. — Как долго? — Семь дней, — она поднесла к его губам чашку с отваром, горьким, пахнущим сосной и снегом. — Пей. Это вернёт тебе силы. Он пил, давясь, кашляя, чувствуя, как рёбра отзываются болью. Она держала его голову, гладила по волосам, что-то шептала, и боль отступала. — Меня ищут? — спросил он, когда смог дышать. — Искали, — она покачала головой. — Два дня. Потом ушли. Сказали, что ты погиб. — А я? — А ты жив, — она улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то древнее, мудрое. — Потому что я не дала тебе умереть. Он хотел спросить, как она его нашла, как вытащила из снега, как смогла одна, в этих горах, в метель, но сил не было. Он закрыл глаза и провалился в темноту. Ему снилась Ира. Она стояла на скале, там, где он оставил её в последний раз. В синем шарфе, с распущенными светлыми волосами, которые ветер трепал, как знамя. Она смотрела на него, и в её глазах были слёзы. — Костя, — говорила она. — Ты обещал вернуться. — Я вернусь, — он тянулся к ней, но не мог дотянуться. — Я обещаю. — Я жду, — она улыбалась, и слёзы текли по её щекам. — Я всегда буду ждать. Он хотел крикнуть, что любит её, что она — его жизнь, его свет, его всё, но не смог. Скала под ногами дрогнула, и он полетел вниз. В темноту. В пустоту. В никуда. Он проснулся с криком, весь в поту, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Старуха сидела рядом, держала его за руку, и её глаза были спокойными. — Она ждёт, — сказала старуха. — Твоя женщина. Она ждёт. Но ты должен набраться сил. Дорога домой будет долгой. — Сколько? — прошептал он. — Сколько времени мне нужно? — Много, — она встала, подошла к печи, помешала угли. — Твои кости сломаны, твоя голова помутилась, твоя душа на волоске. Я лечу тебя, как умею. Но горы не отпускают тех, кто не готов. — Я готов, — он попытался сесть, и боль взорвалась в груди, в плече, в ногах. Он упал обратно, застонав сквозь зубы. — Нет, — старуха покачала головой. — Не готов. Лежи. Пей. Жди. Всему своё время. Она подошла, поднесла к его губам новую чашку. Отвар был горьким, пах мятой и ещё чем-то неуловимым, древним. — Что ты мне даёшь? — спросил он, когда смог дышать. — Жизнь, — она улыбнулась. — Я даю тебе жизнь. Он закрыл глаза и провалился в темноту, в которой не было снов. Только покой. И тишина. И сладкое, тягучее забытьё. *** Павлова лежала на больничной койке, смотрела в потолок и считала трещины. Их было семнадцать. Она знала каждую. Изучила за те дни, что провела здесь. Нога болела — глухая, пульсирующая боль, которая утихала после уколов, но не проходила полностью. Врачи говорили, что она будет ходить, что операция прошла успешно, что нужно время. Время. Смешное слово. Времени у неё было много. Слишком много. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в день, каждый день — в вечность. В палату вошла медсестра — молодая, пухлая, с добрым лицом. Она улыбнулась, поставила на тумбочку поднос с ужином. — Ирина Алексеевна, вам нужно поесть. — Не хочу. — Вам нужно, — медсестра не отступала. — Вы почти ничего не едите. Раны плохо заживают. — Я сказала — не хочу, — голос Павловой был ровным, безжизненным. Медсестра вздохнула, поставила укол, сделала привычное: «потерпите, сейчас легче станет». Иголка вошла в вену, и мир поплыл. Комната стала ватной, звуки приглушились, трещины на потолке начали танцевать. — Спите, — сказала медсестра, укрывая её одеялом. — Отдыхайте. Павлова закрыла глаза и провалилась в сон. Ей снился Костя. Он стоял в коридоре Склифа, в белом халате, с улыбкой на губах. Протягивал ей чашку кофе, такой, как любила — крепкий, без сахара. — Ира, — говорил он. — Ты чего такая хмурая? Выпей кофе, и всё пройдёт. — Ты жив, — она тянулась к нему, но не могла дотянуться. — Костя, ты жив. — Жив, — он улыбался, и его голубые глаза светились. — Я же обещал. Я всегда возвращаюсь. — Где ты? — она плакала, слёзы текли по щекам, но она не чувствовала их. — Где ты, Костя? — Здесь, — он протягивал руку, и она видела, как тает его лицо, как исчезает улыбка, как он становится прозрачным, невесомым. — Я здесь. Жди. Я вернусь. — Костя! — она рванулась к нему, и сон разбился. Она сидела на койке, тяжело дыша, с сердцем, которое колотилось где-то в горле. Комната была тёмной, только луна светила в окно, отбрасывая серебряные блики на пол. И в этой тишине она услышала. — Ира… Голос был тихим, далёким, но она слышала его отчётливо. Он шёл из окна. Снаружи. Из темноты. — Ира… иди ко мне… Она встала. Нога болела, но она не чувствовала. Сделала шаг, второй, третий. Подошла к окну. Луна светила ярко, и в её свете горы казались призрачными, нереальными. — Ира… я здесь… иди… Она протянула руку к защёлке. Пальцы дрожали, но она не могла остановиться. Голос звал, манил, обещал покой, свободу, встречу. — Ира… я жду… Она нажала на защёлку. Окно открылось, и холодный ночной воздух ворвался в палату, обжёг лицо. Она шагнула на подоконник, и внизу, далеко, мелькнула земля, асфальт, фонари. Шестой этаж. Высоко. — Ирина Алексеевна! — голос Брагина прорвался сквозь вату. — Стойте! Она не обернулась. Смотрела вниз, туда, где, казалось, стоял Костя, протягивал руки, улыбался. — Ира, я здесь… — Я иду, — прошептала она и шагнула. Сильные руки схватили её за талию, дёрнули назад. Она упала на пол, ударилась больной ногой, но боли не почувствовала. Только злость. Бешеную, животную злость. — Пусти! — она рванулась, царапая пол. — Пусти меня! Он там! Он зовёт! — Ирина Алексеевна! — Брагин держал её, не давая встать. — Никого там нет! Выслушайте меня! — Он зовёт! — она кричала, билась, вырывалась. — Он там! Костя там! Брагин не выдержал. Он развернул её к себе, схватил за плечи и влепил пощёчину. Сильную, звонкую. — Очнитесь! — закричал он, и в его голосе была такая боль, что она замерла. — Его там нет! Вы слышите? Нет! Он погиб! Военные сказали! Поиски прекращены! Его нет! Она смотрела на него, и слёзы текли по щекам, заливая лицо, застилая глаза. — Я слышу его, — прошептала она. — Каждую ночь. Он зовёт меня. Он говорит, что жив. — Это не он, — Брагин сжал её плечи. — Это горе. Это ваша боль. Это… это вы сами себя губите. Но он не вернётся. Понимаете? Не вернётся. — Вы не знаете, — она покачала головой. — Вы не знаете. — Знаю, — он отпустил её, сел рядом, устало, тяжело. — Я потерял жену. Пять лет назад. Рак. Я тоже слышал её голос. Тоже хотел пойти за ней. Но я остался. Потому что она не хотела, чтобы я умирал. И Костя не хотел бы. Она молчала. Сидела на холодном полу, сжимаясь в комок, и плакала. Впервые за эти дни — не тихо, не по-истеричному, а по-настоящему, навзрыд, всем телом, всей душой. — Что мне делать? — прошептала она, когда слёзы кончились. — Жить, — он обнял её, как ребёнка, и она не сопротивлялась. — Жить. Ради него. Ради того, что он хотел. Ради того, что у вас было. — Я не могу, — она покачала головой. — Я не могу без него. — Сможете, — он встал, помог подняться. — Мы вам поможем. Я, Куликов, Дубровская. Мы все. А сейчас — ложись. Я буду рядом. Всю ночь. Если что — разбудишь. Она легла, и он сел на стул у койки, взял её за руку. И она закрыла глаза, чувствуя, как его тёплая ладонь держит её, не даёт упасть. И в эту ночь ей не снились сны. Только тишина. И покой. И рука Брагина, сжимающая её пальцы. *** Через три дня Брагин пришёл с новостью. — Я договорился с полковником, — сказал он, садясь напротив. — Поиски Кости продолжатся. Не сейчас, когда погода наладится, но они будут. Я буду контролировать. А вы… вы поедете в Москву. — Нет, — она покачала головой. — Я не уеду, пока его не найдут. — Его не найдут, пока вы здесь, — он взял её за руку. — Вы — главный врач. Вас ждут в Склифе. Люди ждут. Больница ждёт. Костя хотел, чтобы вы работали. Хотел, чтобы вы жили. — Я не могу, — она отвернулась к окну. — Можете, — он сжал её пальцы. — Вы сильная. Вы всегда были сильной. А мы поможем. Она не ответила. Только смотрела в окно, на горы, которые темнели на горизонте. И думала о том, что, наверное, он прав. Что Костя не хотел бы, чтобы она умирала. Что она должна жить. Ради него. — Хорошо, — сказала она тихо. — Я поеду. Но вы обещайте: как только погода наладится — вылетите. Найдите его. — Обещаю, — он кивнул. — Я найду. *** В Москве её встретил серый, холодный ноябрь. Дождь, слякоть, серое небо. Она вышла из поезда, опираясь на трость, и увидела Куликова, который ждал на перроне. — Ирина Алексеевна, — он подошёл, взял сумку. — Я вас отвезу. — В больницу, — она села в машину. — Я должна работать. — Сегодня не надо, — он завёл двигатель. — Сегодня… сегодня комиссия. По Косте. Она замерла. Внутри всё оборвалось. — Какая комиссия? — Признание, — он не смотрел на неё. — Без тела. По заключению военных. Они считают, что он погиб. — А вы? — она повернулась к нему. — Вы считаете? Он молчал. Сжимал руль, смотрел на дорогу. И вдруг сказал, тихо, почти шёпотом: — Верёвка была перерезана. Я не видел, кто, но я знаю. Я чувствую. Это он. Кривицкий. Она не удивилась. Словно ждала этих слов, знала их, жила с ними всё это время. — Доказательства есть? — спросила она, и голос её был ровным, мёртвым. — Нет, — он покачал головой. — Ничего. Только мои слова. А ему верят. У него связи, деньги, Фаина Игоревна… — Я верю вам, — она перебила. — Я верю вам, Сергей. Он посмотрел на неё, и в его глазах были слёзы. — Я подвел его, — прошептал он. — Я должен был что-то сделать. Должен был… — Вы ничего не могли, — она положила руку на его плечо. — Никто не мог. Они приехали в больницу. Комиссия была короткой — военные зачитали заключение, врачи подтвердили, что выжить в таких условиях невозможно, юристы оформили документы. Павлова сидела, смотрела на них и не слышала. Только одно слово билось в голове: «погиб». Погиб. Погиб. Погиб. *** Похороны назначили на субботу. Погода стояла пасмурная, холодная, с мелким, противным дождём, который, казалось, плакал вместе с ними. Гроб был закрытым. Внутри — ничего. Только фотография Кости на крышке, молодой, улыбающийся, с голубыми глазами, которые смотрели на неё с любовью. Павлова стояла у гроба, опираясь на трость, и не могла оторвать взгляд. Ей казалось, что он сейчас откроет глаза, скажет: «Ира, я здесь. Я жив. Это ошибка». Но он молчал. Только улыбался с фотографии, чёрно-белой, чужой, неживой. Кладбище было старым, с высокими деревьями, с чёрными крестами. Могилу вырыли утром, и земля была влажной, тяжёлой. Павлова смотрела вниз, на эту яму, на доски гроба, которые уже начинали темнеть от воды, и чувствовала, как внутри нарастает что-то страшное, неумолимое. — Ирина Алексеевна, — Брагин стоял рядом, поддерживал её под руку. — Держитесь. Она не ответила. Смотрела, как гроб опускают, как верёвки скользят, как он медленно уходит в землю. — Костя, — прошептала она, и голос её сорвался. Она рванулась вперёд, к краю могилы. Трость упала, нога подломилась, но она не чувствовала боли. Она тянулась к нему, к этому деревянному ящику, в котором ничего не было, но который забирал его навсегда. — Нет! — закричала она. — Нет! Он не может! Он обещал! Брагин и Куликов схватили её, удержали, не дали упасть. Она билась в их руках, кричала, звала, пока голос не сорвался, пока не остался только хрип. — Пустите! — она рванулась. — Пустите меня к нему! — Нельзя, — Куликов держал крепко, и в его глазах были слёзы. — Ирина Алексеевна, нельзя. Она упала на колени, прямо в грязь, и плакала. Плакала, как никогда в жизни — навзрыд, всем телом, всей душой. Рядом с ней, в грязи, лежал синий шарф Фаины Игоревны, упавший, когда она рванулась. Она подняла его, прижала к лицу, и запах Кости — его одеколон, его кожа, его жизнь — ударил в нос, и она закричала. — Костя! Костя! Костя! Её подняли, увели от могилы, усадили на скамейку. Она сидела, сжимая шарф, и не видела никого. Только его лицо. Только его улыбку. Только его глаза, которые обещали: «Я вернусь». На поминках она сидела в углу, молчала, не ела, не пила. К ней подходили люди — Хромов, Фаина Игоревна, Дубровская — говорили слова, плакали, но она не слышала. Только сжимала шарф и смотрела в одну точку. Кривицкий подошёл, когда уже все разошлись. Сел рядом, положил руку на её плечо. — Ирочка, — сказал он тихо. — Я рядом. Я всегда буду рядом. Она повернулась к нему, и в её глазах было что-то, отчего он отдернул руку. — Не прикасайся ко мне, — сказала она, и голос её был ледяным. — Никогда. Слышишь? Никогда. — Ира, я понимаю, тебе больно, — он не отступал. — Но я здесь, я люблю тебя, я… — Ты убил его, — она перебила, и в её голосе была такая уверенность, что он побледнел. — Я знаю. Куликов мне всё рассказал. Верёвка была перерезана. И это ты. — Ира, это неправда, — он попытался взять её за руку, но она отшатнулась. — Куликов ошибается. Это был несчастный случай… — Уйди, — она встала, опираясь на трость. — Уйди, пока я не позвала людей. Или пока не убила тебя сама. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то — страх, злость, отчаяние. Но он встал и ушёл. А она осталась одна, сжимая шарф, и думала о том, что теперь знает. И что сделает всё, чтобы он ответил. За Костю. За всё. *** Ночью, когда город затих, Кривицкий сидел в своей квартире, окружённый свечами. Чёрные, толстые, они горели неровным пламенем, отбрасывая на стены тени, которые танцевали, извивались, как змеи. В центре круга лежал камень. Тот самый, чёрный, блестящий, который он нашёл в горах. Кривицкий смотрел на него, и в его глазах горел огонь — безумный, древний, страшный. — Она будет моей, — шептал он, проводя пальцем по острым граням. — Она всегда была моей. А этот мальчишка… он встал на пути. Но теперь его нет. И она вернётся. Он поднял камень, прижал к губам, прошептал что-то на древнем языке, которого не слышали веками. Слова лились, как вода, как кровь, как время, и свечи дрогнули, и тени на стенах замерли. — Ира, — сказал он, глядя на пламя. — Ты моя. Ты будешь моей. Я призову тебя, и ты придёшь. Ты всегда приходила. Он провёл камнем по ладони, оставляя кровавый след, и капля упала в центр круга. Свечи вспыхнули ярче, и в тишине раздался голос — тихий, далёкий, похожий на стон. — Она моя, — прошептал Кривицкий, закрывая глаза. — Она будет моей. *** Костя открыл глаза. Комната была тёмной, только лампада мерцала в углу, отбрасывая на стены золотистые блики. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, что боль стала меньше. Не ушла, но притупилась, стала терпимой. — Ты проснулся, — старуха сидела рядом, держала его за руку. — Хорошо. — Сколько? — прошептал он. — Месяц, — она улыбнулась. — Ты спал месяц. — Месяц? — он попытался сесть, и боль в груди отозвалась, но он смог. — Ира… что с Ирой? — Она ждёт, — старуха подала ему чашку с отваром. — Она ждёт тебя. Но ты должен окрепнуть. Дорога домой будет долгой. — Я должен вернуться, — он пил, давясь, кашляя. — Я обещал. — Вернёшься, — она взяла его лицо в свои морщинистые ладони, заглянула в глаза. — Но не сейчас. Сейчас ты должен лечиться. Дышать. Жить. А когда придёт время — горы отпустят тебя. — А если не отпустят? — спросил он. — Отпустят, — она улыбнулась. — Ты сильный. Ты выжил. А они уважают сильных. Он закрыл глаза, и в темноте увидел её. Иру. Она стояла на краю обрыва, смотрела на него, и в её глазах были слёзы. — Я вернусь, — прошептал он. — Я обещаю. — Я жду, — ответила она. — Я всегда буду ждать. Он открыл глаза, и старуха улыбалась, и лампада горела, и в тишине раздавался шёпот гор, древний, мудрый, бесконечный. *** Ночью Павлова проснулась от того, что кто-то звал её. Она села на кровати, прислушалась. Тишина. Только дождь за окном, только ветер, только серый, московский ноябрь. Она встала, подошла к зеркалу. И замерла. В отражении стоял Костя. Живой, настоящий, в той самой куртке, в которой ушёл в горы. Он смотрел на неё, улыбался, протягивал руку. — Костя? — прошептала она, оборачиваясь. Никого. Только пустая комната, только тени, только её собственное отражение, в котором уже никого не было. — Ира, — голос раздался отовсюду и ниоткуда. — Я вернусь. Жди. Она опустила глаза и увидела. На столе лежал шарф. Синий, мягкий, тёплый. Тот самый, который она носила в горах. Который остался в госпитале. Который она видела в последний раз, когда её увозили. Она взяла его, поднесла к лицу. Пахло снегом, ветром и им. Костей. Его одеколоном, его кожей, его жизнью. В дверь позвонили. Она не пошевелилась. Стояла, прижимая шарф к лицу, и слышала, как кто-то говорит за дверью: — Ира, открой. Это я. Я знаю, что ты не спишь. Я принёс цветы. Поговори со мной. Кривицкий. Она не ответила. Только сжала шарф крепче, и слёзы текли по щекам, и где-то в груди, там, где была пустота, загорался маленький, слабый огонёк. Надежда. — Я жду, — прошептала она. — Я всегда буду ждать. За дверью стихли шаги. Кривицкий ушёл. А она стояла, прижимая к лицу шарф, и смотрела в окно, на серое, холодное небо, и знала — он вернётся. Он обещал. И он всегда возвращался.