Священная жертва

Первый год в Конье стал для десятилетних близнецов, Шахнизы и Камерхан Хафсы, временем удивительного открытия: оказалось, что мир за пределами высоких стен Топкапы пахнет не только благовониями и страхом, но и пылью дорог, сухой травой и свободой. Для девочек этот переезд не был «ссылкой» или «политическим маневром». В их глазах это было великое путешествие вслед за обожаемым старшим братом. Весь путь до Коньи сестры провели, прилипнув к окнам кареты. После душных коридоров гарема, где каждый их шаг контролировался евнухами, открытые пространства Анатолии казались им бесконечными. Камерхан считала аистов на крышах деревенских хижин и восторгалась тем, как простые крестьянки в цветных платках махали им вслед. «Смотри, Шахниза, у них нет стражи! Они просто стоят и смотрят на солнце!» Шахниза. Она больше следила за Махмудом. Брат ехал впереди на своем жеребце, и его расшитый кафтан сиял на солнце, как доспехи сказочного героя. Для неё он был центром этого каравана, его истинным предводителем.

***

Дворец санджака в Конье был меньше Топкапы, но для девочек он стал намного уютнее. Здесь не было ледяного взгляда Валиде Султан и вечного шепота за спинами. Им выделили общие покои с окнами на сад, где росли старые абрикосовые деревья. Вместо золоченой клетки Топкапы они получили дом, где можно было бегать по коридорам, не боясь наткнуться на суровую калфу или разгневанную наложницу отца. Девочки замечали, что в Конье мама, Фюлане Султан, стала другой. Она всё так же опиралась на свою трость, и её лицо часто искажалось от боли, когда она пыталась сесть, но в её глазах исчез тот «холодный блеск», который пугал их в Стамбуле. Здесь она больше времени проводила с ними, слушая их рассказы о найденных в саду ящерицах или о том, как Эсма учила их вышивать узоры, подсмотренные у степных кочевников. Для Шахнизы и Камерхан их брат стал воплощением справедливости. Они с замиранием сердца наблюдали из-за решеток балкона, как он принимает просителей. — Видела? Брат подарил коня тому старику, у которого волки задрали кобылу, — шептала Камерхан сестре вечером. Для них Махмуд был добрым великаном, который оберегал их покой. Иногда по вечерам Махмуд заходил в их покои. Он снимал тяжелый тюрбан, садился на ковер рядом с ними, и они вместе ели сушеные абрикосы и орехи. В эти моменты они были просто семьей, а не наследниками империи. В их дневниках, которые Фюлане поощряла вести, давая им листы чистой бумаги не было политики. «Сегодня в Конье выпал первый снег. Он не такой серый, как в Стамбуле. Мама сидела у камина и долго смотрела на огонь, а Эсма расчесывала ей волосы. Мама улыбнулась нам — по-настоящему, не только губами, но и глазами. Она сказала, что здесь мы дома. Камерхан спросила, вернемся ли мы к отцу, и мама замолчала, а потом ответила: «Ваш отец — это солнце. А солнце иногда светит слишком ярко, чтобы под ним долго находиться. Здесь, в тени гор, нам спокойнее».

Для девочек первый год в Конье стал годом тишины. Они еще не знали, что эта тишина — лишь затишье перед бурями, которые готовит история. Они просто радовались, что Махмуд рядом, что Эсма всегда начеку, а мама больше не плачет по ночам так громко, как в Топкапы.

***

Навруз 1528 года в Конье не был похож на чопорные празднества Стамбула. Здесь, в сердце Анатолии, весна пахла не соленым морем, а влажной землей и цветущим миндалем. Для десятилетних Шахнизы и Камерхан Хафсы этот день стал первым настоящим праздником свободы, вдали от ледяных взглядов Валиде Султан. Солнце едва коснулось крыш Коньи, когда в покоях девочек началось движение. Эсма, чьи шаги всегда были тише шелеста шелка, вносила подносы с пророщенной пшеницей и сладостями. — Мама спит? — шепотом спросила Камерхан, натягивая сапожки из мягкой кожи. — Госпожа отдыхает. Сегодня ночью у неё сильно болела нога из-за весенних дождей, — Эсма внимательно посмотрела на девочек, поправляя их кафтаны. — Но Махмуд ждет вас на ипподроме. Помните, вы султанши, а не уличные мальчишки. Не вздумайте упасть. «Мы не упадем. — думала Шахниза, пряча под широким плащом мужские шаровары, которые они тайно выпросили у конюшего. — Мы дети Фюлане, а она научила нас стоять, даже когда земля уходит из-под ног». Ипподром Коньи бурлил. Махмуд, гордо восседая на своем жеребце, открыл праздник. Весь город пришел посмотреть на своего «маленького султана». Но главным сюрпризом стал забег молодых всадников, где среди сыновей местных беев затесались две невысокие фигуры в глубоких капюшонах. Ветер бил в лицо, выбивая из-под капюшона пряди темных волос. Камерхан видела только гриву своей лошади и спину Шахнизы впереди. Это было упоение — лететь быстрее ветра, не думая о правилах гарема и о том, что султаншам положено сидеть за решетками. Шахниза видела Махмуда, который стоял на возвышении. Когда она пролетала мимо него, он едва заметно кивнул и улыбнулся одними глазами. Он знал. Это был их общий секрет, их маленькое восстание против тяжести дворцовых стен.

***

Когда солнце село за горы, уставшие, пропахшие лошадиным потом и пылью девочки вернулись во дворец. Фюлане ждала их в малой гостиной. Она сидела, опираясь на свою верную трость, и по её лицу было видно, что она знает всё. — Идите сюда, мои наездницы. — голос Фюлане был мягким, лишенным той стальной интонации, с которой она говорила в Топкапы. Она притянула их к себе. Камерхан прижалась к её плечу, вдыхая запах лаванды и лекарственных трав, которыми Эсма растирала маме спину. — Мама, Махмуд сказал, что мы держались в седле лучше, чем сыновья судьи! — похвасталась Шахниза. «Пусть бегают, пока могут, — думала Фюлане, поглаживая их по волосам. — Пусть их детство пахнет весной и свободой Коньи. В Стамбуле им пришлось бы вдыхать только яд интриг. Здесь, в этом санджаке, я могу защитить их радость хотя бы на время». Позже, когда девочки уже засыпали в своих постелях, в комнату вошел Махмуд. Он не зажигал свечей, чтобы не будить их, но они почувствовали его присутствие. — Спите, сестренки. — прошептал он, поправляя одеяло Камерхан. — Пока я здесь, никто не заставит вас надеть паранджу раньше времени. Камерхан сквозь сон подумала, что в Конье звезды намного крупнее и ярче, чем над Босфором. Здесь не было страха, что завтра папа рассердится или Хюррем Султан придумает новую колкость. Здесь была только тишина гор, шепот Эсмы за дверью и уверенность в том, что брат — самый сильный человек в мире. Этот Навруз стал для них символом того, что жизнь может быть простой. Они были счастливы в своей маленькой «ссылке», не подозревая, что это был самый спокойный год в их жизни.

***

Лето 1528 года в Конье выдалось знойным. Воздух дрожал над выжженными солнцем холмами, и даже толстые стены дворца санджака не спасали от сухой жары. Десятилетние Шахниза и Камерхан Хафса проводили самые жаркие часы в «зеленом покое» — затененной беседке в глубине сада, где старый фонтан лениво ронял капли в мраморную чашу. Девочки сидели на ковре, перебирая корзину с незрелыми, еще кислыми абрикосами, когда услышали тяжелые шаги и приглушенные голоса. В Конье редко бывали гости, чье появление заставляло стражу вытягиваться в струну. — Спрячься! — шепнула Шахниза, дернув сестру за рукав. Они юркнули за густые заросли жасмина, прижавшись друг к другу. Через мгновение в беседку вошел Махмуд. Он выглядел непривычно серьезным. Следом за ним шел человек в простом дорожном плаще, запыленном и невзрачном, но его выправка выдавала в нем воина. Это был личный гонец Ибрагима-паши. Камерхан во все глаза смотрела на гостя. «У него перстень как у отца, — пронеслось в её голове. — Почему он прячет лицо? Разве друзья брата носят такие невзрачные одежды?» Старшая из сестер сидела тихо. Она слушала. В отличие от сестры, её больше интересовал тон брата. Махмуд говорил тихо, но в его голосе была та самая сталь, которую они слышали у матери. — Паша передает, что Повелитель часто вспоминает о вас в походах, Шехзаде, — голос гонца был низким. — Но в Топкапы стены стали слишком говорливыми. Хюррем Султан шлет письма из Эски-Сарая каждый день. Она просит прощения, и сердце Султана смягчается. Валиде Султан тоже не на вашей стороне. Она боится влияния вашей матери. Махмуд молчал долго, глядя на воду в фонтане. — Передай Ибрагиму-паше мою благодарность. Скажи, что Конья — спокойное место, но мои глаза видят далеко. Если Хюррем вернется, равновесие будет нарушено. Моя мать… она не переживет еще одного унижения. — Паша просит вас быть осторожным, — добавил гонец. — Ибрагим-паша — ваш союзник, пока его интересы совпадают с вашими. Но он напоминает: Султан Сулейман еще молод. Не затмевайте его солнце слишком рано. Когда мужчины ушли, девочки еще долго сидели в своем укрытии, боясь пошевелиться. Камерхан испугалась. Она не всё поняла из слов о «равновесии», но слово «Хюррем» ударило её, как холодная вода. Она помнила ту женщину в Топкапы — яркую, громкую и пугающую. «Если она вернется, мама снова будет плакать по ночам?» — подумала девочка, и ей стало невыносимо жалко матушку. Шахниза в свои десять лет она уже понимала больше. Она видела, как Махмуд сжимал кулаки. «Отец любит брата, — рассуждала она. — Но почему этот гость говорит, что брату нельзя «затмевать солнце»? Разве сын не должен радовать отца?» Они вышли из кустов притихшие. Абрикосы в корзине были забыты. Вечером, когда Эсма расчесывала сестрам волосы перед сном, Камерхан не выдержала: — Мама, а солнце может обидеться на луну, если она слишком ярко светит? Фюлане, сидевшая в кресле с книгой, медленно подняла голову. Её взгляд встретился с глазами Шахнизы, и она всё поняла. В этом доме было трудно что-то скрыть от Баш Кадын. — Солнце всегда сильнее, дочка, — тихо ответила Фюлане, опираясь на трость, чтобы подойти к ним. — Но луна живет в ночи, где у солнца нет власти. Мы в Конье — как луны. Мы светим тихо, чтобы не будить гнев великого светила. Фюлане прижала их к себе. Она чувствовала их детский страх. «Они уже начали слышать шепот империи, — с горечью подумала она. — Я хотела дать им лето без забот, но в наших венах течет кровь Османов, а она никогда не бывает спокойной». Шахниза в ту ночь долго не могла уснуть. Она смотрела на спящего брата через открытую дверь его покоев и дала себе слово: если «солнце» решит погасить их «луну», она станет щитом для своей матери и брата.