Боги похожие на монстров

Обучение у Лирель не было похоже ни на что, что знала Эллея. Не было свитков, гримуаров, боли от иглы. Была передача памяти, вплавленной в осколки. Каждый вращающийся вокруг старухи осколок содержал не отражение, а целый пласт знания. Лирель направляла их к Элее, и та, касаясь их ледяным каркасом, впитывала информацию прямо в свою сущность. Она узнала руны, которые ковен запретил, вычеркнул из своей истории. Руны не силы, а освобождения. Соулу-наоборот: не солнце-победа, а «закат души» — не разрушение, а мягкое размывание чужеродных связей. Манназ-перевернутый: не «я» в сообществе, а «я» в изоляции, укрепление собственных границ против внешнего воздействия. И самая сложная — пустая руна Вайр, которой нет в стандартном футарке. Знак «того, чего нет», иллюзии, разрыва между реальностью и отражением. — Их нельзя выжечь, — шептала Лирель своим беззвучным голосом-мыслью. — Их нужно вморозить. В энергетическое тело. В самую сердцевину твоей воли. Твоя магия льда — это не просто оружие. Это носитель. Холод сохраняет. Останавливает распад. Эти знаки, замороженные в тебе, будут защищать твой разум от ее голодной памяти. Она учила ее не просто бросаться льдом. Учить сочетать его с серпом — с тем самым воплощением фазы, которое ей вдалбливал Сливик. — Представь лезвие как проводник, — наставляла Лирель, и в осколке возникало видение: призрачный серп, по которому струился мерцающий иней. — Ты не режешь плоть. Ты проводишь по связи. Как хирург рассекает спайки. Твой холод должен идти ровно за лезвием, замораживая и разрывая энергетические нити, петли богини. Разрез — и мгновенное замораживание раны, чтобы она не смогла срастись вновь. Но самым страшным и болезненным уроком стало нанесение новых знаков. — Тело твое там, снаружи, под контролем двойника, — говорила Лирель. — Но твоя сущность здесь. И мы можем работать с ее отпечатком. Она не использовала иглу. Она использовала осколки своих зеркал. Но не как режущий инструмент, а как… матрицу. Она прижимала острый, холодный обломок к призрачной «коже» ледяного каркаса Эллеи. — Это будет больно иначе, — предупреждала она. — Это боль от внедрения истины в ложь. И это была правда. Когда осколок с вытравленным знаком «Соулу-наоборот» коснулся энергетического эквивалента ее предплечья, боль была не огненной и не ледяной. Она была пустой. Ощущением выворачивания, будто из нее вытягивали нечто глубоко внедренное, оставляя после себя холодную, звонкую пустоту. Эллея «кричала» без звука, ее ледяная форма трещала, но держалась. Знак вморозился. Он не светился. Он, наоборот, был темнее окружающего льда, будто поглощал свет. Вместо тепла от него шла легкая, успокаивающая прохлада — ощущение тишины после долгого шума. Так один за другим на ее призрачном теле появились запретные руны. Каждая была испытанием. Каждая делала ее чуть более непроницаемой для фонового гула забвения, что висел в Грани. И однажды, когда она медитировала, собирая холод для укрепления своего ядра, она услышала. Сначала это был далекий, едва уловимый шепот. Не в ушах — их не было. Шепот возникал прямо в ее сознании, как навязчивая мысль. Голос был знакомым. Детским. Майра. …старшая сестра… так страшно… они шепчут… Голос был полон ужаса, но и странного, зомбирующего покоя. За ним потянулся другой. Кай. …забываю… как зовут папу… помоги… А потом голоса слились в один леденящий душу хор, нашептывающий одно слово, одно имя, которое било прямо в ее ледяное ядро: …Эллея… Эллея… выйди к нам… мы в лесу… мы заблудились… Эллея… Это был не просто зов. Это была приманка. Но в ней была и правда. Сквозь отчаяние детей она чувствовала настоящую, острую как игла, опасность. Не от ковена. От чего-то другого. Что-то охотилось на них. И это что-то использовало их связь с ней, их доверие, чтобы выманить и ее. Она метнулась к Лирель. Старуха уже ждала ее, и ее лик был искажен тревогой. — Слышишь? Да. Что это? — Лесоеды Имен, — прошептала Лирель, и в ее голосе впервые зазвучал чистый, неприкрытый страх. — Древние твари. Старше ковена. Они живут в глухих чащобах, куда не доходит даже лунный свет богини. Они питаются не плотью, а личностью. Памятью. Именем. Они шепчут голосами твоих любимых, зовут тебя по имени. И с каждым твоим ответом, внутренним или вслух, ты отдаешь им кусочек себя. Забываешь что-то важное. Они выедают душу, оставляя пустую оболочку, которая вечно блуждает в лесу, шепча чужие имена… Они редко выходят так близко к человеческим селениям. Это не случайность. Ковен, — поняла Эллея. Они натравили их. Или отвели детей им прямо в пасть, чтобы избавиться от них и от меня одновременно. — Возможно, — кивнула Лирель. — Твой двойник ведет их на «особое испытание». На «поиск силы в дикой чаще». Идиоты! Они разбудили то, с чем даже богиня не хочет связываться. Дети обречены. И если ты откликнешься на зов, они выедят и тебя, даже отсюда. Ты же связана с ними. Я не могу их оставить. — У тебя нет выбора. Ты заточена. ЕСТЬ. — Мысль Эллеи прогремела, как ледяной гром. — Ты сказала, когда я стану сильнее ткани этого места… я смогу выйти. Я готова. Лирель посмотрела на нее. На ее ледяной каркас, испещренный темными, замороженными рунами. На ядро абсолютного холода в центре. Она увидела не отчаяние, а решимость. Ту самую, что когда-то погубила ее саму. — Да. Ты готова. Но выйти — это одно. Противостоять Лесоедам… у меня нет знаний, как их уничтожить. Их почти нельзя убить. Они — часть самого леса забвения. Мне не нужно их убивать, — ответила Эллея, и ее мысль была холодна и ясна. Мне нужно спасти детей. И для этого… мне нужно стать пустыннее их. Стать льдом, в котором не осталось ничего, что можно съесть. Она закрыла «глаза» своего сознания и обратилась внутрь. К своему ядру. К своим воспоминаниям. Она не стала их стирать. Она стала их… архивировать. Словно упаковывала драгоценные свитки в ледяные саркофаги. Каждую улыбку, каждое прикосновение, каждое слово — и запечатывала их слоем такого немыслимого холода, что даже мысль не могла бы проникнуть внутрь без ее воли. Она спрятала свое имя. Свою боль. Свою любовь. Все, что делало ее Элеей. На поверхности ее сознания осталась только одна вещь: воля. Чистая, незамутненная, целеустремленная воля спасти их. И руны. Замороженные знаки освобождения. — Делай это, — прошептала Лирель, и начала собирать все свои осколки в один плотный шар. — Я дам тебе точку выхода. Я направлю тебя не в случайное зеркало, а туда, откуда идет зов. В самое сердце их кошмара. Но помни: когда ты выйдешь, твое тело там, снаружи, может быть все еще под контролем двойника. Тебе придется бороться за него. И ты будешь одна. Я всегда была одна, — мысленно усмехнулась Эллея. Но теперь у меня есть я. Она сконцентрировала всю свою силу, весь накопленный холод, в одну точку. Ледяной каркас засверкал, затрещал, сжимаясь до невероятной плотности. Она стала не призраком, а криодартом — живым, мыслящим осколком вечной мерзлоты. Лирель выпустила шар из осколков. Он врезался в серую пустоту перед Элеей, и пространство затрещало, как тонкий лед. Появилась трещина. Не дыра, а именно трещина в самой реальности Грани. Сквозь нее доносился уже не шепот, а настоящий, пронзительный детский крик ужаса. И запах — влажной гнилой коры, сухожилий и старой, запекшейся тоски. — ИДИ! — мысленно крикнула Лирель. Эллея рванулась вперед. Не телом, а всей своей сжатой сущностью. Она пронзила трещину. Она материализовалась не в зеркале, а рядом с ним — в разбитом, заброшенном лесном часовенке. Осколки стекла валялись на полу, и в одном из них, как в последний миг, отражалось ее собственное, бледное, застывшее в ужасе лицо. Настоящее лицо ее тела. Двойник исчез в момент ее возвращения, оставив лишь ощущение скользкой, отступающей лжи. Ее физическое тело охватила судорога. Легкие, долго не дышавшие по-настоящему, захрипели, втягивая ледяной лесной воздух. Кожа пылала, потом резко покрылась мурашками. Руна «Иса» на ключице взорвалась знакомой, почти милой болью по сравнению с пустотой Грани. Но вместе с ней отозвались и новые знаки — темные, замороженные руны на предплечьях, на груди. Они не горели. Они звенели. Тихим, высоким звуком, похожим на звон ледяных сосулек. Она поднялась на ноги, пошатываясь. На ней была простая, темная одежда неофита, промокшая и порванная. Рядом, на полу, лежал ее серп. Она схватила его. Металл был ледяным на ощупь, но в ее руке он словно ожил, замерцал инеем. И тут снаружи, из глубины леса, донесся новый крик. На этот раз — полный не просто страха, а исчезновения. Крик, в котором терялось последнее воспоминание о самом себе. Эллея выбежала из часовенки. Лес был неправильным. Деревья стояли слишком близко, их стволы были покрыты не корой, а чем-то вроде высохшей, потрескавшейся кожи. Воздух висел неподвижный, густой, словно сироп. И повсюду, в чаще, между стволов, двигалось. Не животные. Фигуры. Высокие, до двух с половиной метров, тонкие как жерди. Их «тела» были сплетены из корней, ползучих растений и того, что очень похоже на высохшие сухожилия. У них не было лиц. Только гладкие, как полированное дерево, овалы на месте голов. Но они шептали. Десятки, сотни голосов, наложенных друг на друга. Голоса родителей, друзей, любимых. Они шептали имена. Она увидела их. Своих детей. Они стояли в небольшой поляне, спиной к спине, образуя дрожащий кружок. Майра, Кай, Алва, Торн, Финн. Их глаза были широко распахнуты, полные слез и нарастающей пустоты. Они что-то бормотали в ответ на шепот, пытаясь вспомнить свои собственные имена. А вокруг них, плавно раскачиваясь, приближались пять Лесоедов. Их «руки», длинные и гибкие, как лианы, тянулись к детям, не касаясь их, а будто проводя по воздуху вокруг их голов, вытягивая невидимые нити памяти. Один из Лесоедов, самый высокий, повернул свою безликую голову в сторону Эллеи. Из глубины его существа полился шепот. Это был голос Исалин. Точная копия. Нежная, полная любви и боли. Эллея… доченька… я здесь… подойди… помоги мне… Лед в груди Эллеи дрогнул. Спрятанное, замурованное воспоминание рванулось к поверхности. Она ощутила сладкий, смертельный позыв откликнуться. Обернуться. Убежать в этот призрак материнской любви. Она впилась ногтями в ладонь. Боль была реальной. Якорной. Она не откликнулась. Она выдохнула. И выдох этот был не воздухом. Это была волна тишины. Не звуковой, а ментальной. Холодный, безэховый фронт, исходящий от ее замороженных рун. Он прошел по поляне, и шепот Лесоедов на миг споткнулся, исказился, будто голос на разбитой пластинке. Безликая голова Лесоеда качнулась в недоумении. Эллея шагнула вперед. Ее шаги не издавали звука на влажной хвое. Глаза ее были не светло-голубыми, а стальными. В них не было ни страха, ни гнева, ни любви. Только фокусировка. — Не их, — сказала она, и ее голос прозвучал странно плоским, лишенным обертонов. — Ты хочешь имен? Бери мое. Она назвала свое имя. Не мысленно. Вслух. Четко и холодно. — Эллея. Это было как бросить кусок мяса в воду, кишащую пираньями. Все пять Лесоедов разом повернулись к ней. Шепот превратился в гул. Голоса всех, кого она когда-либо любила и теряла, слились в один ненасытный рев, направленный на нее. Они двинулись, оставив детей, их тонкие тела извиваясь, устремляясь к ней, к этому сочному, полному памяти и боли имени. Эллея стояла на месте. Она чувствовала, как что-то цепляется за края ее сознания, пытается размотать ледяные саркофаги с ее воспоминаний. Это было похоже на тысячи крошечных, холодных щупалец. Она улыбнулась. Беззубой, ледяной улыбкой. — Ошибка, — прошептала она. И выпустила холод. Не наружу. Внутрь. В те самые щупальца, что впивались в ее разум. Она позволила им войти глубже, а затем направила по ним волну абсолютного нуля из своего ядра. Лед, несущий с собой не забвение, а замороженную истину: знание о богине-паразите, о ковене-лжи, о себе как об оружии освобождения. Лесоеды, питавшиеся сентиментальной, сладкой памятью, получили удар ледяной, беспощадной правды. Их шепот превратился в визг. Древесные тела затрещали, покрываясь изнутри белым, ломким инеем. Они не умирали. Они… останавливались. Замерзали в неестественных позах, их безликие маски теперь отражали лишь бесконечную, пустую белизну. Один, самый упорный, сумел дотянуться до нее своей лианообразной «рукой». Он коснулся ее лба. В ее сознании грянул голос Лео. Эллея, я люблю тебя, не уходи… И в ответ, из самых глубин ее замороженного сердца, вырвалось не теплое воспоминание, а лишь ледяное эхо его слов, обрамленное руной «Вайр» — иллюзией того, чего больше нет. Лесоед отдернул конечность, будто обжегшись, и застыл, как и остальные, превратившись в жуткую ледяную статую. Тишина. Эллея опустила серп. Она повернулась к детям. Они смотрели на нее, все еще дрожа, но в их глазах уже не было нарастающей пустоты. Был шок. И узнавание. — С-старшая Сестра? — прошептала Майра, и в ее голосе была надежда. Эллея посмотрела на них. Ее лицо оставалось каменным. Ледяные саркофаги в ее душе не растаяли. Она спасла их от Лесоедов. Но теперь ей предстояла другая битва. Битва за свое тело, за свой город, за правду. И эти дети… они были ее единственным отрядом. — Да, — сказала она тем же плоским, холодным голосом. — Я вернулась. Идем. Нам нужно уходить из этого леса. И готовиться к войне.