Боги похожие на монстров

Его золотые глаза, горящие в темноте, неотрывно следили за ней, пока она смотрела на миску. Не на хлеб. На воду. Мутную, с радужной пленкой разложения на поверхности. Он сказал не словами, а самим своим присутствием, тяжелым и сладким, как угарный дым: Это не еда. Это насмешка. Ты сильнее этого. Ты должна есть, чтобы выжить. Но не это. — Ты думаешь, я не знаю, что они делают? — его голос был шепотом совратителя, проникающим прямо в кости. — Это испытание. Испытание на лояльность. Они морят тебя голодом, чтобы посмотреть, сломаешься ли ты. Станешь ли просить, унижаться, есть их гнилые подачки. А потом, когда ты будешь на грани, они выпустят тебя. Дадут шанс «искупить вину» службой. Станешь идеальной, послушной собакой, благодарной за кусок. Ты хочешь этого? Эллея молчала. Ее разум, затуманенный голодом и горем, с трудом удерживал мысль. Но она знала, что он прав. Тактика Виолы, всего ковена — сначала сломать, потом перестроить. — Есть другой путь, — он продолжал, медленно обходя ее, как хищник вокруг раненой добычи. — Ты можешь отказаться от их еды. Отказаться от их милости. Но чтобы выжить, нужна сила. Ее можно взять. Забрать. Здесь, в этом месте, полном старой боли и проклятий, жизнь… шевелится. Низшая, уродливая, но жизнь. Ее можно съесть. Он остановился перед ней. — Ты уже начала. Ты ешь свою собственную боль, свою ярость. Превращаешь ее в лед. Но этого мало. Это истощает тебя изнутри. Нужно… внешнее топливо. Он говорил о духах подвала. О тенях, что слетались на ее агонию. О паразитирующих сущностях, что плодились в сырости и отчаянии этого места. Эллея чувствовала их — холодные, липкие прикосновения на краю сознания, шепот, похожий на шуршание крыс за стеной. — Я… не знаю как, — прошептала она, и ее голос был хриплым от жажды и страха. — Я научу, — сказал он, и в его голосе прозвучала почти… нежность. Страшная, хищная нежность. — Это просто. Голод — твой проводник. Откройся ему. Не борись. Позволь ему почувствовать их. А потом… втяни. Как вдох. Но не воздух. Их суть. Он заставил ее медитировать. Не на пустоте или льде. На голоде. На том всепоглощающем, черном звере, что скребся в ее животе. Она сосредоточилась на этом ощущении, и под его гипнотическим руководством оно начало меняться. Из мучительного недостатка оно превратилось в… щупальце. В холодный, ненасытный орган восприятия. Она почувствовала им шевеление в углу подвала — сгусток страха и гнилостной радости, оставленный каким-то давним узником. Она почувствовала скользкую, безмысленную жадность плесени на камнях. — Вот, — прошептал он. — Теперь… вдохни. Она сопротивлялась. Инстинкт кричал, что это неправильно, что это осквернит ее. Но что было ей терять? Ее уже осквернили. Сожгли. Потеряла всех. Остался только этот голод и этот… учитель. Она втянула в себя. Не воздух. Намерение. Ничего не произошло. Лишь холодный комок тошноты подкатил к горлу. Она сглотнула, разочарованная и униженная. Он рассмеялся тихо. — Нет-нет, милая. Не намерение. Ты пытаешься съесть идею. Нужно взять саму жизнь. Энергию. Она грязная, но она есть. Смотри. И он… показал. Не словами. Он позволил ей на миг почувствовать его голод. Древний, вселенский, черная дыра в центре прекрасной формы. И как этот голод, без усилия, впитывает в себя рассеянную в подвале скверну, муть отчаяния, саму тьму. Как он перемалывает это в топливо для своего существования. Это было отвратительно. И невероятно просто. Она попробовала снова, подражая не действию, а состоянию. Она стала своей болью, своим голодом. И на этот раз, когда она «вдохнула», что-то сдвинулось. Слабый, холодный ручеек чужой, уродливой энергии просочился в нее. Не через рот. Через кожу, через руны, через самую душу. Ее вырвало. Желчью и чем-то черным, вязким. Она упала на колени, давясь и рыдая от отвращения к себе. Он стоял над ней, и в его глазах не было ни насмешки, ни жалости. Был интерес ученого. — Первый раз всегда так. Тело отторгает незнакомый яд. Но ты приняла кроху. Этого хватит, чтобы протянуть еще день. Запомни этот вкус. Это вкус свободы от их милостыни. Так прошло еще несколько дней. Она пыталась, ее рвало, она слабела. Но крошечные порции скверны давали ей какую-то жуткую, лихорадочную энергию. Голод не утихал, но менялся. Теперь это было не просто желание пищи, а жажда — жажда этой грязной, отравленной силы. И тогда пришла Виола. Дверь открылась без стука. Бабушка стояла на пороге, безупречная и холодная, как всегда. Ее нос слегка вздрогнул, уловив новый, гнилостный запах в подвале и запах рвоты. — Довольно, — сказала она без предисловий. — Ты доказала свою… стойкость. Или глупость. Ковен милостив. Тебе дается шанс искупить твой побег и твое пагубное влияние на младших. Встань. Ты выходишь. Эллея подняла голову. Глаза ее были запавшими, но в них не было покорности. Было ледяное, мертвое равнодушие. Она медленно встала, цепи загремели. Виола махнула рукой, и кандалы сами расстегнулись, упав на камень с глухим стуком. — Выйди, — приказала Виола. Эллея посмотрела на миску с гнилым хлебом. Потом на Виолу. Потом в темный угол, где обычно сидел он. Его там не было. Но его голос прозвучал прямо в ее голове, тихий и ясный: Выбор, дитя. Их подачка… или наша голодная свобода. Эллея выпрямилась. Сделала шаг. Мимо миски. Мимо Виолы. К двери. На лице Виолы мелькнуло удовлетворение. Она приняла это за слом, за готовность к послушанию. Но Эллея, выйдя в коридор, не чувствовала ни облегчения, ни страха. Она чувствовала только ледяную пустоту внутри и странное, щемящее желание — желание вернуться в тот вонючий подвал, где ее учили есть тьму. Ее вернули в ее старую комнату. Дали чистую одежду, простую еду — похлебку, хлеб, воду. Она не притронулась к ней. Она сидела на кровати, смотрела на еду и чувствовала, как ее новый, извращенный голод ворочается внутри, требуя другого. Ее собственная магия, сила льда, казалась теперь бледной, пресной. Чтобы поддерживать ее, чтобы не ослабнуть и не выдать себя, она начала… есть саму себя. Вытягивать энергию из своих же замороженных воспоминаний, из самой своей жизненной силы. Это было мучительно. Это оставляло после себя холодную, звонкую пустоту и странную слабость, будто она постепенно превращалась в хрустальную вазу — прекрасную, ледяную и невероятно хрупкую. Он нашел ее так — сидящей в темноте, дрожащей от внутреннего истощения, перед нетронутой тарелкой. — Глупая, — сказал он без эмоций, материализовавшись у окна. — Ты портишь инструмент. Твое тело, твой разум — наше оружие. Ты не можешь питаться собой. Это путь к тому, чтобы стать призраком, таким же, как те, кого ты пыталась съесть в подвале. — Я не хочу… есть их еду, — прошептала она, и в ее голосе была детская, отчаянная упертость. — И не надо. Но есть и другие источники. Вне стен. Безопаснее. Чище. Относительно. Он начал водить ее по городу по ночам. Не физически — ее тело оставалось в комнате под присмотром снов, которые он же и навевал на Виолу. Он водил ее духом, ее сознанием, привязанным к его воле. Они скользили по спящим улицам, и он указывал ей на «источники»: пьяницу, из которого сочилась горечь саморазрушения; ревнивца, в чьих мыслях клубился ядовитый пар; старика, тоскующего по умершей жене — его печаль была густой и сладкой, как патока. — Все это можно взять, не причиняя вреда, — шептал он. — Они все равно растрачивают это впустую. Ты просто… собираешь падаль чувств. Но Эллея не могла. От одной мысли прикоснуться к этим чистым, человеческим, пусть и темным, эмоциям, ее охватывало омерзение. Это было хуже, чем скверна подвала. Это было похоже на воровство. И тогда он потерял терпение. В одну из ночей он привел ее на окраину, к старой скотобойне. И там, в луже тусклого лунного света, они увидели его. Существо, сгорбленное над чем-то темным. Оно было облачено в лохмотья, но под ними угадывались нечеловеческие очертания. А вокруг, развешанные на кустах, как промокшее белье, болтались… шкуры. Человеческие. С волосами, с татуировками, с запекшейся кровью на изнаночной стороне. Шкурник. Эллея узнала его по рассказам. Шкурник обернулся. У него не было лица — только гладкая, бледная маска, но из-под лохмотьев послышался голос. Молодой, испуганный женский голос: Помогите… кто там? Это был голос его последней жертвы. — Вот, — холодно сказал ее учитель. — Чистая скверна. Не испорченная человеческой сложностью. Простой хищник. Пожиратель личин. Он сам — воплощение отнятой жизни. Его энергия… плотная. Сытная. — Нет, — просто сказала Эллея, отступая. — Я не буду. — Ты будешь, — его голос стал твердым, как сталь. — Или ты сломаешься здесь, и ковен сделает из тебя послушную куклу, которая будет кормить ту, кого мы ненавидим. Или ты станешь сильной. Выбирай. Шкурник, уловив их присутствие, издал клокочущий звук, смешав в нем несколько голосов сразу, и пополз к ним, его формы расплываясь в тени. Он, ее учитель, не двинулся с места. Он смотрел на нее. Ждал. Отчаяние, ярость и тот самый новый, грязный голод внутри нее взорвались. Она не хотела этого. Она ненавидела это. Но ненависть к ковену, к богине, ко всему миру, что отнял у нее все, была сильнее. Когда Шкурник был уже в двух шагах, его «руки»-псевдоподы тянулись к ней, она вскинула свою руку. Не для льда. Для того самого «вдоха». И на этот раз она не сдерживалась. Она не просто коснулась его энергии. Она впилась в нее. Ее голод, выдрессированный им, превратился в черную воронку. Она почувствовала, как нечто холодное, слизистое и невероятно горькое хлынуло в нее. Шкурник замер, его голоса слились в один визг ужаса и изумления. Он начал растворяться, не как существо, а как тень на солнце — его сущность, его накопленные «шкуры», все его украденные жизни втягивались в нее. Это длилось вечность и мгновение. Потом все стихло. На земле осталась лишь кучка мокрых, бесформенных тряпок. Эллея упала на колени. Ее рвало, но извергать было нечего. Внутри все горело. Не огнем, а чужой жизнью. Она чувствовала вспышки чужих страхов, обрывки последних мыслей его жертв, животную, простую радость хищника от удачной охоты. Это было ужасно. Это было… сытно. Ужасающе сытно. Голод отступил, оставив после себя тяжелую, токсичную сытость и волну отвращения, настолько сильную, что она хотела содрать с себя кожу. Он подошел к ней, опустился на корточки. В его золотых глазах не было торжества. Была… забота. Странная, извращенная забота садовника, видящего, что его ядовитое растение наконец приняло удобрение. — Первый раз — самый трудный, — сказал он, и его голос снова стал медовым, успокаивающим. — Тело бунтует. Душа кричит. Это нормально. Дыши. Не пытайся вытолкнуть это. Прими. Это теперь часть тебя. Просто… часть. Не ты. Он положил свою руку — теплую, почти человечески теплую — ей на затылок. И через это прикосновение он провел по ее внутреннему хаосу, как проводят смычком по струнам. Он не убрал чужеродные эмоции. Он упорядочил их. Отделил их от ее собственного «я», упаковал в некий темный, инертный кокон в углу ее сознания, куда она могла при необходимости заглядывать, но что не смешивалось с ней. — Вот так. Теперь это просто топливо. Не более того. Ты не становишься им. Ты используешь его. Ее дрожь постепенно утихла. Отвращение осталось, но стало глухим, фоновым. А еще осталось… облегчение. Ужасное, грязное облегчение от того, что голод утих. Что у нее есть силы. Что она может продолжать. — Хорошая девочка, — прошептал он, и его пальцы мягко провели по ее щеке, смахивая следы рвоты. — Ты сделала это. Ты переступила. Теперь ты понимаешь. Сила не дается. Она берется. Всегда. Разница лишь в том, у кого и как. Он помог ей подняться. Ее ноги дрожали, но держали. — Скоро рассвет. Тебе нужно вернуться. И съесть ту похлебку. Обычную еду. Чтобы тело не заподозрило. Наш маленький секрет. Она кивнула, не в силах говорить. Она смотрела на него, на этого прекрасного, древнего монстра, который только что почти насильно скормил ей душу другого монстра, а теперь успокаивал, как ребенка после кошмара. И она понимала, что он прав. Это был единственный путь. Грязный, отвратительный, но путь. И он был ее проводником. Ее единственным союзником в этом аду. Они вернулись. Она съела похлебку, и еда показалась ей безвкусной, картонной. Ее настоящая трапеза была там, на окраине, и она оставила во рту привкус меди, страха и странной, запретной силы. Лежа в постели, чувствуя, как чужеродная энергия медленно переваривается в темном коконе ее души, она осознала: точка невозврата пройдена. Она больше не была Элеей, которая пыталась спасти. Она была… кем-то другим. Кем-то, кого он создавал. И в глубине души, под слоями ужаса и отвращения, таился крошечный, ледяной уголек благодарности к нему. За то, что не дал сломаться. За то, что дал силу, пусть и такую грязную. За то, что был рядом, когда весь мир либо хотел ее сжечь, либо забыть. Это было самое страшное осознание за всю ее жизнь.