Боги похожие на монстров

Сумасшествие Илмы повисло над ковеном тяжёлым, ядовитым туманом. Имя, сорвавшееся с её губ — «Антарес» — стало запретным словом, шепотом, который передавали из уст в уста с оглядкой на тени. Верховные Архонтессы удалились в свои покои для срочного совета. Остальным было приказано усилить защитные ритуалы и ни в коем случае не пытаться самостоятельно выходить на контакт с «иным источником». Виолу вызвали на следующий день. Эллея, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, услышала обрывки разговора. Голос Луноморок звучал холодно и устало: — …твоя «внучка» имела контакт с Лесоедами и выжила. Она же выжила в подвале, когда другие сломались бы. В её ауре есть… сопротивление. Или притяжение. Используй это. Узнай всё, что можно, об этом имени. Из любых источников. Даже из тех, к которым мы обычно не прикасаемся. Когда Виола вышла, её лицо было высечено из льда. Она прошла мимо Эллеи, не глядя, но её пальцы судорожно сжали складки платья. Эллея поняла: задание получила она. И оно было смертельно опасным. Войдя вечером в библиотеку-архив ковена — тёмную комнату с зарешеченными окнами, где хранились не гримуары, а свитки пергамента, глиняные таблички и даже несколько костей с выцарапанными письменами — Эллея застала Виолу за одним из самых древних, покрытых пылью и паутиной стеллажей. Бабушка рылась в свитках, её движения были резкими, почти яростными. — Подойди, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты будешь мне помогать. Искать упоминания. Любые. Антарес, Антарес… Ищи созвучные символы, имена, эпитеты. «Противник Солнца», «Рождённый от Греха», «Звезда в Пасти». Они работали молча, при свете одной масляной лампы, чей огонёк дрожал от сквозняков, будто пугаясь того, что они могут найти. Пыль столетий щекотала горло. Эллея перебирала хрупкие свитки, её глаза скользили по выцветшим чернилам, по стилизованным рисункам богов и монстров. И она нашла. Сначала — обрывки. В хрониках древнего царства, павшего ещё до расцвета ковена: «…и в год Голода, когда солнце померкло на три дня, явился юноша, прекрасный как утро и проклятый как ночь. Он не ел хлеба, не пил вина. Он питался страхом воинов и сладостью их предсмертных стонов. Его назвали Антаресом, ибо он горел, как та звезда, что предвещает раздор…» Потом — больше. На глиняной табличке, треснувшей пополам: «…сын верховной жрицы Хелиос, зачатой в ночь зимнего солнцестояния, когда храмовые огни должны были гореть ярче всего, но погасли. Рождённый в грехе и молчании богов. Жрецы нарекли его Антарес — «противник Ареса», ибо предрекли, что он принесёт войну, но не славу. В пятнадцать зим его изгнали за то, что он насмехался над жертвенными дарами и говорил, что боги жаждут не мяса, а самого акта лишения…» Виола, увидев эту табличку, побледнела, но приказала продолжать. Они откопали полуистлевший свиток из библиотеки сожжённого храма Солнца: «Легенда гласит, что изгнанный бродил по пустошам, учась выживать не охотой, а поглощением. Он ел гнев разъярённых быков, тоску заблудившихся путников, самую тень от скал в полдень. Он не старел. Он лишь голодал. И когда империи восстали друг на друга в Войне Пепла, он явился на поле брани. Не как воин. Как зритель. Но там, где он стоял, ярость солдат вспыхивала ярче, страх обращался в панику, а тактика рассыпалась в кровавый хаос. Его начали бояться. Затем — почитать. Отчаявшиеся солдаты, видя, как стрелы пролетают сквозь него, как он смеётся под градом камней, назвали его Богом Войны. Но он не принимал даров. Он лишь… наблюдал и впитывал. А когда война кончилась, он исчез. И с тех пор его лик является предвестником падения порядков…» Сердце Эллеи билось чаще. Она читала дальше, и с каждым словом образ в её голове становился чётче, страшнее и… знакомее. Они нашли упоминания в контексте других богов. «…и когда ревнивая богиня Рек Амариль возжелала затопить земли соперницы, на берегу явился Странник. Он не стал молить или угрожать. Он сел и начал рассказывать реке о том, как океан, в который она впадает, бесконечно велик и равнодушен. Он шептал о забвении, которое ждёт все воды. И река, слушая, начала мелеть от страха, пока не превратилась в ручей, а затем и вовсе ушла под землю, спасая своё имя от растворения…» «…в споре Бога-Кузнеца и Бога-Ветра о том, что первично — форма или движение, явился Третий. Он взял меч Кузнеца и подул на него так, как дует Ветер. Меч рассыпался в ржавую пыль. «Вот ваша истина, — сказал он. — Распад. Всё стремится к распаду. И я — его вкус». И боги, в ужасе от этой простой истины, отвернулись друг от друга, и союз их распался…» Везде один и тот же почерк. Не прямое уничтожение. Катализация. Подстрекательство к саморазрушению. Питание хаосом, который возникает, когда сталкиваются незыблемые истины. И наконец, на обороте самой древней, почти рассыпающейся карты звёздного неба, дрожащей рукой было выведено: «Он не бог. Он — пробоина. Там, где был свет веры, теперь голод. Он ходит за богами, как тень, и шепчет им на ухо то, что они боятся услышать: что они не нужны. Что мир будет вращаться и без них. И они… сникают. Гаснут. А он питается их угасанием. Берегитесь красной звезды в сердце Скорпиона. Она не предвещает войну. Она — сама война против самого понятия порядка. Имя его — Антарес. И он всегда голоден.» Виола откинулась на спинку стула. Её лицо было пепельным. Она смотрела не на свитки, а в пустоту перед собой. — Катализатор падения богов, — прошептала она. — Не демон. Не титан. Явление. Как ржавчина. Как гниль. И он обратил свой взор на Селену. Почему? Что она ему сделала? Эллея молчала. Внутри неё бушевала буря. Теперь у неё было имя. Не просто «он». Антарес. Сын жрицы, проклятый с рождения. Изгнанник, который выжил, научившись есть сам хаос. Бог войны, который не воевал, а лишь смаковал последствия. Пробоина в реальности. И он выбрал её. Не как союзника. Как инструмент. Самый совершенный из возможных. Она, ненавидящая богиню, наполненная льдом, способным сохранять и останавливать — идеальный носитель для его вируса распада. Он лелеял её боль, её ярость, её голод, чтобы направить их в нужное русло. Чтобы она стала остриём, которым он вонзит свою философию пустоты в сердце лунного культа. Она была для него тем же, чем Шкурник или «Тот, Кто Вспоминает» были для неё самой — пищей. Только более сложной, требующей подготовки. «Ты не одна», — говорил он ей ночами, убаюкивая. «Мы сожжем их всех». Но «мы» означало «я использую тебя». А «сожжем» означало «я насыщусь их падением, а ты… ты получишь месть. Или исчезнешь в процессе». В ту ночь он пришёл, как обычно. Он был почти осязаем, сидя на подоконнике, залитый лунным светом, который он так презирал. — Ну что, — сказал он, его золотые глаза сверкнули. — Узнала историю своего учителя? Всё самое пикантное? Эллея не вскочила, не бросилась к нему. Она сидела на кровати, сгорбившись, и смотрела на него новыми глазами. — Ты не сказал мне своего имени. — Зачем? Имена имеют силу. Особенно такие старые. Но теперь ты знаешь. Антарес. Красная звезда. Противник. Звучит грозно, не правда ли? — Он улыбнулся той же прекрасной, бездушной улыбкой. — Ты используешь меня, — сказала она тихо. Это была не жалоба. Констатация. Его улыбка не дрогнула. — Конечно. А ты используешь меня. Это называется симбиоз. Ты хочешь разрушить ковен и ту, кто стоит за ним. Я хочу съесть её концепцию. Наши цели совпадают. Разве это плохо? — Ты питаешься падением. Когда она падёт… ты уйдёшь. Станешь искать следующего бога. — Возможно. А возможно, мир, лишённый этой бледной плагиаторши, станет достаточно интересным, чтобы задержаться. — Он слез с подоконника и подошёл к ней. — Ты боишься, что я брошу тебя? После всего, что мы пережили? Он коснулся её подбородка, заставив поднять голову. Его прикосновение было тёплым. Лживо тёплым. — Я не бросаю инструменты, пока они полезны, Эллея. А ты… ты самый многообещающий инструмент, который у меня был за последнюю тысячу лет. Мы ещё не закончили. В его словах не было любви. Не было даже привязанности в человеческом понимании. Было удовлетворение владельца от хорошо сделанной вещи. И предвкушение от того, какую разрушительную работу она совершит. И в этот момент Эллея поняла две вещи. Первая: он прав. Она — инструмент. И она согласилась на это, когда приняла его помощь в подвале, когда съела Шкурника, когда позволила ему утешать себя. Вторая: это не меняет ничего. Её ненависть к ковену, её желание спасти тех немногих, кого ещё можно спасти Кай, других детей, запертых в этой системе, её жажда мести за Лео, за Майру, за родителей — всё это было реально. Его мотивы были грязны, его методы — отвратительны, а его конечная цель, возможно, была ещё страшнее, чем правление Лунной богини. Но он был единственным, кто давал ей силу осуществить это. Она отстранилась от его прикосновения. — Я не отступлю, — сказала она, и её голос был твёрдым, как лёд на её ключице. — Мы сожжём их. Но когда это закончится… мы посмотрим, что останется. От меня. И от тебя. Он рассмеялся — тихим, одобрительным смехом. — Вот это дух. Не сомневайся, девочка изо льда. Сомнения съедают изнутри. А нам нужно всё твоё горение. Скоро полнолуние. Скоро начнётся настоящая охота. А ты… ты будешь моей лучшей стрелой. Он исчез, оставив после себя лишь запах звёздной пыли и предвкушения. Эллея осталась сидеть в темноте, кулаки её были сжаты так, что ногти впились в ладони. Она не была наивной девочкой, которая верила в бескорыстную помощь. Она была оружием, осознавшим свою функцию. И это оружие было направлено в самую гнилую часть её мира. Да, он использовал её. Но и она использовала его. Это был пакт с дьяволом, где оба знали цену. И теперь, зная его имя и его историю, она понимала правила игры лучше. Она знала, что её конечная ценность для него — в её способности вызвать падение. Значит, пока она нужна для этого, он будет её беречь. А после… После она разберётся сама. С ним, с остатками ковена, с этим проклятым миром. Потому что к тому времени у неё будет достаточно силы. Силы, которую он же ей и дал. Лёд внутри неё звенел, не предвещая ничего хорошего, но суля абсолютную, беспощадную ясность.