Боги похожие на монстров

Бессмысленная жертва. Вот что это было бы. После всего, что мы прошли, после ритуала, что потребовал от неё такой цены, утонуть в лесном ручье из-за призраков её же собственного разума. Нелепо. Раздражающе. Она обмякла в моих руках, её сознание ускользнуло, утягиваемое шоком, холодом и ядовитым шёптом той дурацкой руны на её спине. Пульс под моими пальцами на её шее был слабым, нитевидным. Она угасала. Не как угасает пламя — с треском и жаром. Как угасает тень на рассвете — тихо, незаметно, не оставляя следа. Интересный инструмент. Самый перспективный из всех, что у меня были. И ещё — единственное существо за последнюю тысячу лет, которое видело не просто голод или угрозу в моих глазах. Которое слушало истории о других богах. Которое… держалось за мою руку не только из страха. Мысль о её потере вызвала во мне не печаль. Раздражение. Как если бы ты почти закончил сложнейший механизм, и одна шестерёнка вдруг рассыпалась в прах. Но было и нечто иное. Глупое, человеческое. Нежелание возвращаться в прежнее, абсолютное одиночество. В пустоту, где твой голос — лишь эхо в собственной черепной коробке. Она была на грани. Обычные методы не сработали бы. Согреть её тело было недостаточно. Её дух, её воля — они были отравлены «Наутиз» и подорваны видениями. Нужно было нечто более… фундаментальное. Прямое вмешательство. Моя кровь. Не просто жидкость. Это сконденсированная история. Смесь того, что было дано Солнцем, извращено Луной, переработано и дисциплинировано старыми богами. Голод, структура, память, воля. Яд чистейшей воды. Или… эликсир трансформации. Никто из смертных не принимал её и выживал. Но она… она уже не была просто смертной. Она была сосудом для моего льда, проводником моей воли. Её тело уже было изменено. Риск был огромен. Она могла сгореть изнутри. Её разум мог не выдержать наплыва чужих воспоминаний, чужих законов. Она могла стать тем, кем я был в начале — безумным, голодным изгоем. Но альтернатива — её смерть — была неприемлема. Не по сентиментальным причинам. По практическим. Я вложил в неё слишком много. И… мне было любопытно. Любопытно, что из этого выйдет. Я провёл лезвием по своему запястью. Кровь выступила не красной, а тёмной, почти чёрной, с золотыми искорками. Она не пахла железом. Она пахла озоном, старыми книгами и пустотой между мирами. Я поднёс запястье к её губам, разжал их и позволил нескольким каплям скатиться ей на язык. Эффект был мгновенным и ужасным. Её тело выгнулось в немой судороге. Из её носа и ушей выступила кровь. Её кожа покраснела, потом покрылась инеем, потом снова покраснела. Вокруг нас воздух затрещал от выброса энергии. Я удерживал её, не давая разорваться на части. Внутри неё бушевала война. Её человеческая сущность боролась с моей божественной или антибожественной скверной. Лёд в её ключице сиял ослепительным белым светом, пытаясь заморозить вторжение. Новая руна «Наутиз» на спине пылала багровым, пытаясь подчинить себе этот новый поток силы и направить его в русло службы ковену. Минуты тянулись, как века. Потом судороги начали стихать. Дыхание стало глубже, ровнее. Цвет кожи нормализовался. Она не открыла глаза, но впала в глубокий, исцеляющий сон. Битва была выиграна. Её тело приняло дар. Или проклятие. Время покажет. Я отнёс её в пещеру, которую указала лиса. Пространство было странным — здесь давление Инерции чувствовалось слабее, а Забвение, казалось, обтекало это место стороной. Здесь сохранилось что-то… иное. Возможно, действительно эхо старого света. Я уложил её на мягкий мох, завернул в свой плащ и стал ждать. Она пришла в себя через несколько часов. Сначала в её глазах был только ужас и непонимание. Потом — осознание. Она почувствовала изменения. Силу, текущую в её жилах, отличную от её магии льда. Более тёмную, более звёздную, более… мою. И ужаснулась. Чтобы отвлечь её, я начал говорить. О богах, которых видел. Не в легендах, а воочию. — Был бог, чьим телом была река времени, — говорил я, сидя рядом, глядя в темноту пещеры. — Он не мыслил, как мы. Он просто тек. И в его течении рождались и умирали цивилизации, а для него это были просто водовороты. Однажды я спросил его, зачем он несёт столько страданий. Он ответил: «Я не несу. Я просто есть. Страдание — это тень, которую отбрасывают существа, пытающиеся плыть против моего течения». Потом он высох. Просто… иссяк. Когда не осталось никого, кто хотел бы его измерять. Я рассказывал ей о богине, чьи слёзы были новыми вселенными, и которая плакала от счастья, создавая их, и от горя, зная, что они умрут. О боге, который был числом «пи» — бесконечным, не повторяющимся и абсолютно необходимым для существования любого круга. Она слушала, заворожённая, и ужас в её глазах постепенно сменялся усталым пониманием. Я показывал ей масштаб. Чтобы её собственная драма, драма ковена, даже моя драма, казалась лишь крошечным эпизодом в бесконечной пьесе бытия. Она окрепла. Новая сила в ней устоялась, интегрировалась с её льдом. Она стала сильнее. И опаснее. Для них. Шабаш после её «инициации» был чем-то вроде победного пира перед казнью. Ковен, чувствуя, как почва уходит из-под ног, отчаянно цеплялся за ритуалы, пытаясь доказать себе, что всё ещё силён. Костер горел ярко, маски черепов плясали в безумном, истерическом ритме. Архонтессы наблюдали со своих тронов, но в их позах читалась напряженность. Я наблюдал с края поляны, слившись с тенью. Никто, кроме неё, не видел меня. Она стояла среди других молодых ведьм, в простом тёмном платье, но теперь её аура была другой. Более плотной. От неё исходил холод, но не только её собственный. Частичка моей звёздной пустоты. Наш взгляд встретился через толпу, через пламя. Она едва заметно кивнула. Всё готово. После формальной части, когда началось нечто вроде оргиастического веселья ещё одна попытка выжать из плоти хоть каплю жизненной силы для богини, я поймал её взгляд и жестом показал в лес. Она незаметно отклонилась от толпы и последовала за мной. Мы отошли недалеко, настолько, чтобы заглушить звуки шабаша, но ещё чувствовать его энергетическую дрожь в воздухе. Она повернулась ко мне, ожидая инструкций, отчёта, чего-то важного. Я не стал говорить. Действия были красноречивее. Я просто взял её лицо в свои руки и поцеловал. Она замерла от неожиданности. Её губы были холодными, пахли мятой и страхом. Потом, после мгновения оцепенения, в ней что-то дрогнуло. Накопленная ярость, боль, одиночество, та странная зависимость, что выросла между нами — всё это нашло выход не в магии, а в этом простом, животном жесте. Она ответила на поцелуй. Сначала неуверенно, потом — с отчаянной, голодной силой, вцепившись пальцами в ткань моей рубахи, как будто боялась, что я растворюсь. Это не было любовью. Это было утверждением существования. На фоне всеобщего распада, на краю пропасти, мы были двумя реальными, тёплыми или не совсем тёплыми точками в безумии. И мы признавали реальность друг друга самым примитивным и сложным способом. Я повёл её глубже в лес, в небольшую, скрытую пещеру, которую присмотрел заранее. Там, на мягкой подстике из папоротника, в полной темноте, нарушаемой лишь слабым свечением наших кож (её — инеевым, моим — звёздным), мы занялись тем, чем занимаются все живые существа, пытаясь заглушить страх смерти. Это был не акт нежности. Это была битва и слияние. Каждое прикосновение было проверкой границ, каждое движение — попыткой понять другого через плоть. Её лёд и моя пустота смешивались, создавая странную, болезненную гармонию. Она плакала. Смеялась. Кусала. Цеплялась. А я… я чувствовал не голод, а некое подобие насыщения другого рода. Признание того, что даже такое, как я, не полностью одиноко в этом мгновении. После мы лежали, и тишина между нами была плотной, но не неловкой. Она спала, её голова на моей груди. Я смотрел в темноту, чувствуя, как новая, чужая, но знакомая энергия циркулирует в её теле рядом. Она стала частью моего плана не только магически. Теперь — и физически. И это делало её ещё более ценной. И… более хрупкой. Через пару дней, когда она достаточно окрепла, я удалил с её спины руну «Наутиз». Не выжигал, а вытянул. Как вытягивают занозу. Её кожа зажила быстро, подпитанная моей кровью. Но я не оставил это место пустым. Я нанёс новый знак. Не иглой. Кончиком пальца, смоченным в смеси её крови и моей. Это был не рунический символ. Это был узор. Крошечная, идеальная копия спиральной галактики. Мой знак. Знак того, что она прошла через мою силу и выжила. Это не давало ей власти. Это было напоминанием. И меткой. Для меня. И, возможно, для других, кто сможет это увидеть. Она больше не принадлежала ковену. Она была отмечена чем-то иным. Голодом, который помнит. И существом, которое, против всех ожиданий, решило её не просто использовать, но и… сохранить. Пока это было полезно для плана. Вот что я говорил себе. Но, глядя на этот крошечный, мерцающий на её лопатке знак, я ловил себя на мысли, что причины могут быть сложнее. И это… беспокоило.