Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Джон отчайно пытался играть в героя. Но его истинная личность с самого начала выбрала сторону Доктора Сойера.
Примечания
!Данная работа написана по заявке!
Тайм лайн: Глава четвёртая.
Здесь будет хуманизация Доктора. Просто потому что я не знаю, как целоваться с телевизором.
Так же я наконец-то придумала своему Джону фамилию. Джон Крейн. Вроде бы норм звучит, а то он бедный без фамилии :(
Посвящение
Marshall_Lir. Мне понравились некоторые ваши работы :3
Один из моих
27 марта 2026, 05:25
“Так ты один из моих”
Джон уже не помнит, как давно он здесь находится. День, неделю, месяц — счёт времени давно потерял форму и смысл, распался на повторяющиеся циклы коридоров, тишины и чужих голосов за стенами. Иногда он ловил себя на попытке посчитать дни, но каждый раз сбивался уже на третьем или четвёртом. Это перестало быть важным.
Поесть ему удалось только в Убежище. Не много, но достаточно, чтобы тело перестало напоминать о себе постоянной слабостью. Шанс уйти у него был — короткий, почти случайный. Но Поппи не дала ему этого сделать, и за это Крейн всё ещё злился. Злился тихо, без вспышек, без сцен. Так, как злятся люди, которые уже не уверены, имеют ли они право на сопротивление.
Но при этом он искренне хотел помочь.
По крайней мере ему так казалось.
Есть странная особенность человеческого мозга — он умеет превращать необходимость в мораль. Джон даже спустя десять лет продолжал чувствовать вину за то, что когда-то сделал. И эта вина не исчезала, а лишь меняла форму: иногда она была тихой, почти фоновым шумом, иногда — резкой, почти физической болью где-то под рёбрами. Самое страшное заключалось в другом: если бы его союзники узнали, насколько он был причастен к ИБТ, всё рухнуло бы мгновенно. Не осталось бы ни доверия, ни оправданий, ни даже иллюзии того, что он «на их стороне».
— Поппи, ты уверена, что ему можно доверять?
Голос Доуи прозвучал прямо за дверью. Джон замер, не входя, не двигаясь, будто само присутствие внутри помещения делало его частью чужого разговора.
— Нет, не уверена, — отвечает Поппи. — но я оставила его с нами и пыталась убедить, чтоб он остановил Прототипа, он силён и способен на это.
Джон за дверью чуть приподнял голову. Это заявление ударило неожиданно точно. Поппи не доверяет ему. Не частично. Не временно. В принципе.
Он уже не был для них союзником. Он был инструментом с сомнительной полезностью, который пока не выбросили только потому, что он всё ещё может сработать.
— Я делаю всё, что ты говоришь, — продолжил Доуи. — Все вместе, мы способны остановить Прототипа и выбраться отсюда…
Он не успел закончить мысль, как красноволосая его перебила.
— Но это не значит, что можно до конца доверять ему! — резко воскликнула Поппи. — он ведь человек, а потому не один из нас!
Джон за дверью не сразу понял, что именно изменилось в его восприятии. Сначала это было просто слово. Потом — его повторение внутри головы. Потом — смысл.
Не один из нас.
Не часть.
Не свой.
Чужой.
Глаза Джона медленно округлились, но не от удивления — от слишком резкого совпадения внутреннего и внешнего. Как будто кто-то наконец озвучил то, что давно уже существовало, просто не было сформулировано.
Если бы не Поппи, он давно бы выбрался отсюда. Вернулся бы домой, туда, где нет бесконечных коридоров, разорванных проводов, шорохов за спиной и металлического запаха, въевшегося в кожу. Туда, где ему не приходилось бы каждую секунду просчитывать шаги, реагировать на угрозы, принимать решения, от которых зависит не только его жизнь, но и чужие. Здесь каждое движение было рискованным. Каждый коридор мог оказаться ловушкой. Каждый союзник — потенциальной ошибкой. И самое тяжёлое — он больше не был уверен, где заканчивается необходимость и начинается его собственная вина.
Если бы не она… он бы не оказался в этой точке вообще. Не узнал бы, что Сойер жив. Не оказался бы втянут в цепочку событий, где любое действие ведёт к разрушению — прямому или косвенному, но неизбежному.
Поппи права.
Джон никогда не был и не будет им союзником.
Из-за него всё пошло не так, как должно было. Из-за него погибли люди, чьи имена он даже не всегда успевал запомнить. Из-за него остались сироты, которым некуда возвращаться. Из-за него Прототип стал тем, чем стал — не просто сущностью, а искажённым результатом цепочки решений, ошибок и вмешательств, которые начались с него. Из-за него появились группы, называющие себя «культом», оправдывающие ужас верой в нечто большее, и те, кто отказался принимать это, стали «еретиками». Даже хаос, в котором теперь существовал этот мир, имел его отпечаток — пусть и не всегда прямой, но всё равно ощутимый.
И в этом было самое тяжёлое.
Не то, что он виноват во всём.
А то, что он это понимает.
…
— Джон Крейн.
Парень произносит это спокойно, почти автоматически, будто имя — единственная стабильная вещь, которую он ещё может предъявить этому месту.
Доктор молчит секунду.
Он уже не выглядит как раньше.
Металл заменил часть тела, и это не выглядело как украшение или протез в привычном смысле — скорее как окончательное решение, принятое без возможности отмены. Холодная механика, вживлённая в живую структуру. Функция, ставшая формой.
И всё же Джон помнил его другим.
Харли Сойер был… выверенно красивым. Почти пугающе аккуратным. Чёрные волосы, всегда зачёсанные назад, с редкими седыми прядями, которые не портили образ, а только добавляли ему веса. Рубашки тёмных оттенков — синий, фиолетовый, графитовый — всегда идеально выглажены. Туфли отполированы так, будто отражали не свет, а контроль.
Левый глаз почти не видел, но и это было «решено» — линза, аккуратно встроенная в систему, компенсировала недостаток. Всё в нём было доведено до состояния функционального совершенства.
Идеальный.
— Так ты один из моих.
Слова звучат спустя короткую паузу. Харли Сойер медленно осматривает Джона с головы до ног, не торопясь, фиксируя каждую деталь так, будто сверяет объект с давно известной схемой.
Джон не сразу понимает, что именно это значит.
Один из экспериментов.
Или один из союзников.
Граница между этими вариантами размыта, и Сойер, кажется, не считает нужным её прояснять.
Важно другое — его узнали.
Хотя сам Джон почти не изменился внешне. И именно это почему-то кажется странным: будто время здесь не столько ломает, сколько откладывает изменения на потом.
— Измотала тебя Поппи, — внезапно произносит Сойер. — Вид совершенно небережный.
Он делает короткий вывод, как врач, фиксирующий диагноз без эмоциональной вовлечённости.
— Выживание на фабрике с одичавшими игрушками — не самое лучшее решение, — отвечает Крейн, делая паузу. — Хотя… это и не моё решение вовсе.
Сойер медленно обходит его по кругу.
Шаги ровные. Выверенные. Контролируемые.
— Поппи манипулирует тобой, — продолжает он. — Она жаждет твоей помощи, потому что сама ни на что не способная немощь. Ей и её союзникам не удалось справиться с Прототипом, но появился ты, Чужак — и теперь вся надежда на тебя.
Он заканчивает мысль и кладёт руку Джону на плечо.
Жест выглядит почти дружеским. Почти поддерживающим. И именно поэтому он неприятно давит.
— Я хочу им помочь… — тише говорит Джон. — Я хочу исправить всё, что когда-то натворил. Правда. Это всё моя вина!
Голос срывается. В нём появляется напряжение, которое он больше не удерживает.
— Тише, тише, — спокойно произносит Сойер, проводя ладонью по его плечу в успокаивающем жесте. — Тебе следует успокоиться и обработать свои раны. Щеголять по грязи с открытыми телесными повреждениями — не самая разумная мысль.
Джон не сопротивляется.
Он просто стоит, пока Сойер достаёт что-то из шкафчика своего кабинета, и впервые за долгое время не пытается решить, правильное ли это решение — позволить кому-то другому действовать вместо него.
Сойер берёт Джона за запястье, аккуратно обрабатывая рану и накладывая бинты. Движения спокойные, почти профессиональные, но в них есть странная привычная мягкость — та, которую Джон уже когда-то знал.
И помнил слишком хорошо.
Память не приходит целиком — она приходит ощущениями. Тепло пальцев, уверенная фиксация руки, тихий голос рядом. Когда-то это значило безопасность. Когда-то это означало, что боль можно отложить на потом, потому что рядом есть тот, кто уже решил, как правильно.
Теперь это ощущается иначе.
Как повторение сцены, в которой он уже однажды согласился не задавать лишних вопросов.
Грэб-пак лежит в стороне.
Он не нужен.
И это пугает сильнее, чем должно.
Рядом с Доктором у Джона возникает опасное чувство: будто оружие — это не защита, а лишний слой между ним и чем-то… знакомым.
— Не возвращайся к Поппи, — неожиданно произносит Сойер. — Она не имеет смысла для тебя. Ты сильный, Джонни, а игрушки просто пользуются этим.
Он проводит ладонью по его руке — медленно, почти проверяя, здесь ли он до конца. И смотрит прямо в глаза.
Голубые.
Те самые.
В голове Джона вспыхивает обрывок: лабораторный свет, усталость, голос, который звучал точно так же ровно, когда он говорил “всё под контролем”. Тогда это успокаивало. Сейчас — сжимает внутри что-то неприятно знакомое.
— Я должен помочь всем… разобраться с Прототипом и… — Джон опускает взгляд. Голос ломается, будто его тянут в разные стороны. — Я не могу просто уйти.
— Ты никому ничего не должен, — резко отвечает Харли. Пауза. Затем тише, почти холодно: — Особенно дочери Людвига. Она и её союзники используют тебя. Твоя сила для них важнее, чем ты сам.
Слова ложатся точно в уже существующую трещину.
Джон замирает.
И на секунду кажется, что он не в комнате, а где-то между решениями, которые он уже однажды принял неправильно.
— Я не знал, что они так обо мне думают… — шепчет он. — Я хотел всё исправить. Правда. Я сожалею обо всём.
Он закрывает лицо руками.
Внутри шумит не мысль — шумит вина, расслоенная на голоса других людей, которые когда-то говорили ему, что он нужен.
Сойер наблюдает за ним несколько секунд.
Затем мягко убирает его руки от лица и снова фиксирует запястье, не отпуская.
— Ты исправишь, — говорит он тише. Но в этом тише больше веса, чем в крике. — Потому что я помогу тебе. Мы сделаем это вместе.
Пауза затягивается.
И в ней есть что-то старое, почти забытое — ощущение, что выбор уже частично сделан раньше, просто Джон ещё не успел это осознать.
— Я не оставлю тебя одного, мою любовь.
Глаза Джона округляются.
Память не возвращается как сюжет. Она возвращается как состояние.
Не картинки — ощущения.
Тепло присутствия рядом. Спокойствие, которое не требовало объяснений. Голос, который всегда звучал так, будто уже знает исход любого выбора.
И это знание когда-то казалось заботой.
Сейчас — давлением.
Сойер в его памяти не разный. Он всегда одинаково уверенный. Всегда чуть впереди эмоционального ответа Джона, будто заранее удерживает его реакцию в пределах допустимого.
И Джон тогда позволял.
Не потому что не понимал.
А потому что рядом с этим человеком впервые исчезала необходимость бороться с собственной хаотичностью внутри.
Но вместе с этим исчезала и свобода замечать, где проходит граница.
Сейчас это возвращается как трещина.
Он вдруг понимает: то, что он называл спокойствием, могло быть просто привыканием к чужой интерпретации реальности.
Сойер смотрит на него так, как будто ничего не изменилось.
Как будто время не разрывало их.
— У тебя ведь до сих пор есть ко мне чувства? — тихо спрашивает он.
И в этом вопросе нет сомнения. Только проверка.
Джон чувствует, как внутри поднимается сразу несколько вещей одновременно: тоска по тому состоянию, где было проще; страх перед тем, что это состояние могло быть неестественным; и вина за то, что он вообще способен в этом сомневаться.
Пауза становится тяжёлой.
Слишком честной.
— Да, — тихо отвечает он.
И это не решение.
Это инерция памяти, которая ещё не научилась отличать привязанность от правды.
…
Джон лежал на диване, чувствуя, как пространство вокруг словно сужается до одного человека.
Сойер нависал над ним, не торопясь, словно намеренно растягивая каждое движение. Его рука скользила по линии плеча, осторожно, выверенно — так, будто он точно знал, где проходит граница боли. Другая в области паха медленно набирая скорость.
Прикосновения были мягкими, но в этой мягкости чувствовался контроль.
Джон дышал тяжело, сбито, не от усталости — от перегрузки ощущений.
Его пальцы сжимали ткань на плечах Сойера, цепляясь, как будто это единственное, что удерживает его в реальности.
И в этой близости было что-то неправильное.
Но слишком знакомое, чтобы отстраниться.
Их лица снова оказываются слишком близко. Поцелуй — короткий, почти осторожный, но сразу за ним следует второй, уже более уверенное.
Сойер проводит своим языком по нижней губе Джона, на что получает протяжный стон от блондина. Не столько желание, сколько проверка: остался ли этот контакт прежним.
Остался.
Сойер не спешит. Он словно изучает его заново — не тело, а реакцию. Дыхание, напряжение, то, как Джон отвечает на каждое движение, даже если сам этого не осознаёт.
И Джон отвечает.
Не потому что решил.
Потому что помнит.
Правое плечо отзывается хреновой болью, и Сойер мгновенно это учитывает, обходя это место, не касаясь, будто заранее знал.
Это внимание к деталям… опасно.
Оно создаёт иллюзию заботы.
И Джон снова в неё проваливается.
Он закрывает глаза на секунду, делая длинный, неровный вдох, и обнимает его крепче, почти отчаянно, словно боится, что это снова исчезнет. Крейн чувствует предел.
— Блять.. – протягивает парень.
Поцелуй повторяется. Их языки сплетаются в единое целое, будто бы это в последний раз. Джон прикусывает нижнюю губу своего партнёра, на что Доктор лишь прижимается крепче.
— Я так скучал по тебе, — тихо произносит Сойер, почти у самого его лица. — Я думал, ты погиб.
Голос звучит иначе.
Не как раньше.
Тише.
И от этого — тяжелее.
— Я тоже так думал о тебе, — отвечает Джон.
И в этих словах больше правды, чем он готов разбирать.
Потому что дело не в том, что они выжили.
А в том, что между ними ничего по-настоящему не исчезло.
Сойер не спешил с ответом. Он вообще редко спешил — особенно в те моменты, когда чувствовал, что контроль уже у него в руках.
Пальцы всё так же лениво перебирали светлые пряди, иногда задевая кожу головы, вызывая едва заметную дрожь — не от боли, а от странного, почти забытого ощущения покоя. Джон лежал у него на коленях, с сигаретой между пальцев, и этот контраст — дым, усталость, надлом — только сильнее подчёркивал то, насколько аккуратно с ним обращаются сейчас.
— Поппи… — тихо протянул Харли, будто пробуя это имя на вкус. — Она всегда была хороша в одном: создавать иллюзию, что без неё никто не справится.
Он слегка наклонился, проводя большим пальцем по щеке Джона, стирая невидимую грязь — или, возможно, просто находя повод коснуться.
— Она бросала их, Джон. Снова и снова. Не потому что не могла спасти… а потому что выбирала не спасать.
Голос стал тише, глубже.
— Ирония в том, что они всё равно продолжают идти за ней. Как за светом, который давно перегорел.
Короткая пауза.
Сойер опускает взгляд на него, изучающе, почти жадно — как будто убеждается, что тот действительно здесь, а не очередное воспоминание.
— А потом появился ты.
Пальцы замирают в волосах, затем мягко сжимаются.
— Израненный, упрямый, всё ещё пытающийся спасти тех, кто уже списал тебя в расход.
Он усмехается — едва заметно, без злобы. Скорее с холодным пониманием.
— И всё же… ты справился там, где они даже не приблизились.
Рука медленно скользит от волос к виску, затем к шее — осторожно, избегая любых болезненных мест.
— Знаешь, что это значит?
Наклоняется чуть ближе, голос почти касается кожи.
— Это значит, что ты никогда не был «одним из них».
Пауза.
— Ты всегда был выше этого.
Теперь его ладонь ложится на грудь Джона — не давит, просто ощущает дыхание.
— И теперь, — продолжает он мягче, почти шёпотом, — тебе больше не нужно выживать в одиночку.
Большой палец медленно проводит по линии челюсти.
— Потому что теперь… ты не один.
И уже совсем тихо, почти интимно:
— Я не позволю никому снова использовать тебя, моя любовь.
Его взгляд на мгновение темнеет — не угрожающе, а… собственнически.
— Ни им. Ни кому-либо ещё.
Они спустились ещё ниже — туда, где воздух становился тяжелее с каждым метром, а стены будто сжимались вокруг, пропитанные чем-то старым, ржавым и давно забытым.
Джон стоял, прислонившись к стене, и курил уже третью сигарету подряд. Дым медленно растворялся в полумраке, оседая где-то под потолком, словно даже он не хотел покидать это место.
Он затянулся, не отводя взгляда от Сойера.
Спокойный. Собранный. Уверенный.
— Я обещаю, — мягко произносит Доктор, подходя ближе, — мы уничтожим эту фабрику. Полностью. До основания. И выйдем отсюда вместе.
Голос у него ровный, почти убаюкивающий. Слишком правильный.
Манипуляция, завернутая в заботу.
И самое отвратительное — Джон это понимает.
И всё равно верит.
— Что это? — тихо спрашивает он, кивая в сторону металлических конструкций, заполняющих помещение.
— Мои роботы, — без тени сомнения отвечает Сойер. — Мои руки там, где я сам быть не могу. Моя защита. И, если потребуется… моя армия.
Металл едва слышно скрипит, реагируя на присутствие создателя.
Джон выдыхает дым, наблюдая за этим.
Ему это выгодно.
Он больше не ранен. Боль приглушена — физическая и… почти что остальная. Он получил то, чего так долго был лишён: прикосновения, внимание, ощущение, что он не один.
И, что хуже всего — рядом снова был он.
— Но прежде, — продолжает Сойер, слегка наклоняя голову, — нам нужно встретиться с тем, кто действительно решает судьбу этого места.
Лифт скрипит, когда они заходят внутрь.
Спуск кажется бесконечным.
Джон не помнит, насколько глубоко уходит фабрика. Кажется, она не имеет дна. Как и всё, что здесь происходит.
Он курит, слушая голос Сойера — тихий, тягучий, почти гипнотический. Слова скользят в сознание, не встречая сопротивления.
И он позволяет им это.
Двери лифта раскрываются.
Самое дно.
— Что мы здесь делаем? — Джон медленно оглядывается. — И зачем с нами… всё это?
Он уже знает ответ.
Просто хочет услышать.
— Подожди, — спокойно говорит Сойер.
И в этот момент земля вздрагивает.
Глухой, тяжёлый звук.
Ещё один.
Металлический скрежет, словно что-то огромное двигается сквозь пространство, которому оно уже давно стало тесно.
И затем —
Он появляется.
Прототип.
Высокий. Неправильный. Чуждый. Восемь метров искажённой формы, собранной из железа, кабелей и чего-то, что раньше, возможно, было живым. Паукообразные конечности впиваются в пол, а сверху — шутовской колпак, как насмешка над самой идеей человечности.
Рядом —
Хагги Вагги.
Живой.
Это осознание бьёт сильнее, чем должно.
— Не думал, что ты встанешь на нашу сторону, Чужак, — раздаётся голос.
Голос, который не должен звучать.
Голос Олливер Людвиг.
Искажен, но узнаваем.
— Так отведи же… — продолжает Прототип, — ты покажешь мне Убежище Поппи?
Пауза.
Короткая.
Решающая.
Джон делает последнюю затяжку и медленно выдыхает дым.
— Покажу.
Без колебаний.
Без попытки оправдаться.
Без взгляда назад.
Возможно, это худшее решение из всех возможных.
Но в этой версии реальности он хотя бы перестаёт быть жертвой.
Совесть больше не кричит — она просто затихает.
И это пугает куда сильнее.
Потому что где-то глубоко внутри остаётся один вопрос:
Кто здесь манипулятор?
Джон предаёт Убежище.
Без крика.
Без сопротивления.
Почти… без эмоций.
Он просто идёт вперёд, открывая дорогу тем, кого ещё недавно должен был остановить.
Надеясь — нет, убеждая себя — что рядом с Доктором он наконец найдёт что-то похожее на защиту.
Или хотя бы её иллюзию.
Он стоит в стороне, когда всё заканчивается.
Смотрит.
Как Прототип снова запирает Поппи в той самой комнате.
Той самой.
Из которой Джон когда-то её вытащил.
Круг замыкается с почти насмешливой точностью.
Металлическая дверь захлопывается с глухим звуком, от которого внутри что-то должно было дрогнуть.
Но не дрогнуло.
Джон просто смотрит.
Без попытки вмешаться.
Без шага вперёд.
Словно это больше не его история.
Словно он уже вычеркнул себя из той версии, где ещё существовало “правильно”.
Позже он знакомится с Бокси Бу.
Тот оказывается хуже.
Грубее. Жёстче. Агрессивнее, чем даже Хагги Вагги. В его движениях нет ни намёка на сдержанность — только чистая, необработанная враждебность.
Любое лишнее движение — и он бы разорвал Джона без колебаний.
Но Джон не реагирует.
Не отступает.
Не напрягается.
Ему… всё равно.
Потому что самое важное уже произошло.
Он сделал выбор.
Осознанный. Чёткий. Без права на откат.
И теперь остаётся только идти до конца.
Он стоит рядом с Доктором, почти вплотную, ощущая знакомое тепло — обманчивое, но такое нужное.
Сойер не держит его силой.
Не приказывает.
Не угрожает.
И именно поэтому это работает.
Джон остаётся сам.
По своей воле.
Навсегда — в этих аккуратно сплетённых сетях, где холодная логика маскируется под заботу, а манипуляция звучит как любовь.
Рядом с человеком, которого он когда-то считал своим спасением.
И, возможно, до сих пор считает.
Харли Сойер
Единственный, к кому он продолжает тянуться.
Даже зная, чем это закончится.
Ведь Джон Крейн единственная любовь Доктора. Больная и вечная.
“Идентификация прошла успешно”
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.