Все начинается с отработки

Утро встречает Джеймса с распростертыми, грозящими удушить к боггартам объятиями и таким ощущением, будто его прожевал и выплюнул горный тролль. В голове, кажется, устроили вечеринку где-то как минимум сотня пубертатных буйствующих мандрагор, все тело болит и ломит, будто тот самый тролль еще и напоследок огрел дубинкой несколько раз – может, и прямо сейчас продолжает это делать, – а конкретно спина и вовсе горит настолько, что кажется, по ней проходится поток адского пламени. Хм. Не лучшее пробуждение в его жизни. Но если так подумать, то, пожалуй, и не худшее. Все-таки ему уже неоднократно приходилось просыпаться в Больничном крыле, более постоянным гостем здесь является разве что Лунатик, которого проблема по мохнатой части приводит в это место с незавидной стабильностью – раз в месяц. Ну а в случае Джеймса такие посещения в основном связаны с квиддичем, конечно, но еще иногда это бывало следствием не до конца проработанных мародерских розыгрышей – они, как благородные гриффиндорцы, всегда в первую очередь все свои выдумки испытывают на себе, так что сами же становятся жертвами этого. Не то чтобы он хоть о чем-то жалеет. Еще несколько раз причинами становились и дуэли со слизеринцами. По большей части со Снейпом, конечно… Стоп. Снейп. Глаза Джеймса резко распахиваются, когда та самая дубинка тролля огревает его по макушке воспоминанием о том, что именно привело его в Больничное крыло на этот раз – а он точно именно здесь и находится. Даже не глядя можно легко все понять хотя бы по одной только безошибочно узнаваемой неудобной твердющей койке. У него есть теория, что, как минимум частично, они здесь такие ужасные как раз для того, чтобы у студентов было как можно меньше соблазна подольше тут отлеживаться и почаще себе что-нибудь калечить. Ладно. Сейчас это неважно. Ломанувшая вперед волна паники и ужаса быстро вымывает любой намек на сонливость и заставляет подскочить на месте. Плохая идея. Очень плохая идея. Потому что изо рта тут же вырывается болезненный звук, а самого Джеймса валит обратно на койку, лицом в подушку. Ой. Похоже, ему удалось каким-то образом недооценить уровень дерьмовости собственного состояния. Ладно, он забирает свои слова назад. Это определенно худшее утро в его жизни – настолько плохо ему еще ни после одной травмы не было. А ведь Джеймс – капитан гриффиндорской команды по квиддичу и Мародер, так что в травмах неплохо разбирается! Но все-таки мадам Помфри знает свое дело, поэтому обычно к тому моменту, когда он просыпается, уже оказывается подлатан и собственное состояние ощущается вполне терпимым. Очевидно, этот раз – исключение. Чем же его настолько мощно приложило, если все еще настолько хреново? Это при том, что до сих пор ему казалось – у него достаточно высокий болевой потолок… как-то так это магглы называют, кажется? В общем, неплохо удается терпеть боль, да. По крайней мере, физическую. А иначе вообще в квиддич играть не смог бы – мадам Помфри-то, может, свое дело и знает, но никто не отменял тот момент, когда бладжер влетает в тело и ломает кости, например, но при этом все еще нужно забросить квоффл в кольцо. Потому что ну как иначе-то, долг охотника и капитана зовет. Хотя и это сейчас неважно. Сейчас вообще ничего неважно помимо того факта, что Джеймсу нельзя здесь разлеживаться. Потому что Снейп. Тот самый Снейп, из-за которого стало особенно отчетливо ясно, что физическую боль ему удается терпеть гораздо лучше, чем…  другую. Ту, которую он так профессионально умеет причинять одними только словами, которые срываются с его языка и влетают во внутренности, как бомбарды. Так что со Снейпом? Память подбрасывает Джеймсу разрозненные фрагменты того, как он гнался по всему Хогвартсу за этим пытающимся сбежать от него слизеринским придурком, как за особенно юрким, обретшим сознание квоффлом, чтобы можно было наконец нормально с ним поговорить. Как они оказались в каком-то безлюдном, пустынном коридоре. Как взгляд выхватил вспышку заклинания – проклятия? – летящего из-за угла в Снейпа. Дальше Джеймса накрыло страхом за него и на инстинктах, бездумно швырнуло вперед, он попытался прикрыть собой и… У него же получилось, да? Сердце тревожно сжимается. Получилось же, дементор побери?! Последнее воспоминание – это полные ужаса, широко распахнутые глаза Снейпа перед ним, ощущение того, как проклятие болезненно врезается в спину и облегчение от осознания. Все-таки успел. Дальше Джеймс, кажется, вырубился – и проснулся только сейчас, в Больничном крыле. В голове отстраненно мелькает мысль: в тот момент, кинувшись перехватить проклятие собственным телом, он даже не знал, а очнется ли по итогу вообще, и ему было… плевать. Главным оставалось только это – успеть. Прикрыть. Защитить. Тогда это были инстинкты. Сейчас, несмотря на вечеринку мандрагор в голове и накатившую панику, сознание все равно куда лучше осмысляет саму ситуацию, а судя по собственному состоянию можно предположить, что Джеймс действительно был очень, очень близок к тому, чтобы все и правда закончилось куда хуже. Все-таки мадам Помфри удается поднимать на ноги даже Лунатика после полнолуний, и если у нее не получилось полностью справиться с последствиями сейчас, значит, все плохо. Но все равно. Ему становится предельно ясно, что, если бы опять оказался там, в том коридоре, не зная, выживет ли сам, полностью понимая все возможные риски для самого себя, то… Ничего менять не стал бы. В любом случае бросился бы вперед. Успеть. Прикрыть. Защитить. Наверное, это что-то значит. Что-то важное. Возможно, даже что-то пугающее. Не то чтобы это новость для Джеймса – готовность без сомнений рискнуть собой и умереть ради близких ему людей. Сириус, Ремус, Питер, Лили, родители… он бы не сомневался ни секунды, спасая их ценой себя. Для него это что-то само собой разумеющееся. Разве не все точно также готовы отдать жизнь за тех, кто им дорог? Только вот… С каких это пор Снейп в числе самых близких и дорогих? Конечно, Джеймсу уже не впервой его спасать. Тогда, на пятом курсе, когда побежал в полнолуние под Гремучую иву – это был куда более осознанный шаг. Но, тем не менее, пошел на это без сомнений. Но той кошмарной ночью слишком много факторов слились воедино, дело было не только в том, что, несмотря на многолетнюю школьную вражду и взаимную ненависть, он никогда, никогда не желал Снейпу смерти по-настоящему и не оставил бы его умирать таким жутким образом, когда оставался шанс это предотвратить. Дело было еще и в Лунатике, который, укуси или, тем более, убей он кого-нибудь – и сгрыз бы себя за это чувством вины даже раньше, чем до него добралось бы Министерство, чтобы учинить расправу. Да и Бродяга, когда сполна осознал бы, что именно натворил, импульсивно ляпнув всего несколько слов, может, на судьбу Снейпа и наплевал бы. Но вот на судьбу Ремуса Люпина? Никогда. Так что… Да. Это был осознанный шаг. Никакого благородства или геройства – просто то, что Джеймс должен был сделать. Но в том-то и дело. На этот раз поступок оказался не осознанным – инстинктивным. Страх. Ужас. Потребность защитить. Уберечь. Крушение мира от одной мысли о том, что с Северусом гребаным Снейпом может что-то случиться. Если два года назад просто не желал ему смерти, тем более такой жуткой, то сейчас, кажется, сам умер бы следом, если бы умер он. О, Мерлин великий. Кажется, Джеймс и правда сильно вляпался, да? Но сейчас не до того, чтобы обдумывать эту мысль и проваливаться в какой-нибудь экзис-что-то-там-на-маггловском кризис по этому поводу. Потому что ему до сих пор неизвестно, чем все в том коридоре закончилось. Даже если он все-таки успел, сумел прикрыть собой и принять последствия полностью на себя… Что было дальше? Кто швырнул то проклятие? Сдался ли этот человек на одной попытке попасть в Снейпа? Или, может, как только Джеймс отрубился, его атаковали снова? В порядке ли этот слизеринский придурок? Кажется, нужно было все-таки хотя бы попытаться не попасть под проклятие и самому, чтобы продолжить сражаться и защищать на случай, если это превратится в полноценный бой. Но так далеко он в тот момент не думал. Да вообще не думал, не до того было. Просто действовал инстинктивно. Хотя, анализируя сложившийся в том коридоре расклад, он даже и не знает, как мог бы провернуть все так, чтобы под летящий луч не попал ни один из них. Слишком мало было времени. Слишком поздно заметил. Даже натренированные квиддичем инстинкты и скорость не могли в этой ситуации помочь. Тут был только выбор из двух вариантов: либо прикрывать Снейпа собой, либо оставаться в стороне. Хотя это не выбор вообще. Очевидно, что Джеймс сделал бы в любом случае. Оставаться в стороне? Даже не рассматривается. О, эпичные ножны Годрика. Как же сильно он вляпался. А теперь не знает, в порядке ли Снейп или собственные действия привели только к тому, что его просто еще раз атаковали секундой позже. Раз первая попытка подняться получилась не особенно удачной – вообще неудачной – он хотя бы оглядывается вокруг себя, убеждаясь, что остальные койки здесь свободные. Повод ли это для облегчения? Может, слизеринскому придурку плохо настолько, что его даже отправили в Мунго? Или… Уже некого было отправлять? Все внутри холодеет от этой мысли, но Джеймс стискивает зубы и усилием воли отмахивается. Нет. Не может быть. Он явно излишне драматизирует, нахватался плохих привычек у Бродяги. Это же Снейп! – пытается довольно бессмысленно обнадежить он себя. Который, может, и не заметил летящего в него проклятия – слишком был занят попытками сбежать от разговора между ними, слизеринский придурок, – но уж дальше-то должен был собраться и сконцентрироваться. Сомнительный плюс почти семилетней вражды заключается в знании того, что по части дуэлей они приблизительно на равных – оба достаточно сильны. Защитить себя, как и атаковать сам, Снейп точно в состоянии. Тем более против какого-то там студента – а это точно был студент, ну кто еще? – которому еще и храбрости хватило максимум на пущенное из-за угла, исподтишка проклятие. Слизеринец? Возможно. Конечно, не хочется быть предвзятым и мыслить стереотипами, и все-таки… Это было очень по-слизерински. Но, какими бы рациональными и здравыми ни были эти размышления, а беспокойство Джеймса они все равно ни капли не уменьшают. Ему нужно убедиться. Знать точно. А иначе попросту рехнется в этих стерильных четырех стенах, если будет тонуть в сплошных предположениях, догадках и тревоге! Так что он, скрипнув зубами, предпринимает еще одну попытку подняться, теперь уже зная, с чем столкнется, и действуя осторожнее, пытаясь игнорировать то, как боль с эпицентра на спине все сильнее растекается огнем по всему телу. Вот и чем же таким в него пальнули, раз даже мадам Помфри не смогла полностью исцелить и до сих пор так плохо?! Ну куда делся этот высокий болевой потолок? Подумаешь! Больно немножко. Ерунда какая. Можно и перетерпеть. Да и вообще не больно. Вот совершенно. Будто легоньким заклинанием комариного укуса пальнули. Или тяжеленьким. Круциатусом. Бля-я-ядь. Но Джеймсу нужно подняться, нужно увидеть Снейпа собственными глазами, нужно убедиться… – Что это вы делаете, мистер Поттер? – доносится до него знакомый строгий голос, и он валится обратно на больничную койку, опять лицом в подушку. Выворачивает голову так, чтобы посмотреть на с прищуром, недовольно глядящую на него мадам Помфри, руки которой очень осуждающе сложены на грудной клетке, а глаза прямо таки мечут молнии, обещающие расправу над тем, кто игнорирует все ее предписания. Хм. Это все, конечно, не обещающие ничего хорошего признаки – Джеймс достаточно частый гость в Больничном крыле, чтобы отлично знать этот взгляд. У него уже и без того создалась репутация кошмарного нерадивого пациента, имеющего – или нет, никто ничего не докажет – привычку не только игнорировать предписания, но еще и отсюда сбегать при первой же возможности очень загадочным образом, к которому, конечно, никакого отношения не имеет мантия-невидимка. Мадам Помфри, безусловно, человек очень добрый и великодушный… ровно до того момента, когда речь заходит об очередном студенте, который вредит себе сам, отказываясь нормально лечиться. Она никогда не повышает голоса, но даже посмотреть может так, что по струнке начинают ходить и бывалые авроры. Но прямо сейчас Джеймс вполне готов столкнуться с ее праведным гневом, испытывая некоторое облегчение от того, что перед ним наконец появился человек, у кого он можно получить ответы. Уж мадам Помфри-то точно должна знать, что со Снейпом! Один ее вид уже кое-что говорит. Если бы студент был в совсем кошмарном состоянии или с ним… с ним случилось бы что-то еще более ужасное – то она бы точно не выглядела привычно строгой, невозмутимой и спокойной, верно? Но прежде, чем задавать вопросы, нужно завоевать хотя бы немного расположения. Смягчить эту строгую ауру, а то ни о каких ответов и речи не будет идти. Так что, расплывшись в улыбке, Джеймс жизнерадостно провозглашает: – Мадам Помфри! Луч света в этом больничном царстве! Моя спасительница! Целительный дар этому миру, который не заслужил его, но нуждается в нем!.. – Раз уже в состоянии паясничать – значит, будете в порядке, – прерывает его мадам Помфри с цоканьем языка и немного ворчливым голосом, но тем, не менее, это срабатывает – строгая аура действительно немного смягчается, а Джеймс замечает в уголке ее губ намек на веселую улыбку. Которая, впрочем, быстро испаряется, когда она хмурится и припечатывает безапелляционным тоном: – Но вы сейчас не в том состоянии, чтобы скакать по палате, мистер Поттер. Так что угомонитесь и лежите смирно. Прекращайте свои попытки подняться с кровати, если не хотите провести в Больничном крыле время до самого выпуска. Вот. Именно поэтому гнев мадам Помфри – это воистину страшное явление, которое лучше на себя не накликать. Помимо того, что под ее разочарованно-строгим взглядом всегда начинаешь чувствовать себя виноватым нашкодившим щенком – если уж она решит запереть в этом стерильном аду до тех пор, пока полностью не убедится в выздоровлении собственного пациента, то даже сам Мерлин не сможет убедить ее отпустить его. Да что ж Джеймсу постоянно угрожают запереть где-нибудь до выпуска?! То на отработках, то в Больничном крыле… Произвол! Кошмар! Не Хогвартс, а Азкабан какой-то! Так, ну он точно заразился драматичностью от Сириуса. Но Джеймс знает, что если начнет сейчас бухтеть и возмущаться – только увеличит вероятность, что и впрямь в Больничном крыле на неизвестный срок застрянет и даже мантия-невидимка не поможет отсюда выскользнуть. Поэтому ему остается только приглушенно заворчать в подушку. Ладно, раз мадам Помфри выглядит такой расслабленной и даже позволяет себе намек на веселую улыбку – по крайней мере, можно быть уверенным, что Снейп действительно жив. Не то чтобы Джеймс сомневался в этом… Но все-таки. Да и если бы кто-то угодил в Мунго, наверняка она также выглядела бы куда более напряженной. Только это все еще не отвечает на его вопросы и беспокойство не прогоняет, даже не уменьшает. Так что он секунду-другую судорожно размышляет, как же поаккуратнее спросить то, что его правда интересует, но затем вспоминает, с кем имеет дело. Это же мадам Помфри. Студенты почти без сомнений приходят к ней с большинством своих травм и очень редко их скрывают, потому что точно знают: она – свой человек. Не только не будет задавать лишних вопросов, но и не сдаст и притворится глухой-слепой-непонимающей в случае, когда кто-то очевидно не хочет, чтобы о его травме или причинах этой травмы знали все остальные. Конечно, когда это что-то совсем опасное или под угрозой оказывается чья-то жизнь – то мадам Помфри не станет стоять в стороне. Но вот если речь идет о каких-то мелких дрязгах, дуэлях, чем-то вроде того – то она почти каждый раз притворяется, будто ничего не понимает и ведется на всякие нелепые отговорки. У Мародеров, например, существует целая коллекция таких отговорок разной степени идиотичности. Особенно хорош в их выдумывании Лунатик – у него имеется огромный опыт по части выдумывания отмазок на тему того, почему он каждый месяц попадает в Больничное крыло. В первый год даже Джеймс с Сириусом почти, почти велись на это. Вот вроде такой скромный, прилежный и правильный на вид, но душа у него истинного Мародера. Ну а для мадам Помфри всегда в приоритете – здоровье студентов, а всякие отработки и отнятые баллы она оставляет для профессоров. Однажды даже удалось стать свидетелем того, как кто-то – уже и не вспомнить, кто именно – из преподавателей пытался высказать ей на этот счет, так она только отмахнулась: – Я здесь, чтобы убедиться – все эти дети живы, здоровы, с полным набором конечностей и адекватно функционирующим организмом. А их отвратительное поведение – это ваши заботы. Скорее уж это я должна высказывать претензии на тему того, почему вы не в состоянии выполнять свою работу и заняться их воспитанием, а они не в состоянии даже зелья пить вовремя и без уймы капризов на этот счет. Как раз угодившему в Больничное крыло и притворявшемуся спящим Джеймсу тогда стоило немалых усилий не заржать, когда в ответ на эту отповедь прозвучало только какое-то растерянное блеяние. Так что он может быть уверен: даже если мадам Помфри и удивится тому, что он спрашивает о Снейпе, с которым они столько раз здесь оказывались из-за того, что дрались друг с другом, то лишних вопросов все равно задавать не станет. Уж точно не будет пускать слухи о странностях Джеймса Поттера, которого вдруг начало беспокоить благополучие Северуса Снейпа. Но даже если бы это было не так – какое сейчас дело до того, какую реакцию или последствия вызовет его вопрос, если главное убедиться, что этот слизеринский придурок в порядке? Да он так скоро на потолок полезет, если не услышит прямой ответ! Поэтому Джеймс все-таки спрашивает: – А вы не знаете, Снейп… Он как, в порядке? Вопрос, который должен был прозвучать отстраненно и равнодушно, как бы между прочим вброшенным и не имеющим для него никакого существенного значения, выходит слишком хриплым, слишком обеспокоенным, слишком… Слишком. Ладно, плевать. Главное, ответ уже наконец получить! Вместо ожидаемого удивления на лице мадам Помфри появляется какое-то странное, сложное выражение прежде, чем оно становится опять привычно непроницаемым – именно с таким выражением она когда-то залечивала их раны, полученные в Запретном лесу, притворяясь, будто не понимает их источника. Тогда-то они и убедились окончательно, что от нее свои травмы точно не нужно скрывать. – Помимо сильного магического истощения, последствия которого уже должны были пройти – в полном, – наконец, также непроницаемо отвечает мадам Помфри. В первую секунду Джеймс выдыхает, от облегчения весь растекаясь по кровати – ну наконец-то! Слава Мерлину, Годрику и даже Салазару! Прямой ответ. Точное знание. Именно то, что ему нужно было. Лучше бы, конечно, собственными глазами увидеть… но ладно, пока что и этого хватит. Причин подозревать ее во лжи у него нет. Зачем ей это вообще? Так что, да, со слизеринским придурком все и правда должно быть в порядке. Только вот… Только после этого, первого облегчения, он по-настоящему обдумывает то, что сейчас услышал. Тут же напрягается вновь, когда сознание цепляется за некоторые слова, обрабатывая услышанное полностью. – Магическое истощение? От чего? – непонимающе, вновь чуть встревоженно спрашивает Джеймс, хмурясь, и видит, как несколько мгновений мадам Помфри колеблется прежде, чем тяжело вздохнуть и все-таки приняться объяснять: – Мистер Поттер, думаю, вы уже и сами должны были понять, что в вас попали не просто режущим заклинанием. Иначе вы не чувствовали бы до сих пор такой сильной отдачи, которая не позволяет вам даже спокойно подняться. Большинство в вашем состоянии опять потеряло бы сознание от одной только попытки. Это была мощная темная магия. Именно мистер Снейп смог справиться с основными последствиями к тому моменту, как подоспели мы с директором и профессором Макгонагалл. Тем самым он гарантировал, что вы выживете. Если бы не это… – ее брови сходятся к переносице, а губы поджимаются, когда она продолжает, ощутимо, редким для нее образом помрачнев: – Я не знаток темной магии, мистер Поттер, и не думаю, что смогла бы помочь, как бы ни хотела. Наверное, что-то сумел бы сделать директор, но к тому моменту, когда мы все подоспели, вы… вы могли просто истечь кровью. Глядя на нее, Джеймс удивленно моргает. О. Значит, не просто проклятие, а еще и темная магия? Вероятность того, что это был слизеринец, увеличилась. Конечно, и на других факультетах могут этим увлекаться, но именно там такие встречаются куда чаще. Ладно, по собственному состоянию он уже догадался, что все могло закончиться для него гораздо хуже, но услышать подтверждение вслух от человек, который действительно разбирается в целительстве… Хм. Наверное, Джеймс должен быть куда сильнее испуган перспективой того, что, вроде как, чуть не умер. Но вместо этого мозг сначала цепляется за тот факт, что на его месте мог быть Снейп – и это пугает куда, куда сильнее. А следом и за то, что по итогу именно он, из всех людей, сумел спасти. Захотел это сделать. Надо же. Хотя это все еще не отвечает на его вопрос, поэтому Джеймс, не позволяя себе слишком обнадеживаться последним фактом, вновь спрашивает: – Но магическое истощение?.. – Ах, да, – кивает мадам Помфри, поясняя: – Контрпроклятие, которое использовал мистер Снейп, требует огромной магической мощи и много сил от заклинателя. К тому моменту, когда мы прибыли, он был на грани обморока, но смог остановить ваше кровотечение. Хотя вы все еще оставались в ужасном состоянии, опасности для жизни больше не оставалось. Откровенно говоря, я впечатлена – вряд ли кто-то еще из студентов и, пожалуй, даже немногие из профессоров, были бы способны на такое, даже зная, как нужно действовать. Но мистер Снейп сделал все, что мог, и даже больше, чтобы вам помочь. Вот значит как. Уткнувшись лицом и подушку и ощущая, как глупо сбивается сердечный ритм, Джеймс заставляет себя размеренно, шумно выдохнуть и очень, очень пытается не принимать все это на свой счет. Все-таки, каким бы Снейп ни был мудаком – он не совсем тот равнодушный ублюдок, которым пытается притворяться, и вряд ли стал бы безразлично наблюдать за чужой смертью. Тем более за смертью того, кто только что прикрыл его собой, даже если это его школьный враг и человек, которого ненавидит. Смерть которого в теории должен был бы встретить с ликованием. Наверное, и у него есть какое-то понимание чести. Возможно, им руководствовало чувство вины. Или, скорее уж, долга. Потому что – быть должником какого-то гребаного Джеймса Поттера, гриффиндорского идиота, болвана, невыносимого выскочки, вечно пытающегося выставить себя героем? Ну, или что там еще мог бы о нем сказать… О, да Снейп ему и предыдущее спасение на пятом курсе до сих пор явно не простил! Он точно не захотел бы, чтобы на него оказалось взвалено еще одно. Все эти размышления неприятно оседают в желудке, но зато звучит рационально. Логично. Очень на него похоже. Только вот, если мадам Помфри права – а нет оснований полагать, что это не так, – то Снейп не просто спас, а едва не наизнанку вывернулся, чтобы Джеймс не умер там, в том коридоре. До магического истощения себя довел, а ведь если не прощупать грань, случайно пересечь ее, у этого могут быть серьезные последствия, вплоть до потери магии. Конечно, он умен и наверняка знал, когда, в какой момент нужно остановиться, чтобы все не пришло к этому. Но даже так все равно довел себя почти до обморока, а это… Это уже как-то слишком. Ну, знаете ли, не по-слизерински. Одно дело – не наблюдать равнодушно за чужой смертью и попытаться помочь или не желать оставаться в должниках. Совсем другое – вот так рисковать, истощить свою магию и довести себя почти до обморочного состояния ради этого. Но Джеймс внутренне встряхивается и все еще пытается не придавать этому того слишком большого значения, которого в поступке Снейпа наверняка и нет. Хватит. Без того уже слишком много надумал и слишком много значения придал тому, что между ними. Так что, лишь бы как-то привести ситуацию к более привычному раскладу и отпихнуть от себя подальше ненужные, катастрофичные для самого себя предположения относительно мотивов, Джеймс хмыкает и бурчит приглушенно в подушку: – Странно, что он не остался стоять в стороне и не наблюдал радостно, как я подыхаю. Ведь именно это – то, как Снейп должен был поступить, да? Все-таки его ненависть к Джеймсу – это концентрат и выжимка целых семи лет их вражды, дуэлей, драк, ссор, ругани, оскорблений. Всего лишь несколько недель секса-из-ненависти едва ли могли что-то для него изменить. Глупо было даже на секунду предполагать и допускать, будто это так. Так что у Снейпа есть все основания для того, чтобы радоваться смерти какого-то гриффиндорского идиота. Нельзя об этом забывать. – Мистер Снейп точно выглядел настолько далеким от радости, насколько это возможно, мистер Поттер. Мне никогда не приходилось видеть его настолько испуганным или встревоженным, в том числе и тогда, когда он сам попадал сюда с серьезными травмами, – произносит мадам Помфри чуть мягче, и даже если Джеймс ее сейчас не видит, в голосе звучит слишком уж много понимания. Слишком уж. Ну… Лили вот обо всем уже знает, как, с высокой вероятностью, и Ремус. Есть ли возможность, что и мадам Помфри как минимум догадывается? Просто, как и всегда, умеет тактично замалчивать то, что ее пациенты обсуждать не желают, и притворяться, будто чего-то не замечает? Звучит правдоподобно, но осознание этого какое-то флегматичное, паниковать и переживать нет ни сил, ни желания, ни ресурса. Не такие они со Снейпом скрытные, как сами себе казались, похоже. Хах. Но, наверное, Джеймс Поттер, который прикрывает собой Северуса Снейпа от проклятия, и Северус Снейп, который истощает свою магию, чтобы минимизировать последствия этого проклятия для Джеймса Поттера – уже само по себе достаточно палевно, да? Было бы даже странно, если бы мадам Помфри, наблюдавшая за происходящим из первых рядов, не сделала никаких выводов из всего этого. – Все, мистер Поттер. Хватит разговоров. Теперь давайте осмотрим ваши раны и перевяжем вас, – тем не менее, лишь бескомпромиссно припечатывает она, не дожидаясь никаких ответов и не развивая эту тему дальше, как всегда тактично притворяясь глухой, слепой и ничего не понимающей. Пока мадам Помфри принимается осторожно убирать бинты и водит над спиной Джеймса волшебной палочкой, бормоча заклинания – тот стискивает зубы крепче, чтобы ничем не выдать боль. Гребаная темная магия и ее последствия. Уф. Он пытается хоть на что-то от этого отвлечься. В этот момент очень вовремя в голове вдруг всплывают смутные, расплывчатые воспоминание о тонких, осторожных, длинных пальцах, касающихся его лица; о яростном шипении на тему того, какой он гриффиндорский идиот без инстинкта самосохранения; о знакомых почти черных глазах, в которых мешались ярость, страх, беспокойство и что-то совсем уязвимое, почти беспомощное; об изящной длинной шее, в которую зарывался лицом, перекинув руку через чужой живот и распластавшись по знакомой  твердой грудной клетке с выпирающими ребрами, пока аккуратные, худощавые, но сильные руки осторожно обнимали в ответ за бедро и плечи… Резко распахнув глаза, Джеймс удивленно моргает. Это… Это когда происходило вообще? Он ничего такого не припоминает! Уж точно выцарапал бы в памяти каждую деталь, если бы это происходило! Разве что… Прошлой ночью?.. Кажется, Джеймс приходил в себя, но забыл об этом? В тот момент сознание у него было совсем мутное, его клонило в сон, и он едва соображал, так что воспоминания немного обрывистые… Воспоминания ли? Может, ему это просто приснилось в лихорадочном бреду из-за боли? Ну какова вообще вероятность, что Снейп и впрямь был здесь? Что яростно шипел ему в лицо отчаянные слова о том, как чуть не потерял Джеймса, выглядя страшно близким к разрушению из-за этого? Что касался его лица с осторожностью, опасно близкой к нежности? Что остался и даже улегся в кровать рядом, притянув к себе и позволив на себе спать? Нет. Даже в теории звучит невозможно. Точно какой-то лихорадочный, основанный на боли бред. Горько-сладкий несбыточный сон. А еще… память услужливо подбрасывает информацию о том, что он обещал остаться – но Джеймс проснулся один. Так что либо не сдержал обещание, либо это действительно просто сон, а то и вовсе галлюцинация из-за лекарственных зелий. Но с языка все равно чуть не соскальзывает глупый вопрос о том, а был Снейп здесь, приходил ли его навестить. Хорошо еще, что Джеймс успевает вовремя прикусить язык. Даже если мадам Помфри и догадывается обо всем, не задавая при этом лишних вопросов и заслуживая доверия, но спрашивать такое все равно будет слишком. Осознанно лишний раз лучше уж не палиться. Как бы рационально ни звучала догадка о том, что ему все это просто приснилось, Джеймс в любом случае не может удержаться от того, чтобы осторожно и как можно более небрежно задать более общий вопрос: – А ко мне кто-то приходил с тех пор, как я оказался здесь? – Конечно, мистер Поттер, – легко отвечает мадам Помфри, либо действительно не уловив подвоха, либо отлично притворившись, что не уловила. – Ваши друзья, мистер Блэк, мистер Люпин и мистер Петтигрю примчались почти сразу, как вы сюда попали. Мисс Эванс еще была здесь. Многие гриффидорцы, некоторые из Хаффлпаффа и Рейвенкло стремились вас увидеть – но я не пустила никого, кроме ваших лучших друзей, которые просто не оставили бы меня в покое, если бы вас не увидели. Да и позволила им зайти только тогда, когда убедилась, что ваше состояние более-менее стабильно. …но никаких слизеринцев, верно? Ожидаемо. Все равно Джеймс ощущает легкий укол разочарования. А еще немного – вины, ему бы хоть немного порадоваться и быть благодарным друзьям за то, что приходили. Но тут-то как раз сомнений не было. Сам обеспокоенно примчался бы к любому из них тут же, как только узнал бы о происшествии, и понимает – они поступят ради него также. А вот кое-кто другой… Эх. Как же Снейп прав, когда называет его гриффиндорским идиотом. Действительно просто слишком размечтавшийся гриффиндорский идиот, которому еще и снятся глупые сладкие сны об одном конкретном слизеринском придурке. Когда мадам Помфри вновь перевязывает его и помогает приподняться, чтобы выпить лекарственные зелья – Джеймс ворчит, недовольный осознанием того, что после этого наверняка опять отрубится. Но ему хочется побыстрее из Больничного крыла выбраться, а для этого нужно выздороветь. Так что уже готовится опрокинуть зелье в себя, когда вдруг вспоминает еще один фрагмент из того то-ли-разговора-то-ли-сна. Замерев – он переводит взгляд на мадам Помфри и спрашивает с ужасом: – Какой сегодня день? Матч же еще не прошел?! Мало ли! Вдруг Джеймс здесь валяется уже не первые сутки, а это утро не следующего дня, а следующего следующего дня, например? Это же кошмар, если так! Только не это! Он не мог пропустить свой последний матч в Хогвартсе! Жизнь кончена, если так! Зачем вообще дальше существовать?! Да, Джеймс опять демонстрирует то, чему научился у Сириуса, и драматизирует. Но на этот раз уровень драматизма как раз соответствует случаю! – Если вы о квиддиче, то, насколько я знаю, матч должен быть завтра, – спокойно отвечает мадам помфри, возмутительно не разделяя ужаса Джеймса, но зато предоставляя ценную информацию – и он выдыхает с облегчением. Хорошо. То есть, плохо, конечно, что придется пропустить финальную тренировку, тут без вариантов. Но не настолько плохо, как могло бы быть. Значит, его действительно вырубило только вчера и есть еще целые сутки, чтобы… – Подождите-ка. Вы же не собираетесь участвовать в этом мачте, мистер Поттер? – вдруг проницательно продолжает и спрашивает мадам Помфри, подозрительно прищурившись. – Какое возмутительное обвинение! – тут же возмущенно выпаливает Джеймс, но прежде, чем она успела бы выдохнуть с облегчением, продолжает с растянувшей губы ухмылкой: – …в том, что я мог бы хотя бы задуматься о не-участии. Взгляд мадам Помфри тут же острее и тверже, она, уже обработавшая раны, опять осуждающе складывает руки на грудной клетке и строго припечатывает: – Нет, мистер Поттер. Никакого квиддича. Вы буквально чуть не умерли вчера… – Только чуть! – конечно же, не может удержаться и принимается спорить Джеймс, который уж от квиддичного матча точно так легко откажется. Только вот и мадам Помфри от своего целительского долга явно отказываться не собирается. – Вы все еще не в состоянии встать с кровати, мистер Поттер… – Это потому, что вы меня остановили! – Я вообще подумывала о том, чтобы оставить вас в Больничном крыле если уж не до выпуска, то как минимум на неделю… – Смилостивьтесь, я же в мумию здесь превращусь за такой срок! – Так что вы точно будете не в состоянии участвовать в матче уже завтра, включите же хоть раз в жизни свое здравомыслие, мистер Поттер! – еще тверже договаривает мадам Помфри, на крик все еще не срываясь даже в явном праведном раздражении, но зато глядя тем самым взглядом грозной медсестры, которая отказывается позволять своим пациентам самим себя калечить. А Джеймс припоминает, что во сне, кажется, у него происходил похожий диалог. За исключением того, что Снейп был куда менее сдержанным в выражениях, куда более яростным и, похоже, даже близким к тому, что проклясть его уже самому, лишь бы лишить возможности и правда на матч отправиться. О чем, кажется, вполне прямолинейно заявил… Мысленно Джеймс фыркает не без некоторого всплеска катастрофической, сжавшей ему сердце нежности – все-таки, и в его снах Снейп остается Снейпом, ядовитым слизеринским придурком, даже заботящимся исключительно в своем ядовито-слизеринском стиле. Похоже, что он и впрямь устраивает таким, какой есть, и ничего в нем не хотелось бы менять, да? Насколько же Джеймс безнадежный. – Это мой финальный, самый последний матч во время учебы в Хогвартсе. Я просто не могу его пропустить, мадам Помфри. Правда не могу. Я же потом всю жизнь об этом жалеть буду, – произносит он на этот раз куда серьезнее, без следа шутливости. Конечно, его сложно понять людям, которые далеки от квиддича или вовсе недоумевают, почему от него можно фанатеть – а ему сложно понять таких людей. Но это правда важно для Джеймса. По-настоящему. Сильно. Он знает, что упущенный шанс будет неприятно царапать его до конца дней, сколько бы эти дни ни продлились в условиях войны, когда все это вообще наверняка перестанет иметь значение – мысль, которую лучше не думать. Но… будет ли у него вообще шанс еще сыграть, тем более на относительно серьезной основе, когда Хогвартс закончится? Для Джеймса квиддич и полет – это почти как дыхание, и если бы они жили в мире получше, он бы точно хотел стать профессиональным игроком. Только вот они не живут в мире получше. Еще одна мысль, которую лучше пока что не думать – для этого у него будет еще уйма возможностей. Пару секунд мадам Помфри продолжает сверлить его строгим взглядом. Но затем вздыхает. – Даже если я добьюсь запрета на участие в завтрашнем матче для вас от директора – вы же все равно сбежите и поучаствуете, даже если вам придется для этого выпить оборотное зелье? – недовольно спрашивает она, и Джеймс расплывается в улыбке, жизнерадостно провозглашая: – Спасибо за идею, мадам Помфри! А ведь действительно идея! Он даже не додумался… Но тогда ему пришлось бы отобрать шанс на игру у кого-то из своей команды, кем стал бы притворяться, а на такое не пошел бы. Его сокомандники почти такие же квиддиче-отбитые и почти настолько же будут страдать, если возможность сыграть упустят. Но это, конечно, вслух можно и не уточнять. В ответ она недовольно цокает языком и безнадежно качает головой, но Джеймс вновь замечает улыбку в уголке ее губ перед тем, как она опять становится серьезной и произносит с показательно-тяжелым вздохом: – Ладно. Я посмотрю, что можно сделать и получится ли поднять вас на ноги к завтрашнему дню, – прежде, чем он успевает возликовать, добавляет строже и тверже: – Но не спешите радоваться, мистер Поттер! Я ничего не гарантирую. И вам следует придерживаться всех моих предписаний: пить зелья, не подниматься с постели, побольше спать, поменьше двигаться… Лучше вообще не двигаться без моего разрешения. – Все, что прикажете, мадам Помфри! – с готовностью соглашается Джеймс, потому что он-то, конечно, выползет на поле в любом состоянии, даже таком, как сейчас, на одном только гриффиндорском упрямстве и запале «квиддичном болезни», как называет это Ремус. Но лучше бы при этом от него на поле еще и была польза, да. А ради этого готов пить всякие мерзкие горькие зелья и валяться бревнышком на больничной койке. В ответ мадам Помфри лишь щурится на него подозрительно и вздыхает, недовольно ворча: – Какое оптимистичное заявление. Да будто вы вообще когда-нибудь были способны провести больше пяти секунд без движения. В ответ Джеймс смеется и, когда она строго приказывает: – Зелье, мистер Поттер! – Уже, мадам Помфри! – тут же отвечает, наконец все-таки опрокидывая в себя мерзкое горькое зелье и оставляя себе поблажку только в виде того, чтобы демонстративно скривиться в отвращении. Ну а вскоре после этого – опять отключается. Когда Джеймс просыпается в этот раз, то тут же, даже еще не открыв глаза и не успев толком понять, чувствует ли себя хоть немного лучше – ощущает на себе пристальные и безошибочно, на уровне инстинктов узнаваемые взгляды нескольких пар глаз, уже догадываясь, кому именно они принадлежат. Приоткрыв веки, он быстро убеждается в своей правоте – ага, а вот и его родные придурки, которые, как семья, и смотрят на его теперь с разной степенью беспокойства и осуждения. Так что Джеймс опять закрывает глаза, зарывается лицом в подушку и преувеличенно-горестно, приглушенно ворчит: – Кажется, мне снится кошмар. Нужно отмотать время до момента, когда я проснусь по-настоящему. – Да, Поттер. Ты действительно оказался в кошмаре, потому что я стану твоим самым жутким кошмаром, – тут же следует ответ замогильным, мрачным голосом, и реакцией на это непроизвольно дергается уголок губ. Каким бы угрожающим ни пытался звучать Сириус, облегчения и беспокойства в его голосе слишком много, чтобы можно было это перебить, и Джеймс все-таки поворачивает голову. Опять открывает глаза. Ему хочется перевернуться хотя бы набок, чтобы лучше видеть явившихся к нему в Больничное крыло друзей, но он вспоминает приказ мадам Помфри даже не двигаться лишний раз без ее разрешения. Понимая, что балансирует на бритвенно-тонком льду и ему действительно нужно сделать все, чтобы завтра быть настолько в форме, насколько возможно, Джеймс решает лишний раз не злить медсестру попытками лечь на спину. Вот надо же было ему именно таким образом словить проклятие! Как неудобно! О практичной стороне ситуации он точно не думал в тот момент, когда под него бросился. А надо было подумать! Лучше б грудиной ловил, ей-Мерлин. Но в завтрашнем матче Джеймс все еще хочет поучаствовать, даже если это будет стоить ему жизни – чего лучше вслух не говорить, конечно. Потому что за такие заявления не то, что Снейп, даже лучшие друзья могут начать угрожать его проклясть, только бы у него не было возможности воплотить свои планы в жизнь. – Как ты смеешь так говорить с больным человеком, который только вчера был на пороге смерти, Блэк? – ворчит в ответ Джеймс шутливо. Но лишь запоздало понимает свою огромную ошибку, когда видит, как не только лицо Сириуса, но и лица Ремуса, Питера и Лили в ответ на такое заявление болезненно дергаются, от чего он тут же чувствует себя виноватым. Рановато еще для таких шуток, да? Можно было и догадаться. – Не могу гарантировать, что с такими заявлениями ты опять не окажется на этом пороге прямо сейчас, Поттер, – едко выплевывает Сириус, и на этот раз угроза звучит куда убедительнее, потому что он начинает выглядеть разозленным настолько, что это даже перебивает собой беспокойство и боль в его глазах Но Ремус – храни Мерлин его сердце, душу, почки и прочие жизненно важные органы! – кладет руку ему на плечо и произносит успокаивающе: – Ладно тебе, Сириус. Он просто еще под лекарственными зельями и наверняка плохо соображает, вот и несет всякую чушь. Уверен, ты сам на его месте шутил бы похуже. Даже не пытайся с этим спорить, я слишком хорошо тебя знаю, Бродяга, – припечатывает он, когда возмущенный Сириус уже открывает рот, очевидно, для спора. – Хотя я не могу сказать, что Ремус неправ, – вклинивается Лили. – Но это тот редкий случай, когда я согласна с Блэком, – и, взглянув на Джеймса, она опасно щурится, припечатывая: – Будешь пытаться шутить о том, как чуть не умер – и не могу гарантировать твою сохранность, Поттер. – Вот видишь! Даже Эванс со мной согласна! Ты вообще понимаешь весь масштаб катастрофы, Сохатый?! – с театральным возмущением вскидывается Сириус, всплескивая драматично руками, но при этом выглядя вполне  искренне ошарашенным тем, с какой неожиданной стороны получил поддержку. – Мы с Эванс в чем-то согласны. Повторяю на всякий случай, если до тебя и правда туго сейчас доходит. Мы. С Эванс. Согласны. Друг с другом. Представляешь, до чего ты нас довел?! Это же звучит, как пролог к крушению всего мира! – договаривает он с наигранным ужасом, комично округляя глаза. Хотя в этой шутке есть только доля шутки. Все-таки, согласные в чем-то друг с другом Лили и Сириус – это действительно звучит, как предвестник чего-то катастрофичного, учитывая их склонность спорить друг с другом даже тогда, когда они сходятся во мнениях. Но, раз Бродяга опять принялся драматизировать и театральничать, перестав злиться – можно считать, что основная опасность миновала, а Джеймс если еще не прощен, то близок к этому. Уже что-то. Все-таки, долго дуться друг на друга они оба никогда не умели. Не считая того случая во время полнолуния на пятом курсе, когда все было, ну, сложно, их рекорд надутой игры в молчанку друг против друга – три минуты сорок шесть секунд. А как раз засекший время Ремус клянется, как в это время чуть не сломался переменно-пространственный или какой-то там континуум – чем бы он ни был – от того, насколько сама вселенная противилась этой противоречащей всем основополагающим догматам – а это что такое? – идее. Поссорившиеся Джеймс Поттер и Сириус Блэк. Пф. Да, и он иногда бывает драматичным настолько, что кажется – если бы постарался, даже смог бы отобрать корону королевы драмы. Бродяга на них всех влияет вот так. Только вот момент кажущегося спокойствия длится недолго, потому что Сириус вдруг прищуривается подозрительно и не произносит уже другим, куда более мрачным голосом: – Но объясни-ка мне, Сохатый, как ты вообще оказался на больничной койке? Что это за разговоры о том, что ты бросился защищать Нюниуса – Нюниуса, из всех людей, я не верю, что вообще говорю это вслух! – и из-за этого чуть не умер? Замерев, Джеймс ощущает небольшой прилив паники. Ой. Это уже что-то на сложном. Вот о том, как будет объяснять ситуацию своим друзьям, он как-то совсем не подумал. Ну, не до того было. Конечно, даже если в ключевой момент в голову вдруг и пришла бы мысль о том, в насколько шоковом состоянии будет Сириус от такого поворота событий – это все равно не остановило Джеймса, и он в любом случае бросился бы под проклятие. Но это не отвечает на вопрос о том, что ему теперь делать-то! Впрочем, на этот раз – то ли осознанно, то ли нет, – его спасает Лили, когда, строго взглянув на Сириуса, холодно произносит: – Вообще-то, у него есть имя. Северус Снейп, если ты вдруг забыл. Напоминаю просто на всякий случай. Вдруг у тебя память, как у гиперактивного щенка, хотя это не звучит убедительным оправданием. Думала, ты уже достаточно вырос для того, чтобы перестать разбрасываться оскорбительными бессмысленными прозвищами. – Увы, но в моей памяти действительно отведено место для такой бесполезной информации, как это имя. К слову, а я вот думал, ты достаточно поумнела, чтобы перестать защищать Нюниуса, – не остается в долгу прищурившийся, принимающийся ехидничать Сириус. Ну а дальше все это, конечно же, превращается в ругань. Недолго же длилось их согласие. – Дело не в защите, а в элементарных правилах и поведения и адекватности, Блэк. – Не знаю, как все это относится к Нюниусу, который точно ничего не знает ни о правилах поведения, ни об адекватности, Эванс. Все это явно никак, даже отдаленно его не касается, и ты должна была уже это понять. Так почему я должен… – Ты не можешь оправдывать собственное отсутствие адекватности тем, что считаешь неадекватным кого-то еще… – Да я всего лишь называл Нюниуса Нюниусом! С чего такая истерика, Эванс? – Так, значит, у меня истерика, Блэк?.. – Ну и где мадам Помфри, когда она так нужна, чтобы запретить вам разводить ругать у постели больного и вызывать у него стресс? – приглушенно ворчит Джеймс, опять зарываясь лицом в подушку, чтобы заглушить весь этот спор на все более повышенных тонах и не особенно надеясь быть услышанным. Ощущая себя жутко уставшим просто от того, что ему приходится все это выслушивать. Ну вот серьезно. Эти двое же на самом деле друзья – пусть оба и отрицают это – и вполне могут находить общий язык, когда сами захотят. Так почему бы им прямо сейчас не проявить чудеса согласия не только относительно сомнительных шуточек Джеймса о собственной чуть не свершившейся смерти, а? Может, еще раз пошутить на этот счет? Просто чтобы они опять ополчились против него, а не против друг друга. Только вряд ли это поспособствует воцарению спокойствия, так что вариант так себе. Ух. По крайней мере, похоже, заданный без надежды на ответ вопрос все же доносится до ушей Сириуса и Лили – потому что, стоит отдать им должное, они оба тут же замолкают, стоит это сказать. А когда Джеймс все-таки вновь смотрит на них, оба выглядят виноватыми и чуть-чуть пристыженными. Ну, хоть что-то. Снова. Но, кажется, ему все-таки придется как-то объяснить свой поступок перед Бродягой, потому что тот точно так просто не успокоится – даже сейчас, пристыженный он так и продолжает смотреть с подозрением, непониманием и возмущением. Ну, а еще беспокойством, конечно. Поэтому Джеймс решает сразу с этим разобраться, вздыхает и произносит: – Чего ты вообще ждал от меня, Сириус? Что я буду просто стоять в стороне и равнодушно смотреть, как Снейп умирает, ничего не делая? – Ну… да! – подтверждает Сириус возмущенно, так, будто это что-то очевидное. А Джеймс хмуро на него смотрит. Конечно, Бродяга – отличный, верный друг и замечательный человек, в этом нет сомнений. Но не новость, что иногда он может быть… импульсивным, даже немного жестоким по отношению к тем, до кого ему дела нет или, тем более, кого презирает. А временами, пусть и только на словах, потом искренне об этом жалея – и к тем, кто ему важнее самого себя. Конечно, Джеймс знает об этих его недостатках и принимает таким, какой есть, но иногда у таких сторон личности бывают слишком неприятные последствия. Снова вспоминается та история на пятом курсе, когда Сириус рассказал Снейпу, как попасть в проход под Гремучей ивой. Наверное, она никогда не сможет полностью забыться, даже если все в их компании всех простили. Зная своего лучшего друга, своего брата также хорошо, как самого себя, Джеймс понимает, что Бродяга на самом деле сказал это тогда импульсивно, на порыве злости. Недооценив Снейпа и будучи уверенным, что тот смалодушничает и просто не рискнет действительно сунуться в проход, чтобы проверить свои и без того уже имевшиеся на тот момент догадки о таинственной болезни Ремуса. Соответственно, и о последствиях того, что он все-таки рискнет – не подумал вовсе. Все-таки, будучи импульсивным и даже временами жестоким по отношению к тем, кого презирает и ненавидит, Сириус не убийца и осознанно никогда не послал бы Снейпа на смерть. А тем более никогда не допустил бы того, чтобы что-то такое случилось с Ремусом. Но, увы – Бродяга не думал. Не анализировало то, что нес. Такое с ним иногда случается. Как следствие этого – все чуть не обернулось самой настоящей ужасающей катастрофой. Можно считать чудом, что Джеймс вовремя обо всем узнал и успел самый кошмарный расклад предотвратить так, что никто по итогу не пострадал. Как бы сильно ни ненавидел Снейпа, он действительно никогда не желал ему смерти. Не по-настоящему. Как ни пытается, не может даже вспомнить, чтобы даже на словах когда-нибудь такое допускал и выдавал хоть когда-то. Хотя Джеймс, пожалуй, все-таки готов признать – куда больше тогда его волновала судьба Лунатика, который не только был бы ужасе и навсегда застрял бы с чувством вины, даже если бы просто укусил Снейпа, а уж тем более если бы убил его. Пусть на деле его вины в этом и не было бы. Но также неизвестно, что с ним сотворили бы – никто не учел бы того, что Ремус себя не контролировал и не хотел этого, или что были обеспечены все меры безопасности, какие возможны. Его судили бы, как убийцу. Как монстра. Он еще и наверняка считал бы, будто заслужил это. А Джеймс ни за что не допустил бы, чтобы его другу пришлось со всем этим столкнуться. Но даже если бы речь не шла об одном из его лучших друзей, он знает, что все равно помчался бы спасать Снейпа, узнав о такой опасности. Просто не смог бы иначе. Не смог бы стоять в стороне, когда кто-то может умереть. Тем более, умереть так. Кому вообще пожелаешь смерть в пасти оборотня? Да и стать оборотнем… Столько лет наблюдая за мучениями Ремуса несложно прийти к выводу, что такой судьбы никто не заслуживает, пусть Джеймс и искренне считает, что к оборотням относятся ужасно несправедливо. Если бы общество было адекватным – то позаботилось о том, как их интегрировать и приспособить к остальным, а не о том, как отрезать от обычного окружения, и тем самым озлобить. То, что в Лутанике нет злобы по отношению к миру, который его отторгает и относится к нему, как к грязи, многое говорит  о его силе духа с точки зрения Джеймса. Так что, да, он в любом случае попытался бы спасти Снейпа, пошел бы на этот риск. Даже при том, что тогда действительно ненавидел его. Хотя стоит отдать этому слизеринскому придурку должное. Отправиться во время полнолуния в проход под Гремучей ивой, уже догадываясь, что там его ждет озлобленный кровожадный оборотень? От Слизерина здесь разве что уровень мстительности – это же насколько ему хотелось насолить Мародерам, что ради этого оказался готов даже собой рискнуть! Но в остальном? Импульсивно. Необдуманно. Рискованно. Глупо. Очень уж… По-гриффиндорски. О, Снейп наверняка будет в ярости, если сказать это ему в лицо! Надо бы как-нибудь провернуть такой трюк. Очень по-гриффиндорски рискнуть ради этого быть проклятым. Опять. Пф. Ну а сейчас, после всего, после этих нескольких недель, разделенных на двоих – Джеймс только все отчетливее и отчетливее осознает, что как осознанно, так и импульсивно, тем более не смог бы оставаться в стороне, даже если бы попытался. …а он бы не попытался. Теперь, стоит думать о возможной смерти Снейпа, и ощущается не просто обычный человеческий ужас при мысли о том, что кто-то может умереть. Теперь этот ужас вышел на совсем другой уровень. Теперь только все сильнее крепнет осознание того, что, если бы что-то случилось с ним, если бы они все-таки поменялись местами и он истек кровью на собственных руках там, в том коридоре – то сам Джеймс умер бы за ним следом. Это даже уже перестает его удивлять. Все-таки он ведь признал свои чувства к этому слизеринскому придурку и смирился с ними. Так чему тут уже удивлялся? Остается только смириться и страдать. Что ж ты творишь, Поттер? Но вот Сириус все еще его ненавидит, у него нет причин для изменений в отношении. Безусловно, он без сомнений рискнет жизнью и броситься на защиту любого из тех, кто сейчас здесь находится – в том числе и Лили. Сколько бы они ни переругивались и ни отрицали это – все-таки точно уже стали друзьями, пусть и на свой, ругливый манер. Зато когда дело касается кого-то, кого Бродяга ненавидит? Здесь ему всегда было сложно понять, как ради такого человека можно собой рисковать. – То, что ты готов легко послать Снейпа на смерть, не значит, что Джеймс такой же, – вдруг, прежде чем нахмурившийся, поджавший губы Джеймс успел бы ответить – слышится непривычно холодный голос Ремуса, а стоит перевести на него взгляд, как остается только наткнуться на нетипично, редким образом ледяные глаза, смотрящие на Сириуса. Четверо в этой комнате тут же понимают намек и только одна Лили непонимающе хмурится. Она очень умна, поэтому, конечно же, уловила, что это не просто абстрактная, ничем реальным не подпитанная фраза. Но и осознать, в чем ее суть, ей неоткуда. Очевидно, не только его собственные мысли унеслись в сторону воспоминаний о том случае двухлетней давности. В таких условиях сложно об этом не подумать. Глаза Сириуса тут же распахиваются шире, его голова поворачивается к Ремусу так резко, что становится беспокойно за шею – кажется, не ломается только чудом. Выглядит он при этом теперь уже куда более виноватым, чем из-за спора Лили. Даже немного убитым. Может, ему и плевать на то, что сам чуть не стал косвенной причиной смерти Снейпа, но перед Лунатиком точно чувствует вину и раскаивается за то, что натворил. Редко можно увидеть Сириуса Блэка таким съежившимся и пристыженным, как когда он отводит взгляд от Ремуса, ссутулив плечи, хмуро глядя себе под ноги и будто пытаясь казаться меньше. Упоминание того случая всегда действуют на него плохо. Всегда. Особенно, если упоминание исходит от одного конкретного человека – того, которого чуть не сделал случайно убийцей. – Ладно. Думаю, Сириус просто пытался сказать, что мы очень рады видеть тебя в хотя бы относительном порядке, – в повисшее неловкое молчание вклинивается немного нервный голос Питера, который явно пытается разрядить обстановку. Этого достаточно, чтобы Сириус опять вскинулся. Злобно зыркнул на него и огрызнулся: – Мне не нужно, чтобы ты говорил за меня, Хвост. Хотя Питер чуть вздрагивает, но все равно упрямо вздергивает подбородок, взгляд не отводит и не отступает, как может дерзко отвечая: – Вероятно, нужно, раз ты не в состоянии говорить за себя, Блэк. В последнее время он вообще чаще начал отвечать на язвительны выпады Сириуса вместо того, чтобы просто вжимать голову в плечи и отмалчиваться, принимая все шпильки в свой адрес. В отличие от Ремуса и Джеймса, которые всегда легко отвечали язвительностью на эту язвительность, раньше Питер никогда такого не умел. Они неизменно воспринимали такую манеру Бродяги вести разговор, как должное, и знали, что ему ответить, как его осадить. Но вот он? Нет. Потому оставался единственным в их компании, кого такие колкие комментарии по-настоящему задевали, и именно потому, что они задевали – это вызвало у Сириуса ответную неприязненную реакцию и еще больше таких ремарок. Ему всегда нравится словесно пикироваться с теми, кто в состоянии на равных ответить – особенно с Ремусом, который очень уж в этом хорош, а за мягкостью у него скрывается сталь и тонны едкости, на которые никому не захочется наткнуться. Вот и Лили всегда знает, что ответить и как огрызнуться, а Сириус хоть и делает вид, что на дух ее не выносит, видно, как сильно на самом деле уважает. Кажется, одна из причин, почему они продолжают ругаться – для них обоих это способ выпустить пар, при этом зная, что второго никак не заденет. Но вот если кто-то оказывается не в состоянии ему ответить и тут же тушуется, пугается, оскорбляется из-за его слов или, тем более, ищет у кого-то защиты от них? Это всегда вызывает у него отторжение. Даже если речь идет о друге, которым является Питер. А Джеймс, хоть и гордится им за то, что в последнее время он стал получше в умении и сам язвить, также ощущает, как внутри из-за этого нарастает что-то тревожное. Какое-то неприятное, отдающее тошнотой предчувствие, которое сложно полностью понять. Слишком уж... мрачным, по-настоящему злым выглядит Питер, когда отвечает на выпады Сириуса. Вот как и сейчас. Но Джеймс решительно отмахивается от этого. Наверное, ему просто кажется. – Так. Все. Вообще-то, мы у постели больного продолжаем почему-то ссориться и устраивать скандалы. Я, конечно, понимаю, что последние сутки были сложными и мы все испереживались, а теперь стресс просто вырывается из нас вот так, но Джеймсу нужен отдых. Так что, давайте, валите-ка все отсюда… – начинает свою строгую отповедь Лили, за что Джеймсу хочется воздавать ей мольбы благодарности. Он очень ценит своих друзей и дорожит ими, правда. Просто сейчас все это для него немного слишком. После второго пробуждения общее состояние, вроде бы, стало получше, но если так пойдет – станет еще хуже, чем было. А ему еще в квиддич завтра играть! Кубок для своего факультета выигрывать! Хоть это и звучит просто кошмарно для истинного гриффиндорца, но сейчас ему и правда хочется включить здравый смысл, лишь бы завтра быть в состоянии усидеть на метле. Но Сириус предсказуемо принимается возмущаться: – Я так понимаю, валить должны только мы, а ты планируешь остаться, Эванс? Почему именно ты?! – Потому что здравомыслящих людей здесь только двое, я и Ремус. Но при этом Ремус единственный, кто способен удерживать тебя за поводок, когда ты бесишься, Блэк, так что его придется отправить с тобой… – Эй! – Хочешь сказать, что ты не бесишься? – фыркает уже явно оттаявший Ремус более знакомым, спокойным, чуть поддразнивающим голосом в ответ на этот возмущенный возглас Сириуса, который тут же бросает на него опасливый взгляд. Уловив положительные изменения, он выдыхает с очевидным облегчением и рот захлопывает, проглатывая все возмущения. Явно не собираясь накалять опять обстановку, только ворчит себе под нос. Полностью покорный. Тем самым наглядно демонстрируя и доказывая, что Ремус действительно единственный, кто способен удержать его за поводок. Ощущая прилив нежности к своим придуркам-друзьями, Джеймс фыркает. Наконец, трое его друзей все-таки оказываются за дверью Больничного крыла после продолжительных прощаний – и подозрительных, направленных на него и старательно игнорируемых взглядов Сириуса, который явно все еще задается вопросом о том, зачем было спасать Снейпа. Но все-таки ничего на этот счет больше не спрашивает – видимо, чтобы чего не ляпнуть и не свести вновь к какой-нибудь неприятной теме. Только послушно следует за Ремусом к выходу, будто его и правда за поводок тянут нежной, но твердой рукой. Пф. По итогу в палате остаются только два человека. На первый взгляд может показаться, что это хорошие новости – обычно Джеймс не фанат тишины и покоя, а сейчас в них нуждается. Но быстро выясняется, что хорошего тут мало. Оказавшись под прицелом пристального, изучающего взгляда Лили, того человек, который точно знает, зачем было бросаться Снейпа спасать, он вдруг об этом остро жалеет. Возможно, лучше бы они с Сириусом и дальше ругались. Хельговы пончики! – Ну… Как там школа? Еще не развалилась без поддержки такого прекрасного меня? – криво улыбается Джеймс, пытаясь сбавить градус странного, неожиданного напряжения нелепой шуткой, но Лили, конечно же, не ведется на это. Когда вообще велась? А сейчас и вовсе даже не дергается, продолжая внимательно на него смотреть своими слишком знающими глазами. Вдруг появляется подозрение, что она не просто так выставила остальных троих и это было ее планом изначально, просто наконец подвернулся подходящий момент. – Может, спросишь меня о том, что тебя действительно волнует, Поттер, – наконец, отвечает Лили, а затем вскидывает бровь и добавляет ехиднее: – Ну, или кто волнует. Вдруг Джеймс особенно остро жалеет о том, что вынужден лежать на животе, без возможности не только подняться, но даже перевернуться. Вдруг это становится особенно неловко – продолжать валяться вот так, когда тут, кажется, намечается его экзекуция. Зато у него есть возможность спрятать лицо в подушке, когда он бурчит в ответ: – Не представляю, о чем ты, – притворяясь непонимающим. Хотя, вообще-то, Лили попала в точку – как и всегда умудряется попадать. Есть один человек, о котором ему отчаянно хочется спросить. Которого ему, если уж совсем честно – отчаянно хотело бы увидеть здесь, собственными глазами, и задать все вопросы лично ему… Но этот вариант точно невыполним. А лучшего источника информации, чем тот, кто сейчас сидит рядом, не отыскать. Действительно задавать какие-либо вопросы Джеймс не собирается точно – он уже убедился с помощью мадам Помфри, что Снейп в порядке, а больше ему ничего не нужно знать. Точно не нужно. Абсолютно не нужно. Совсем не требует все его нутро лично увидеть этого слизеринского придурка, прикоснуться к нему, убедиться самому, что с ним правда все в порядке, и те последствия идиотского магического истощения действительно уже ушли. Ничего подобного. Вот вообще. Теперь осталось только убедить в этом самого себя. – О, да ради Мерлина! – возмущенно выпаливает Лили. – Вы оба невыносимы, знаешь?! Ну, по крайней мере, это подразумевает, что и Снейп невыносим, по каким бы то ни было причинам… хотя это же Снейп! Тут отыщется уйма причин. Так что облегчение из этого так себе. В голове Джеймса опять всплывают воспоминания о том то-ли-сне-то-ли-нет – конечно, мадам Помфри уже косвенно подтвердила, что его здесь не было, но… Вдруг, он приходил ночью? Есть же хотя бы крохотная вероятность, правда? Или это совсем уж гриффиндорский идиотизм, надеяться на такое? Да и возглас Лили сейчас прозвучал так, будто ей совсем недавно пришлось непосредственно столкнуться с невыносимостью Снейпа, а теперь еще и приходится справляться с невыносимостью Джеймса, так что для нее это уже слишком большой уровень невыносимости. Может, они вчера разговаривали? Вероятность не особенно высокая, но ему все равно нужно уточнить. Нужно… Все равно он не может заставить себя задать вопрос, и по итогу Лили недовольно заговаривает сама: – Ну, так он в порядке. Все такой же несносный, каким я его помню, но живой и здоровый, так что можешь не переживать… – Я и не переживаю. Джеймс сам не знает, зачем бурчит себе это под нос. Просто из какого-то упрямого гриффиндорского принципа, наверное, хотя при этом и не пытается звучать убедительно. Понимает – ничего из этого не выйдет. – …ну конечно же. Свежо предание, Поттер, – язвит явно ни на секунду не поверившая Лили. – Почему вам обоим так сложно признать, что вы заботитесь друг о друге? Обоим? Все такой же несносный? Живой и здоровый? То есть, она все-таки говорила со Снейпом, а не просто вскользь видела его, например? Ощущая прилив облегчения от очередного подтверждения того, что он все-таки в порядке, Джеймс вновь бросает на Лили взгляд, и, на этот раз не выдержав, наконец сипло спрашивает: – Ты не знаешь, он… Может, он приходил сюда вчера? Это просто нелепо – то, как у него при этом принимается громко грохотать за ребрами сердце, одновременно обнадеженное и обреченное, ожидающее худшего, но жаждущее лучшего. – Вообще-то, да, – удивленно приподнимает бровь Лили, и сердечный ритм Джеймса еще сильнее ускоряется, когда надежда принимается нарастать и перевешивать. – Может, ты так и не пришел в себя к тому моменту, поэтому не знаешь? Но я увидела его возле Больничного крыла, когда выходила от тебя. Он сидела в нише недалеко и выглядел… плохо, – кривится она, с явным беспокойством, промелькнувшим в глазах, и Джеймс инстинктивно пытается приподняться, тут же болезненно поморщившись, когда провозглашает встревоженно: – Ты же сказала, что он в порядке! – Не физически плохо! – быстро объясняет Лили, подскакивая к Джеймсу, чтобы помочь ему улечься обратно с очень осуждающе-переживающим выражением лица, но все-таки никак его порыв не комментария и вместо этого поясняя: – Ментально плохо. Он… Джеймс, ты чуть не умер у него на руках. Это… Оставило след, – с явной осторожностью подбирая слова, произносит она. Ощущая прилив беспокойства уже другого рода, которое мешается с чувством вины, Джеймс стискивает зубы крепче, останавливая поток рвущихся из него вопросов. Понимая, что Лили все равно не станет рассказывать ему подробности того, в каком именно состоянии был Снейп и о чем они говорили. То, что она сказала хоть что-то, это уже очень много, но раскрывать все точно не станет. Это не в ее характере. Потому что, раз ему было действительно плохо, то он сам точно не захотел бы, чтобы подробности этого знал кто-то еще. Даже Джеймс. А может – особенно Джеймс. Ну а Лили – тот человек, которому всегда можно довериться, точно зная, что она не станет об этом трепаться, если позволить себе побыть перед ней уязвимым и честным. Так что он не может требовать узнать все подробности. Не может, даже если хочет. Только вот вновь вспоминается одна из деталей то-ли-сна-то-ли-нет – то, каким разъяренным, уязвимым, обеспокоенным выглядел Снейп, когда злобно высказывал ему что-то на тему отсутствия инстинкта самосохранения и гриффиндорского идиотизма. Неужели, это и правда было? Грудину сжимает виной и… надеждой, от чего вина становится только сильнее. Потому что Джеймс точно не хотел заставлять его беспокоиться, но не может не испытать крохотный, эгоистичный укол горького счастья при мысли о том, что, может, это беспокойство все-таки было. Но, хотя он не задает вопросов и не допытывается, видимо, Лили все же считывает его реакция по выражению лица и взгляду, потому что произносит мягче: – Могу сказать, что сейчас ему уже лучше. Мы виделись мельком утром. Даже успела немного забыть, каким же раздражающе упрямым Сев может быть, – добавляет она ворчливо, но беззлобно, даже чуть-чуть тепло, а Джеймс, понимая, что за пределами его видимости, пока он тут в отлючке валялся, явно что-то существенное произошло, дергает уголком губ и спрашивает: – Так вы теперь снова друзья? – Вряд ли прямо друзья. Такое не восстановить так легко. Не знаю. Это сложно, – морщится Лили, вдруг выглядя очень усталой и немного тоскливой, и тут же встряхиваясь прежде, чем уверенней продолжить: – Но вчера он явно очень хотел зайти к тебе в палату, просто не решался. Так что мне пришлось его немного подтолкнуть, – туманно договаривает она. Моргнув, Джеймс вспоминает, с кем именно сейчас общается. Так что догадливо спрашивает: – Я так понимаю, в твоем случае это значит, что подтолкнула ты его вполне буквально? – Пинала, пока наконец не допинала до Больничного крыла и не втолкнула в двери, – ворчливо признает Лили, в целом догадку подтверждая, но в глазах у нее при этом мелькает что-то очень хитрое и очень знающее, почти заговорщическое. Да, это очень, очень похоже на Лили Эванс. Хогвартс не идет к Мерлину? Надо пинать Мерлина в Хогвартс. Не удержавшись, Джеймс коротко смеется. Но, в то же время, смех этот немного горчит, потому что… – Не похоже на то, что он действительно хотел сюда заходить, – фыркает он, отсмеявшись. Хотя и произносит это весело – знает, что Лили наверняка уловит то, как в нем проскальзывает тоска, даже боль. Оказывается прав, судя по тому, как хитрость в ее глазах сменяется грустным пониманием, а сама она раздраженно цокает языком, припечатывая: – Мне виднее, Поттер. Но… Так все-таки значит ли это, что тот диалог действительно происходил? Реально ли это? Или, может, Джеймс так и не приходил в себя, а Снейп ушел сразу, как на горизонте перестала маячить Лили, готовая затащить его обратно? Увы, но эта версия звучит правдоподобнее, чем вариант, где он и впрямь улегся рядом с Джеймсом и позволил уснуть, ткнувшись носом ему в шею. Каким бы замечательным ни был тот сон… Но в том и дело. Все даже слишком замечательно, чтобы быть реальностью. Очевидно, правду можно было бы узнать только от самого Снейпа, а значит, вероятно, ее никогда не удастся узнать. Даже если это и впрямь случалось, с него станется начать отрицать просто потому что. – Если хочешь его увидеть, могу притащить к тебе за ухо, – вдруг небрежно предлагает Лили, вздернув бровь, и кто-нибудь мог бы принять эти слова за шутку, но Джеймс знает ее слишком хорошо и понимает – действительно может. При чем, буквально тащить за ухо до самого Больничного крыла точно так же, как наверняка и буквально пинала сюда вчера. Уж ей-то точно не слабо. Хотя нельзя сказать, что идея не звучит соблазнительно, но… – Не стоит, – качает головой Джеймс, криво улыбнувшись. – Я… – поколебавшись пару мгновений, он все-таки признает тише, потому что это Лили и ей можно все рассказать: – Я вообще-то, пытался с ним поговорить. Вчера. Перед тем, как случилось все это, – абстрактно встряхивает Джеймс в воздухе, подразумевая весь этот ужас, который произошел дальше. – Но он буквально убежал от этого разговора, Лили, – вырывается из него отдающее горечью фырканье. – Продолжал бежать от меня до тех пор, пока мы не оказались в безлюдном коридоре и на него не напали. Так что не думаю, что притаскивать его сюда за уши – хорошая идея. – Это потому, что… – …ты вообще не думаешь, Поттер, – подражая интонациям Лили, произносит Джеймс вместо нее, начавшей говорить со строгим видом. Уголок ее губ дергается, когда она невозмутимо подтверждает: – Это в том числе. Но я хотела сказать, – посерьезнев, продолжает Лили. – Это потому, что Сев в определенных аспектах – человек контрастов. Иногда он может посостязаться в храбрости с любым самым отбитым гриффиндорцем, а в других ситуациях прячет голову в песок и отказывается вытаскивать даже под угрозой того, что, пока не будет видеть – в него прилетит авадой. Бывают моменты единственный вариант с ним – это просто припереть его к стенке и заставить посмотреть своим страхам в лицо, – пожимает плечами она так небрежно, будто это что-то не просто очевидное, но еще и невероятно простое – вынудить Снейпа свои страхи лицом к лицу встретить. – Чаще всего это случается, когда дело касается как раз тех самых положительных чувств, в которых он не разбирается и которых поэтому боится, – договаривает Лили со обреченным вздохом и чуть поморщившись. Но, хотя Джеймс понимает идею – все-таки качает головой, хмурясь. – Я не хочу принуждать его к чему либо, Лили, – тихо выдыхает он, ощущая отторжение от самой этой. – Если ему это не нужно – я не могу вечность за ним бежать. Ладно, не совсем так – не не может. Не станет. Потому что так нельзя. Это будет несправедливо по отношению… к ним обоим, вообще-то. – За мной ты вот несколько лет бежал, – вздергивает бровь Лили, а Джеймс, не удержавшись, закатывает глаза и фыркает, легко признавая: – Во-первых, я тогда был мелким придурком, не понимающим границ, – потому что теперь он повзрослел в достаточной степени, чтобы суметь это признать и не желать больше таким быть. – Во-вторых, ты ничего никогда не отрицала и не пыталась от меня сбегать. Просто была честна и со мной, и с собой, а я пытался тебя завоевать. Со Снейпом же... Попробуй пойми, он сбегает от меня и поливает грязью потому, что прячет голову в песок, или потому, что искренне не хочет иметь со мной ничего общего. Тебя я никогда ни к чему не принуждал – а с ним ощущаю себя так, будто преследую его, пока он не знает, как от меня отделаться, – морщится Джеймс, слыша, как в собственный голос пробивается что-то болезненное и уязвимое, так что он, встряхнувшись, договаривает веселее: – И вообще, ты – богиня и стоишь того. – Это конечно, – уверенно фыркает Лили в ответ на последнюю фразу, а затем добавляет тише и мягче: – Но неужели, он и то, что между вами совсем не стоит? Сложный вопрос, на который у Джеймса нет ответа. Даже если для него стоит... Нужно ведь, чтобы и для Снейпа оно того стоило. А иначе какой смысл? Последняя попытка поговорить с ним буквально чуть не закончилась трагедий, так что… Может быть, это знак, что оно как раз того не стоит? – Поговорить с ним и разобраться со всем – это не принуждение, Джеймс. У тебя есть право расставить все точки и все для себя понять, – тем не менее, хмурится, продолжая мягко настаивать на своем Лили, и добавляет, цокнув языком: – Стоит ли мне напоминать, что его попытка бегства от тебя по итогу привела к тому, что ты словил на себя проклятие, пытаясь его спасти, а он довел себя до магического истощения, пытаясь спасти тебя? Не похоже на людей, которым на самом деле не о чем говорить, – язвительно договаривает она. Ну… Если смотреть на это с такой точки зрения… Может, и не похоже. По крайней мере, уж с его собственной стороны – точно. Но вместе с тем не похоже и на тех людей, разговоры которых ведут к чему-то хорошему. Разве не так? Но это вдруг напоминает Джеймсу кое о чем важном, что как-то само собой задвинулось на задний план, стоило убедиться – Снейп все-таки в порядке. Хотя не должно было, потому что это очень важно. Так что, нахмурившись, он спрашивает серьезно: – Ты знаешь, кто на него напал? – вновь ощутив прилив беспокойства. На этом вопросе и Лили ощутимо серьезнеет, в выражении ее лица проступает тревога, когда она качает головой, отвечая: – Я пыталась спросить его сегодня, но он отделался от меня словами о том, что ничего не знает, и тут же ушел. Хотя больше походило на бегство от неудобной темы. А я почти уверена, что он солгал, – поджимает она губы недовольно, мрачно и встревоженно. А у Джеймса при мысли о том, что прямо сейчас Снейп все еще может быть в опасности, внутри все испуганно, беспокойно сжимается, и он едва удерживается от того, чтобы вскочить на ноги, и, игнорируя любую боль, побежать этого слизеринского придурка искать. Вот. Опять тянет за ним бежать! Да могут они двое наконец оказаться в ситуации, где один не пытался догнать, а второй не пытается сбежать, и просто все, боггарт побери, обсудить?! Очевидно, Лили замечает его реакцию, потому что добавляет более спокойным, утешающим тоном: – Но Сев может за себя постоять. Ты и сам должен это понимать. Теперь, когда он знает, что опасность вообще есть – наверняка будет настороже. – Знаю, – рвано кивает Джеймс, напряженно добавляя: – Но это как-то не успокаивает. – Понимаю, – вздыхает в ответ Лили. Пару секунд он размышляет над вариантами, а потом решает – к боггарту. Да пошло оно все. Не хочет Снейп говорить о том, что между ними? Отлично. Не нужно. Никто не собирается его принуждать. Но о том, как на него пытались напасть, и кто это был, ему поговорить придется. Потому что закрывать на это глаза и игнорировать ситуацию до тех пор, пока по нему все-таки не прилетит проклятием, Джеймс точно не собирается. Что, если бы вчера он не успел прикрыть Снейпа? Что, если бы проклятие все-таки попало по этому слизеринскому придурку? У Джеймса-то нет никаких знаний в темной магии! Впервые в жизни мелькает почти сожаление об этом. Потому что он вряд ли смог бы справиться с основными симптомами проклятия и остановить кровотечение, против которого явно не работали обычные целительские чары, раз уж мадам Помфри сама говорила, что даже ей это не под силу, а они с Дамблдором и Макгонагалл вообще пришли слишком поздно и могли опоздать с помощью. Что тогда? Снейп просто стек бы кровью у него на руках?.. Стоит подумать об этом – и Джеймс ощущает, как ужас завязывает ему внутренности в узы, так что…  нет уж. Без разговора здесь явно не обойтись. Он сжимает челюсти крепче, вновь вскидывает взгляд на Лили и решительно произносит: – Знаешь, что? А притащи-ка ко мне действительно Снейпа за ухо, если не сложно. Можешь даже в процессе оторвать это ухо, – немного мстительно договаривает Джеймс. – Ну, ухоотрывание не входит в число моих увлечений, так что обойдемся без этого, – фыркает ощутимо воодушевившаяся Лили, но на ее лице растекается немного злорадная, хищная, плотоядная ухмылка, когда она продолжает: – Но в остальном – будет сделано, Поттер. В этот момент Джеймс даже почти жалеет Снейпа. Но только почти