Это была не весна

Большая перемена перед уроком литературы была моим любимым временем. Это двадцать минут наслаждения. Нет суеты, нет страха перед занятием, пока я читаю школьную программу и чешу языком на уроках. С класса седьмого эти уроки перестали быть для меня проблемой. А к девятому классу, когда повести и рассказы сменили поэмы и романы, я стала чуть ли не единственным читающим их человеком. И каждый раз, когда мы начинали разбирать новое произведение, всё начиналось одинаково: меня спрашивали, о чём текст. Иногда я рассказывала, что прочитала со всеми подробностями и именами героев так, что у спрашивающих отпадало желание меня слушать. Иногда я прямым текстом отправляла их далеко и надолго читать. Самые ушлые читали краткие пересказы. Но это их никогда не спасало, ведь нужно было думать, не только знать кто и что сделал. Надо было отвечать "почему?". Я быстро заняла место самого знающего человека, не считая Елизаветы Александровны. Я любила говорить, делиться своими наблюдениями, фактами из критики литературы и анализировать. В школу я носила светло-оранжевый талмуд с анализами и конспектами с уроков и книгу на каждое произведение. Каждая — старая поддержанная с желтыми, пахнущими детством страницами. В некоторых книгах была сотня разноцветных закладок, в других пометки на полях и подчеркивания важных моментов. Казалось, больше меня никто столько не писал в тетрадь и не работал на уроке. Я гордилась этим. И вот парни, с которыми мы вместе ходили по вторникам и четвергам в местную качалку, попросили рассказать о "Вишнёвом саде". Я подошла к их партам, встав в нескольких метрах от новенького. — С чего это мне вам что-то рассказывать? — спросила я, шутливо щурясь. — Ну ты же хотела сесть к нам на обществознании. Это будет обмен, — парировал Толя, крутя пальцами ручку. — Ну нет! Какой обмен? И вообще, мне без разницы, где сидеть. Вам самим удобно, если я буду рядом с вами на обществе, — парировала я. Парни заулыбались, пытаясь придумать другие аргументы. Я тоже улыбалась: всегда нравились эти попытки выудить что-то из меня. Жаль, что они не знали, что всё зависит не от выгоды мне, а от пользы другим. — Ну что там было, Катя? Ну скажи, чё ты! — возмутился Коля. — Ну сад там продали, что? — ответил Толя, поправляя очки. — И всё? — И всё. — В целом да, — я засмеялась от их простоты, запрокинув голову назад. Я отступила на пару шагов и снова вернулась глазами к ним. Сайжин — ещё один бурят нашего класса тоже в очках с блестящими глазами и широкой улыбкой смотрел на меня. Он всегда был прост и спокоен в независимости от жизненных обстоятельств, как корова в Индии. Ничто не могло сломить его улыбку, и я считала его либо ужасно грустным внутри человеком, либо оптимистом до мозга костей. И тут я метнула взгляд на него. Опять. Райнер смотрел на всю эту картину, как посетитель музея Античности — заинтересовано, но мало что понимая. Я посмотрела на его парту: пенал да тоненькая тетрадь. Мне стало смешно от этой невинности. Он ведь даже не представляет, что за концерт с моим соло выступлением по пьесе Чехова начнётся через несколько минут. Его то ли карие, то ли темно-зелёные глаза с внимательностью за мной наблюдали. Он словно был разведчиком на вражеской территории. — Так там же реально ничего кроме продажи сада не было! — подала голос Аня, обращаясь ко мне. — Они только и говорят каждый сам по себе. Я улыбнулась ей, развернулась и присела за её парту, объясняя: — Так в этом и суть. Это называется разговор глухих. Чехов сделал это намеренно, чтобы показать... Пока я говорила, я смотрела на Аню, как её мозг фильтрует мои слова, но спиной, всем своим телом я чувствовала, как слушают другие. В особенности он. Казалось, если бы я сейчас резко обернулась, снова поймала бы его взгляд. И в голове промелькнула мысль: "Как я выгляжу в его глазах сейчас?" Долгожданный урок литературы наступил. Конечно, я ожидала вопросов, сложностей, но их не оказалось. Елизавета Александровна лишь, сидя в своём кожаном кресле, рассказывала биографию Чехова. Мне было скучно. Я ожидала мозгового штурма, напряжения мысли. Но это было до тех пор, пока мы не начала обсуждать особенности пьесы. — Елизавета Александровна, а как может быть, что здесь нет конфликта? — поинтересовалась я, прокручивая в пальцах ручку. — Вот Раневская. Есть то, что она хочет, и действительность. — Конфликт — это столкновение интересов. Здесь нет интересов. Раневская с этим ничего не делает. У неё конфликта нет, — поясняет классная. — Ну как же... — Катя, здесь нет конфликта! — повторила Елизавета Александровна, настаивая чуть громче. Её улыбка дрогнула. Сзади послышалось приглушённое хихиканье Веры. — А возьмём Обломова. Он же тоже ничего не делает. У него тоже есть его желания и действительность. Столкновение... Там же есть конфликт... — парировала я, будто у нас личная беседа, а не урок на тридцать четыре человека. — У Обломова есть рефлексия! У Раневской нет. Её устраивает всё! — Ну как её может всё устраивать, если она не хочет продавать имение?! — воскликнула я. Мой голос был твёрд, выражение — серьёзным. Мне хотелось либо получить ответы на свои вопросы, либо оказаться правой. — Катя, — твёрже сказала педагог, — Здесь нет конфликта, — выделяя каждое слово, повторила она. — Ну как!.. — Катя, — она качнула головой и подняла руку в примирительном жесте, — Мы сейчас подерёмся, — шутливо сказала она. Вера и Даша с Марфой взорвались со смеху. Позади послышалось оживление класса. — Да уж лучше подраться! — вырвалось у меня, когда я откинулась обратно на спинку скамьи. Я сказала это тихо, но класс услышал. Пальцы всё ещё крутили ручку. Я перечитывала строчку про конфликт у Чехова с презентации, но так и не улавливала смысл. Внутри я была в позиции обороны. Я хотела понять, докопаться до сути, но то, что вокруг раздавались смешки, меня отвлекало. В такие моменты, я всегда старалась держаться прямее, я складывала руки на груди и расправляла плечи. Мой взгляд становился жёстким, сухим. Казалось, будто сердце начинало биться медленнее, как у хладнокровных животных. — Ещё раз. У Раневской конфликта нет. Она не пытается меняться. Она ничего не хочет. Понятно? Я медленно кивнула, всё ещё обрабатывая информацию. Елизавета Александровна продолжила лекцию, пока снова не упоминала слово "конфликт". — Но вы же сказали, что здесь его нет, — снова встряла я. Классная тяжело вздохнула, отчего Вера опять прыснула со смеху. — Ты меня слушала? — с улыбкой и упрёком спросила учительница. — Да. — Ну? — Ну вы сказали, конфликта нет... Елизавета Александровна издала раздосадованный стон и отвернулась чуть в сторону, обдумывая аргументацию: — Да нет же! — Ну как нет! Вы сами сказали, конфликта нет! — повторила я. Девочки снова засмеялись сзади. Только громче. Не пытаясь скрыть. Это был как плевок в мою сторону. Я сразу обернулась, оценивая их взглядом. "Кому бы ещё тут смеяться..." — подумала я, стискивая ручку в кулаке. Глупые люди! Что смешного? — Катя, вот сейчас слушай внимательно. У персонажей его нет. Хорошо? Мы проговорили, что конфликт — это столкновение. У нас есть диссонанс действий персонажей и их речей. — Но... — Тихо, Катя. Подожди. От моей борьбы одноклассникам становилось смешно. И хоть я не видела их лиц, я слышала каждого, кто смеётся. И в моей голове этот смех противно троился. Мне не нравилось быть посмешищем. И смотреть на сотрясающихся от смеха ребят и их насмешливые, будто надменные улыбки мне не хотелось. Елизавета Александровна что-то начала пояснять. Но мне было не до того. Я повернулась на скамейке, закинув локоть на спинку, и твёрдым прямым голосом спросила: — Чё вы ржёте? — я видела, как удивилась Вера. На этом можно было закончить, но моя осудительная речь полилась сама собой тем же тупым и грубым тоном, — Вы же потом будете спрашивать: "Катя, а что это? Катя, а что то?". Что смешного в том, что я пытаюсь что-то понять? Я поняла вдруг, что все смотрят, хотя передо мной было только потерянное лицо Веры, которой, кажется, было стыдно. Все стихли. Меня услышали. Чёрт... Моя соседка что-то пробурчала себе под нос. То ли оправдания своего свинского поведения, ти ли обвинения в мою сторону. Я медленно повернулась обратно. Мозг забил тревогу. Что я сделала только что? Я звучала очень угрожающе. И ещё страшнее выглядела. Что теперь подумают они? А Елизавета Александровна? А он? Думать не хотелось. Я переключилась на Елизавету Александровну, которая после секунды недоумения продолжила объяснение. Никто больше не смеялся. Не говорил. Только учительница и я. Я отвечала на её вопросы, пока остальные молчали в тряпочку, и дополняла её тезисы. Перемену я просидела в странном ощущении, будто на меня всё ещё смотрят. Я что-то дописывала в тетрадь. Было стыдно и страшно. Но внутренний ужас компенсировало холодное спокойствие. Я практически не двигалась, не смотрела никому в глаза, не слышала чужих разговоров. Будто если я пошевелюсь, издам хоть звук, я дам им ещё один повод меня ненавидеть. Единственное, что помню, как сновали туда-сюда одноклассники. Кто-то выходил, кто-то входил. Помню, заметила, как классная с кем-то вышла из кабинета. К концу перемены она и Райнер вернулись. Она что-то сообщала ему, пока он нёс стопку только что полученных учебников. Второй урок литературы прошёл без постороннего шума. Я, как обычно, много отвечала, стараясь забыть эту ситуацию. А может, мне хотелось убедить остальных и себя в их ничтожности и ошибочности их глупого, совсем неуместного смеха. Я вышла из кабинета одной из последних, неловко спрашивая, поставят ли мне оценку за урок. Когда я приблизилась к кабинету обществознания, я снова почувствовала взгляды. Я прижалась к стене. Нужно держаться особняком. Я ведь не сделала ничего плохо, верно? Это была защита чести и достоинства. На обществе не произошло ничего интересного. Мы писали проверочную работу. В работе моя вспышка гнева забылась. По крайней мере мной самой. Я даже старалась шутить, когда учитель спросил, почему я сижу не на своём месте, а рядом с Колей, Толей и Сайжином. Я тогда ответила: мне здесь безопаснее... Учитель понимающе закивал, смотря на компанию ребят, в которой я сидела. От двусмысленности похмыкали остальные. И тогда я дополнила: — Я тут в окружении парней.... Мне как-то спокойнее здесь, — я развела руками и оглянулась по сторонам. Райнер сидел прямо позади. Его освободили от работы ввиду его особенных обстоятельств, но он всё равно вдумчиво читал вопросы с презентации. Парни с соседнего ряда пооборачивались на меня с ухмылками. Добрейшей души человек — наш учитель обществознания отпустил нас после проверочной домой, несмотря на ещё один урок с ним. Может, учителем он был слишком мягким и добрым, но человеком он был хорошим. Это чувствовалось во всём: в его манере общения, в его методе преподавания, в его полной фигуре и ясных голубых глазах. С ним можно было пошутить, и он смеялся. Главное, не пересекать грань дозволенного - золотое правило российских школ. Мы ушли ещё до звонка. Учителя, ведущие уроки, поворачивались посмотреть на уже отдыхающих нас. Кто-то закрывал дверь, чтобы другие дети не отвлекались. На ходу я включила "Маршаллы" и, спускаясь по лестнице, стала выбирать песню. Я пробежалась взором по одноклассникам. Одни уже нацепили куртки и выходили из здания. Другие столпились группкой и обсуждали задания проверочной. Парни-аутсайдеры затягивали узелки на сменочных пакетах. Девочки-тихони с грустными лицами по одиночке шли вон. Я двинулась в гардероб. В узком проходе появился Браун с черным объемным пальто в руках. Я остановилась, пропуская его вперёд. Он кивнул. В такие моменты я всегда испытывала приятное ощущение. Мне нравилось быть вежливой и, по понятиям воспитания, правильной. Я противопоставляла себя всем остальным — неотёсанным неандертальцам. Я забрала свое пальто с красно-коричневым воздушным шарфом с зелёными полосками. По случайности (или нет) я встала рядом с Райнером. Он уже застёгивал пуговицы, смотря на стенд по борьбе с терроризмом перед собой. Я замерла с ботинками в руках, следя за его пальцами. Потом нагнулась переобуться. И вот, я застёгиваю ботинки и вижу, как кто-то подходит ближе, замирает на почтительном расстоянии. Я даже подумала, что услышала, как меня кто-то позвал. Я выпрямилась — Райнер. Высокий относительно большинства парней в школе. Да и в целом. В чёрном пальто, которое идеально огибало его плечи и спускалось вниз, доходя до колен. Хорошее пальто. Качественное. Дорогое. Я сняла наушники, пока в них играла какая-то романтическая нудятина, но которая так нужна была мне в этот момент, и тихо переспросила: — Ты что-то сказал? — Ja... — Райнер резко зажмурился, словно сапёр, перерезавший не тот провод, и потёр рукой шею, обмотанную серым шарфом. Между нами повисла неловкая тишина. Он, вероятно, в сердцах проклинал наш великий и могучий русский язык, на который ему нужно было постоянно переключаться. Я смотрела на его руку, нечаянно услышав, как из наушников всё ещё играет музыка. Протяжный отчаянный женский голос и чувственный гитарный перебор заполнили пустеющее фойе. Наши глаза встретились. Потом его тёмные зрачки скользнули к технике. Он тоже это слышал. Я спохватилась тут же. Упаси Господь, кому-нибудь когда-нибудь слушать мою музыку. Особенно подобную этой. Я судорожно затыкала на кнопку, но песня, как назло, не умолкала, пока наушники с характерным звуком не выключились полностью. Теперь тишина была ещё более неловкой. Я опустила взгляд в пол. Надо же мне было включить эту сопливую песню! Как же стыдно... — Так... что ты хотел спросить? — медленно спросила я, поворачиваясь, чтобы накинуть пальто и шарф. — О проекте. Может, у меня уже началась паранойя, а может я слишком зазналась, но ощущение его пристального взгляда меня не покидало, пока я не повернулась к нему. — О проекте, — повторила я. — Да... Знаешь, у нас есть положение, там всё написано. Тебя уже добавили в группу класса? Я бы отправила... Райнер мотнул головой. Неприятно вспотевшей ладонью я достала телефон из кармана. Пальцы мелко дрожали. И с чего бы?! Хотя... Ко всем мало знакомым людям, которые мне хоть каплю симпатизировали и которым нужна была моя помощь или совет, я относилась с бо́льшим вниманием и трепетом, чем обычно. — Вот... Набери свой номер. Я добавлю тебя в группы класса... — я отдала в его большие ладони телефон. То, как он аккуратно его обхватил, облегчило моё беспокойство. Отдавать свой телефон со всякими... секретиками — не всегда было безопасно. Парень достал свой телефон и, сверяясь, довольно быстро вбил свой номер. Я приняла вещь обратно, быстро пробежавшись по цифрам, и переименовала контакт. "Райнер". — Вот так твоё имя пишется? — он кивнул. — Так... Сейчас попробую тебя добавить... — мои пальцы забегали по экрану, будто от скорости зависела чья-то жизнь. При этом я успела залезть совершенно не в те приложения, которые нужно, и посветить последними переписками. Хотя когда я подняла извиняющийся за свою криворукость взгляд, я поняла, он не смотрит. Точнее не нависает над телефоном, как делают ребята. Он будто давал мне личное пространство: стоял в метре, подняв голову к белёному потолку. — Я с техникой не в ладах, так что... А нет. Всё. Ты в группе, — пока он проверял чаты на своём устройстве, я успела создать личную переписку и отправить положение проекта. — Нашёл? — Jа. Danke. — Хорошо... — скорее для себя, чем для него сказала я. И куда делось всё моё бахвальство и уверенность? Чёрт его знает. Я осмотрела коридор. Пусто. Все давно ушли. — Могу задать ещё вопрос? — он отложил телефон и установил зрительный контакт. Боги... Что это за глаза! Только сейчас, находясь в паре шагов, я разглядела их. Нельзя было сказать точно, что это был за цвет. Словно оптическая иллюзия, они переливались в зависимости от освещения. Но в школьном свете они были... ореховыми? — Да... — мой голос поплыл. Я закусила губу, собираясь с духом и мыслями. Чёрт, как же просто меня заставить восхищаться чем-то. Вроде глаза как глаза. А смотришь и думаешь, почему не можешь делать это вечность? — Какой обычно продукт делают? — его голос не смягчился ни на полутон. Хотя в этом даже что-то было. — Ну... Обычно готовят. Он нахмурился и переспросил: — Готовят? Как... еду? — Да. Это проще всего. Торты с кексами пекут или позы лепят. Иногда даже не сами ученики, — я издала смешок, чтобы сбавить напряжение, но он шутку не оценил или не понял. — Так просто? — Да. Многие не заморачиваются. Главное — защититься и получить хорошую оценку. С едой тяжело облажаться. Он сделал паузу, расшифровывая мои словечки. — Ты тоже готовишь? — его глаза забегали по мне, изучая. — Нет, у меня "Своя игра". — Что это? — Райнер снова нахмурил тонкие брови. — Это... Это вроде презентации, сделанной для игры. Там вопросы и ответы, даёшь правильные — получаешь баллы. — А что за тема? — По персонажам русской классики. Он кивнул, будто мой ответ был самой очевидной вещью на свете. — Иногда делают макеты, буклеты, стенды или выступают с чем-нибудь. Один мальчик вообще на скрипке играл, — продолжила я, — Самое важное — это найти практическое применение и сформулировать цель проекта. А что именно ты будешь делать, не так уж и важно. Райнер опять качнул головой, запоминая слова. — Могу отправить тебе свою работу, чтобы был пример перед глазами. Только потом... дома. У меня на флэшке... — Это будет... полезно. Спасибо. Я двинулась к выходу из школы, призывая и новенького за собой. Он пошёл медленными размеренными шагами. В молчании мы вышли из школы, я замерла на ступеньках, дожидаясь его, а потом сказала: — Ты хорошо говоришь на русском для иностранца. Ты когда-то бывал здесь раньше? — Нет. Моя мама выросла здесь. Она научила. Спасибо, — ответил Браун сухо. — Нет, правда, если бы не акцент, я бы подумала, что ты из стран СНГ или что-то вроде того, — я увидела, как его лицо стало серьёзнее от упоминания его акцента. — В смысле... акцент это неплохо... Просто... Забудь. Я чушь говорю. Не слушай меня, — я быстро отвернулась от него и спустилась со ступенек. — Я, наверное, пойду... Пока, — я, не дожидаясь ответной реакции, махнула рукой и пошла прочь со школьного двора.