_My Refection_

      Сынмин переехал в новый дом в начале ноября, когда деревья уже стояли голые, а небо над пригородом Инчхона затянулось свинцовой пеленой, которая, казалось, никогда не разойдётся. Дом был старым — двухэтажный, с тёмной черепичной крышей и узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. Риелтор назвала его «атмосферным». Сынмин назвал бы его дешёвым, и именно поэтому он здесь стоял — на террасе, с двумя чемоданами и коробкой, в которой лежали книги, ноутбук и аптечка с тремя видами успокоительных. Он заплатил наличными за полгода вперёд, риелтор не задавал вопросов.              Первое, что Сынмин сделал, переступив порог, — обошёл все комнаты. Не для того, чтобы осмотреться. Он искал зеркала. Одно висело в прихожей — овальное, в потемневшей деревянной раме. Второе — в ванной, встроенное в шкафчик над раковиной. Третье — большое, почти в полный рост, оно стояло в спальне на втором этаже, прислонённое к стене, будто кто-то собирался его вынести, но передумал. Сынмин стащил их все вниз, завернул в старые простыни, которые нашёл в кладовке, и запихнул в подвал. Руки дрожали, сердце колотилось так, будто он не зеркала носил, а обезвреживал бомбы. Когда он закрыл дверь подвала и повернул замок, стало легче. Ненамного, но легче. Он сел на пол прихожей, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. — Всё нормально, — сказал он вслух. Голос прозвучал тонко и неубедительно в пустом доме. — Их больше нет, всё нормально. «Но ты ведь знаешь, что они всё ещё там, внизу». — Он открыл глаза. Тишина.       Сынмин достал телефон и набрал номер. — Доктор Пак? Это Ким Сынмин. Я переехал. Да, да, зеркала убрал. Нет, не разбил. Вы же сказали — не разбивать. Я помню. Голос доктора Пак Суён звучал ровно и спокойно, как всегда. Она говорила о прогрессе, о новом этапе, о том, что переезд — это хороший знак. Что Сынмин молодец. Что страх — это только нейронные связи, которые можно перестроить. Сынмин слушал и кивал, хотя она не могла его видеть. Он не стал говорить ей, что, пока нёс зеркало из спальни, простыня на секунду соскользнула и он увидел в отражении своё лицо. И что его лицо в отражении «улыбалось». А он — нет.       Катоптрофобия. Красивое слово для некрасивой болезни. Сынмин узнал это слово в пятнадцать лет, когда мать наконец перестала говорить «он просто странный ребёнок» и отвела его к психиатру. До этого были долгие, мучительные годы, в которых зеркала были врагами, а собственное отражение — чем-то, от чего хотелось бежать, кричать, сдирать с себя кожу. Это началось, когда ему было шесть. Он помнил — смутно, обрывками, как помнят ожоги. Бабушкин дом, длинный коридор на втором этаже, зеркало в конце коридора — огромное, в резной раме, чёрной от старости. Бабушка говорила, что оно досталось ей от её матери, а той — от её. Сынмин не помнил, зачем он пошёл к нему ночью. Может, в туалет, а может, за водой, он помнил только, что остановился перед зеркалом и увидел себя — маленького, в серой пижаме с ракетами. А потом его отражение «наклонило голову». А он — не наклонял, затем отражение ему улыбнулось. Сынмин закричал так, что проснулся весь дом. Бабушка нашла его на полу, скорчившегося, мокрого. Ему говорили, что это сон. Что ему приснилось. Что дети часто путают сны и явь, но Сынмин не спал. Он знал, что не спал. С тех пор зеркала стали невыносимы. Сначала — только большие, потом — любые. Отражение в воде, в витринах магазинов, в экране выключенного телевизора, в чужих солнечных очках. Мир был полон отражающих поверхностей, и каждая из них была ловушкой. Потому что в каждом — «Оно». Его лицо, его тело, но не он. Никогда — не он. Психиатры говорили об искажённом восприятии, о диссоциации, о детской травме, которая закрепилась как фобия. Ему давали таблетки, водили на терапию, заставляли смотреть на своё отражение — сначала на фотографиях, потом в маленьких зеркальцах, потом в больших, он научился терпеть. Не бояться — нет, бояться он не перестал ни на минуту, но терпеть. Смотреть на своё лицо и не кричать. Чистить зубы, не закрывая глаза. Проходить мимо витрин, не переходя на другую сторону улицы. Доктор Пак называла это прогрессом. Сынмин называл это выживанием.

***

      Первая неделя в новом доме прошла почти хорошо. Почти — потому что Сынмин не спал. Вернее, спал, но неправильно: засыпал под утро, просыпался в поту, с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что кто-то только что стоял у его кровати. Но это было привычным. Дом оказался тихим. Старые стены хорошо глушили звуки с улицы, а соседей поблизости не было — ближайший дом стоял метрах в двухстах, через пустырь, заросший сухой травой. Сынмин работал удалённо — переводил техническую документацию с английского — и мог днями не выходить из дома, не разговаривать ни с кем, кроме доктора Пак по телефону раз в неделю.       Ему нравилось одиночество. Нет — ему было необходимо одиночество. Люди утомляли, они задавали вопросы. Люди носили часы с блестящими стёклами и серёжки, в которых можно было увидеть отражение, и пряжки ремней, и экраны телефонов, но одиночество было безопасным. Он обустроил кабинет на первом этаже, в комнате с большим окном, выходящим на задний двор. Окно было грязным, мутным — отражать в нём ничего не могло, и Сынмин решил его не мыть. За окном рос старый вяз, голые ветви которого царапали стекло по ночам, когда поднимался ветер, он готовил простую еду, гулял по вечерам — коротко, по тропинке за домом, до старого каменного забора и обратно, принимал лекарства, делал дыхательные упражнения, записывал свои мысли в тетрадь, как просила доктор Пак. «7 ноября. Третий день в доме. Спал 4 часа. Тревожность — 5 из 10. Зеркал нет. Отражающих поверхностей — минимум. Чувствую себя... нормально? Странно это писать. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя нормально» «9 ноября. Пятый день. Спал 5 часов. Тревожность — 4. Начал переводить новую документацию. Готовил рамен. Гулял. Почти забыл о них. О зеркалах. Почти» «12 ноября. Восьмой день. Хороший день. Спал 6 часов. Тревожность — 3. Может быть, доктор Пак была права. Может быть, мне просто нужно было уехать» Может быть, всё действительно налаживалось.       На десятый день Сынмин обнаружил в ванной комнате зеркало. Он стоял под душем, когда пар рассеялся раньше обычного — он случайно открыл окно для вентиляции — и увидел: маленькое круглое зеркальце, приклеенное к стене за водонагревателем. Прежде он его не замечал, потому что оно было скрыто трубами и углом стены. Сынмин замер, вода текла по спине, горячая, почти обжигающая, но он не чувствовал её. Он смотрел на зеркало, зеркальце было старым, мутным, размером с ладонь, оно отражало кусок стены, трубу и — край его плеча. Только край, лица не было видно. Сынмин медленно выключил воду. Вытерся, не отводя взгляда от зеркальца, оделся. Потом вернулся с отвёрткой и попытался его отодрать, оно держалось крепко будто вросло в стену. Он ковырял его пятнадцать минут, обломал кончик отвёртки, содрал ноготь на указательном пальце. Зеркальце не двигалось, в конце концов он залепил его пластырем, тремя слоями и заклеил сверху чёрной изолентой из кладовки, а потом ещё раз пластырем. Палец кровоточил, он сунул его в рот и стоял так, глядя на чёрный квадрат изоленты на стене, и чувствовал, как тревожность возвращается — привычная, удушливая, как рука на горле. «Оно тебя видело» — Нет, — сказал он вслух. — Это просто зеркало. Маленькое старое зеркало. Оно ничего не видит. У зеркал нет глаз. «А ты уверен?» После душа о сел писать в дневник: «12 ноября (дополнение). Нашёл маленькое зеркало в ванной. Заклеил. Тревожность — 7. Руки дрожат. Пальцы не слушаются. Ощущение взгляда. Знаю, что это паранойя. Знаю, но знание не помогает.»       На четырнадцатый день он впервые посмотрел на себя. Это вышло случайно. Он мыл посуду — тарелку, белую, с отколотым краем и уронил её в раковину, тарелка не разбилась, но перевернулась, и в луже мыльной воды на её поверхности Сынмин увидел лицо, своё лицо. Он не отшатнулся, не закричал. Стоял и смотрел. Тёмные глаза, бледная кожа, синяки под глазами, как фиолетовые тени, тонкие губы, сжатые в линию, волосы — чёрные, отросшие, спадающие на лоб. Обычное лицо и оно не улыбалось. Не наклоняло голову. Не делало ничего, чего не делал он сам. Сынмин медленно поднял правую руку. Отражение подняло правую руку. — Видишь, — прошептал он. — Просто отражение. Он смотрел долго — минуту, может, две. Самые долгие две минуты за последние годы, что он смотрел на своё отражение. Потом опустил тарелку и вылил воду. В дневнике он написал: «16 ноября. Смотрел на своё отражение. Две минуты. Ничего не произошло. Доктор Пак будет довольна.» И добавил — мельче, с нажимом: но мне показалось, что оно моргнуло. За секунду до того, как я моргнул. Не одновременно. Раньше. — Он зачеркнул последнюю строчку. Потом зачеркнул ещё раз, сильнее, так, что ручка прорвала бумагу.