Тени сакуры

— Микаса-сан, как хорошо, что вы целы! — голос обеспокоенного полковника заставил девушку вздрогнуть и выдернуть руку. Эрен не шелохнулся, послушно отпустив её и продолжив смотреть куда-то вдаль. — Вас никто не ранил? Протолкнувшись к ней сквозь толпу, мужчина коснулся её плеч, внимательно глядя в заплаканное лицо, словно проверяя, точно ли она не пострадала. — Всё в порядке, Такахара-сама, — негромко ответила Микаса, заставив Эрена с плохо замаскированным удивлением покоситься на неё. — Я всего лишь перепугалась, но всё позади.  Звук сирен и вправду прекратился пару минут назад, а вместо него прозвучал сигнал отбоя — опасность миновала. Эрен внимательно посмотрел на Хидэо, стоящего теперь рядом со своей невестой. Он всё ещё в глубине души презирал полковника за то, что тот хоть и заступился за Микасу на приёме, но сделал это слишком поздно — когда все самые болезненные слова уже были озвучены. Эрен видел, как она была напряжена, как её красивое, скрытое за маской косметики лицо дрожало, стоило ей услышать новую унизительную фразу. И когда Хидэо всё же встрял в разговор, Эрен на долю секунды почувствовал к нему уважение и даже некую благодарность, ведь сам Йегер не имел на это права. Но почему полковник не заступился за девушку сразу? Неужели нельзя было предотвратить все сказанные ей омерзительные слова?  Фарфоровое лицо казалось хрупким ещё на приёме, хоть Микаса и держалась изо всех сил, но фарфор разбился, стоило ей спрятаться от посторонних глаз. Она ни слова не сказала своему жениху, не проявила слабость, и от этого Эрену лишь сильнее захотелось прижать её к груди, если бы он только мог. Не как возлюбленную или желанную женщину, а как сломленного человека — сломленного настолько знакомым образом, что собственные раны ныли свежими порезами. Незаметно он отошёл от них, продвигаясь к кучке немецких офицеров и, проходя мимо генерала Накамуры, бросил на него злобный взгляд. Тот всё ещё восседал на ящике, тяжело дыша перегаром, и Эрен бы с огромным удовольствием плюнул в его наглую морду, если бы только это не несло за собой катастрофические последствия. Поэтому ему оставалось лишь мысленно желать генералу всего самого наихудшего и прожигать его взглядом. Кажется, заметив это, Накамура сильно разозлился, а алкоголь в его крови лишь усугубил ситуацию. Сдвинув брови, он криво ухмыльнулся и, вздёрнув подбородок, с вызовом кивнул Эрену. — Какие-то проблемы?  — Никак нет, генерал Накамура, — ответил тот, остановившись напротив, однако взгляд его говорил об обратном. — Глаза у вас, герр офицер, как у бешеного барана, они... несколько не соответствуют арийским стандартам, вы не находите? Вы уверены, что вас должны были зачислить в вермахт? — насмешливо спросил генерал. Кажется, его всё ещё гложило чувство злости на то, как полковник Такахара поставил его на место во время приёма, и сорвать злость на случайном немце, чей взгляд ему не понравился, было безопаснее всего.  — Он пьян, не слушайте, — шепнула жена Накамуры, кажется, испугавшись, что молодой офицер начнёт драться. — Таких, как вы, даже Гитлер еле терпит, и то, только потому, что солдаты нужны, а какие — уже не суть важно. Вот увидите, закончится война – он и вас в печь отправит... как еврейских выродков, — довольный своими словами, мужчина окинул взглядом бункер, собирая одобрительные смешки, а затем вновь повернулся к Эрену, с вызовом глядя ему в глаза.  — Разумеется, господин генерал, — с трудом сглотнув комок ярости, Эрен коротко кивнул. — Прошу прощения, если мой взгляд показался вам недостойным. Не говоря больше ни слова, он развернулся и направился к своим землякам, ожидающим своей очереди на выход из убежища. Эрен знал, что Накамура запомнил его взгляд, знал, что теперь, возможно, его ждут проблемы (если только генерал, будучи пьяным, не забудет его лицо). Этот человек мало отличался адекватностью, а потому мог запросто вредить тем, кто хоть чем-то его не устраивал. Стараясь не думать о Накамуре, Эрен внимательно наблюдал, как первыми бункер покидают дети, старики и женщины — среди них была и Микаса. От её макияжа остались лишь фарфоровые осколки, взгляд был потерян, и она не заметила, что Эрен смотрел на неё, хоть взгляд и был пристальным. Опустив голову, она медленно шла среди других женщин, вновь окружённая ореолом одиночества. Её жених, как и другие военные по регламенту покидали бункер одними из последних, а немецкие солдаты замыкали толпу, поэтому когда Эрен оказался на улице, он уже не видел ни молодую госпожу Адзумабито, ни полковника. Но забыть о ней? Было невозможно и до этой встречи, а теперь и вовсе казалось самой трудной военной миссией.  Вечером, лёжа на футоне в своём временном жилище и разглядывая тонкую бумагу, натянутую на раздвижные двери напротив непривычной напольной постели, парень не мог выбросить из головы тепло женской руки и заплаканный отчаявшийся взгляд. Если бы не полковник... если бы не всё в этом мире, Эрен мог бы и вечность простоять так с ней — почему-то рядом с этой девушкой ему было спокойно. В первую встречу она угрожала ему веером, а потом выдала о себе всё, что только можно. Быть может, тоже почувствовала подобное спокойствие где-то на подсознании? Или ей показалось, что Эрен, несмотря на то, что чужак, опасности не представлял? Сегодня, однако, многое поменялось: теперь он знал, что она нечистокровная японка — так же, как и он — нечистокровный немец. Эрен был уверен, что тогда, на приёме, она увидела это в его глазах... Да, при первом разговоре Микаса велела ему не надеяться на дружбу с ней, но что, если после этого вечера всё поменялось? Не в силах уснуть, Эрен вскочил с футона, накинул на плечи вязаную кофту и, всунув ноги в деревянные сандалии, всё ещё кажущиеся жутко неудобными, подошёл к дверям, раздвигая их. Уже ночной воздух встретил приятной прохладой, а пение цикад умиротворяло, словно самая сладкая из колыбельных — редкий звук прекрасных маленьких существ среди военного скрежета, сирен и криков людей. Усевшись на крыльцо, Эрен с наслаждением втянул носом густой туман, отмечая, что здесь пахнет совсем иначе, не как в Германии. На родине, во всяком случае, в последние годы, пахло хлоркой, гарью, трофейными духами и кислым пивом, а здесь... здесь пахло свежим тростником, хвоей, дымом от готовки и совсем другой сыростью: в Берлине это была плесень, непроветренные казармы и сырое сукно, а здесь, в Хиросиме, хоть и тронутой индустриализацией, преобладали запахи росы, прорастающий травы и водоёмов. Конечно, если пройти чуть в центр, можно было почувствовать, как тянет металлом, фабричным дымом, машинным маслом... но тут, в небольшом домике в Норио-тё запахи были сущим блаженством.  А ещё в этом тихом, полном природной жизни районе не было показательных ужинов с публичными унижениями молодых девушек. Тяжело вздохнув, Эрен поднялся с крыльца и задвинул двери, возвращаясь в постель. Он слишком много, даже непозволительно много думал о чужой невесте. Да, эти мысли не были порочными, но если бы полковник Такахара узнал о них, скорее всего, испытал бы мало радости, и, быть может, одного немецкого офицера сослали бы в концлагерь по какой-нибудь вымышленной причине. Тем не менее, отчего-то всё нутро Эрена требовало срочной встречи с Микасой, и эти мысли оказались настолько навязчивыми, что в ту долгую беспокойную ночь она ему приснилась: в этом сне он видел её лицо, медленно, по кусочкам отрывая от него фарфоровые осколки когда-то цельной, но такой чуждой ей маски.  

***

  Микаса спала без сновидений, во всяком случае она их не помнила, что было удивительно, потому что перед сном она провела пару мучительных часов с мыслями о молодом офицере: пунцовая от стыда и абсолютно ничего не понимающая. Даже наутро рука всё ещё помнила тепло шершавой ладони и его яростный взгляд в сторону генерала Накамуры, который Микаса наблюдала издалека, не отрывая от него глаз. Поначалу она не заметила, как он отошёл, а после успела узреть причину крайнего недовольства генерала и всех гнусностей, сказанных им в сторону Эрена. Ей было больно, ведь слова о нечистых кровью людях напрямую относились и к ней, а когда Накамура упомянул Гитлера, у Микасы сердце ушло в пятки — она предполагала, что никогда не увидит этого человека, но одна его фамилия вызывала почти животный страх и инфернальный ужас. В такие моменты она понимала, почему мама решила выдать её за Хидэо: всё-таки с таким мужем можно было не бояться негативного внимания со стороны людей вроде Накамуры.  — Вчерашний день был очень показателен, — произнесла госпожа Адзумабито, сидя за столом вместе с дочерью. Микаса вопросительно подняла глаза, отрываясь от риса с морковью и нори.  — В чём именно?  — До меня дошли слухи о том, что за деловым ужином моей дочери были сказаны обидные слова, — Аяко сжала палочки сильнее — так, что её пальцы побелели, словно вот-вот грозились сломать обеденный прибор. Обратив на это внимание, она устало выдохнула и отложила палочки в сторону. — Хорошо, что Хидэо вступился за тебя. «Я не расстроен. Только лишь хотел напомнить о правилах приличия» — промелькнуло в воспоминаниях Микасы сказанное полковником в ответ на формальные извинения Накамуры.  — Он вступился не за меня, а за себя, — тихо ответила Микаса. — Его честь оказалась задета, ведь я его... невеста.  Последнее слово девушка практически выплюнула, сожалея, что так и не смогла его избежать.  — Ты ведь знаешь, что он — не юноша, который потеряет от тебя голову и будет страстно доказывать всем, какая ты у него замечательная, — женщина вздохнула, отведя взгляд, словно не желая видеть реакцию дочери на свои слова. — Восхищаться тобой, ставить на первое место — это моя работа, ведь я твоя мама. А Хидэо будет твоим щитом, благодаря которому ты окажешься в полной безопасности.  — Лучше бы папа остался с нами, — тоскливо вздохнула Микаса, палочками перебирая рис, но не прикасаясь к нему. Умом она понимала, что мама права, но сердцем совершенно не желала соглашаться с ней. — Знаю, что это невозможно, но... лучше бы не было вообще этой проклятой войны. — Микаса, — Аяко мягко улыбнулась ей, — папа сделал всё, чтобы защитить нас. Позволь мне довести его дело до конца: я хочу уйти на покой, зная, что моей единственной дочери ничего не угрожает.  — Кроме несчастной жизни, — девушка мрачно усмехнулась.  — Хидэо хороший человек. Быть может, у тебя не будет головокружительной любви, как в дешёвых романах, но зато будет уверенность в завтрашнем дне, а это дорогого стоит. Я знала, что он всегда защитит тебя, и вчера он это доказал, так что ещё нужно для спокойной жизни?  «Понимания» —подумала девушка, но в ответ лишь пожала плечами. Что бы ни говорила мама, Микаса знала, что Хидэо защитил её инстинктивно: потому что она его спутница, потому что оскорблять женщин — дурной тон, потому что Накамура вёл себя, как невоспитанный деревенщина. Но в его защите не было понимания того, кем является Микаса и почему ей больно слышать слова о том, что она «не такая». Если уж совсем начистоту — в нём не было жалости к девушке, и он бы ни за что не проявил к ней душевного тепла, узнав причину её слёз. Увидев её в бункере, Хидэо был взволнован лишь тем, не пострадала ли она от толкучки, потому что до брака нёс за неё ответственность перед госпожой Адзумабито, а ещё был честным и правильным человеком.  И лучше бы Микасу и дальше никто не понимал и не проявлял искреннего сочувствия: тёплое прикосновение руки, сожалеющий взгляд на приёме — это было то единственное, что мог позволить себе обер-лейтенант Йегер, но этого оказалось достаточно для того, чтобы захотеть окунуться в такую заботу с головой. И стоило Микасе вспомнить о том, что произошло в бункере до прихода Хидэо, как она краснела до кончиков ушей, а пульс ускорялся от одних лишь мыслей о случившемся. Как он вообще посмел к ней прикоснуться?.. Как посмел так бесповоротно поселиться в её голове?  Всю неделю, предшествующую вчерашнему деловому ужину, Микаса не ходила на тренировки с веерами, но этой ночью, когда мама пожелала добрых снов и погасила свет в своей комнате, девушка вновь облачилась в тренировочную одежду и, как и прежде, выбралась из дома через окно. Тренировки всегда ощущались как глоток свежего воздуха, но в этот раз Микаса даже не особо-то про них и думала, взяв веера чуть ли не для приличия. На самом деле ей хотелось увидеть Эрена и задать ему кучу вопросов, и почему-то она была уверена, что именно после случившегося в бункере, он обязан явиться туда, где состоялся их первый и единственный полноценный разговор. Она была уверена, что растеряется, увидев его (ведь он всё-таки практически незнакомый мужчина, да ещё и по какой-то причине волнующий её), и вряд ли разговор пойдёт так, как запланировано, но что мешало попробовать? Минуя пешие патрули, облачённые в тёмно-синюю, почти чёрную форму, Микаса перебежками добралась до излюбленного места. За неделю тут почти ничего не поменялось, разве что зелени стало чуть больше, но вишни и речная гладь всё так же встречали свою ночную гостью — тихим шелестом и умиротворяющим журчанием — и никто не мог потревожить спокойный нрав этого места, располагающегося под мостом Айой. Не было под деревьями и человека, которого Микаса больше всего рассчитывала здесь увидеть. Стараясь скрыть разочарование даже от самой себя, она всё же принялась за тренировку, навёрстывая то, что слегка подзабылось за неделю, и постепенно её мысли обрели покой. Это была ещё одна причина, почему она так сильно любила тэссэндзюцу: только так она чувствовала себя абсолютно свободной, словно не было вокруг войны, нежелательного и грозящего ей замужества, пропавшего отца и друзей, голода, опасных семейных тайн... Были только два веера, которые, словно крылья, продолжали её руки, разрезая воздух, и давали по-детски наивное ощущение того, что она может всё. — Это похоже на танец.  Вздрогнув, Микаса остановилась и развернулась всем корпусом, уже с некоторым волнением предвкушая, кого она увидит.  Эрен стоял примерно в двух метрах от неё, облокотившись о дерево, а на его губах была видна едва заметная улыбка.  — Ты долго тут стоишь? — спросила Микаса, резким движением рук сложив оба веера. — Минут пять, — он задумчиво почесал голову. — Если честно, я немного засмотрелся. — Пялиться на девушку — дурной тон! — воскликнула Микаса, инстинктивно выпуская колючки и чувствуя, как краснеет, поэтому страшно обрадовалась, что их окружает кромешная тьма, разбавленная лишь светом луны.  — Я не на тебя пялился! — тут же возмутился Эрен, смущаясь в ответ. — А на твой танец!  — Это даже не танец!  Они оба замолчали, растерянно глядя друг на друга. Спустя несколько секунд тишины, Микаса спросила: — Почему ты пришёл сюда?  — Думал, что смогу встретить здесь тебя. Я помню, ты сказала, что дружить со мной не собираешься, но всё же... Я... Ну... — он замялся, глядя в её внимательные серые глаза и, к счастью Микасы, не замечая вспыхнувшие щёки. — Извини за то, что было в бункере. Наверное, я сделал что-то лишнее.  — Нет, — девушка качнула головой и оборонительно скрестила руки на груди. — Спасибо, что был единственным, кто увидел меня.  Эрен удивлённо вскинул брови.  — Ну да, — пожал плечами он, — я бы хотел заткнуть рот этим жирующим свиньям, что посмели так говорить о тебе, но, думаю, от этого было бы только хуже.  — Они бы решили, что я тебе отдалась, — усмехнулась Микаса. — Правильно, что не встрял.  — К счастью, твой парень оказался рядом.  — Мой... Кто?! — от возмущения у Микасы спёрло дыхание, и она громко закашлялась.  — Прости, мне показалось, будто вы были вместе, — осторожно произнёс Эрен. — Ведь за столом говорили, что ты его невеста, я и подумал... — Нет! Нет, ни за что! — всё ещё восклицала девушка. — То есть да, я пришла с ним... И да, я его невеста, — она вновь неприязненно скривилась после произнесённого слова, — но мы не вместе. Это чисто политический брак.  «И моя клетка» — завершила она мысленно, но всё же решила это не произносить. — Выходит, абсолютный мезальянс, — констатировал Эрен задумчиво. — Я и подумал, что ты не выглядишь слишком счастливой рядом с ним.  — У меня нет выбора, — бросила Микаса, опустив взгляд и внимательно разглядывая веер в своей руке, — тебе не понять.  — Поверь, я знаю, каково это — когда нет выбора, — нахмурившись, Эрен уставился на поверхность медленно протекающей реки. — Думаешь, я по своей воле нахожусь здесь, вдали от родных?  Микаса промолчала, а затем повернулась к нему и внимательно посмотрела, изучая черты его лица. — Ты ведь не немец? — прищурив глаза, она внимательно разглядывала парня.  — Так ведь и ты не японка, — парировал Эрен в ответ с усмешкой, покосившись на неё.  — Я родилась в Японии, говорю на японском, у меня японские имя и фамилия, — с гордостью ответила Микаса. Однако за этой гордостью было что-то, похожее на страх, во всяком случае её голос предательски дрогнул, давая понять, что вся эта бравада — напускная. — А ты... — Моя фамилия — немецкая, — Эрен сердито сдвинул брови и оттолкнулся от дерева, двинувшись в сторону девушки. — А имя — турецкое, по матери. Я не еврей, если ты на это намекаешь.  Микаса как-то странно покосилась на него, а он остановился прямо напротив неё, не нарушая личного пространства, но находясь достаточно близко для того, чтобы протянуть руку и оттолкнуть в случае чего. — Этот шрам, — Эрен устремил взгляд на давно заживший порез, украшающий скулу девушки, — откуда он?  — Этот? — Микаса бросила на парня удивлённый взгляд и коротким движением коснулась лица. — Это был один из вееров.  — Кажется, я действительно ошибочно принял тебя за танцовщицу, — он негромко рассмеялся.  — Я не танцовщица, я воин, — посмотрев на Эрена исподлобья, девушка резким движением устремила веер в его сторону, и он вздрогнул от неожиданности. — Это древнейший вид боя, не стоит его недооценивать.  — Поверь, я знаю, мне хватило первого столкновения с тобой, чтобы понять это, — он мягко улыбнулся. — Но выглядит действительно красиво. Намного круче огнестрела.  — О, это ты ещё не видел, как я умею менять траекторию их полёта, — раскрыв веер, девушка ухмыльнулась. — Показать?  — Если только обещаешь не убить меня, — отойдя к ближайшему дереву, Эрен опустился на землю и, устроившись поудобнее, с ожиданием уставился на девушку. — Ну, я готов к твоему шоу.  — Береги голову, — рассмеялась она и, подкинув один из вееров, полностью растворилась в изящных движениях. Домой Микаса вернулась позже, чем обычно, когда рассвет уже окрасил небо всеми своими цветами и потихоньку покидал его, оставляя облакам светло-розовую дымку. Из соображений безопасности, Эрен провожал её не до самого дома, а лишь до первых заборов района, где она жила.  — Пока, госпожа Адзумабито, — шутливо бросил он, когда она, озираясь и пригибаясь, всё такими же перебежками направилась в сторону дома с резной буквой «А».  Обернувшись и встретившись со смеющимся взглядом, она прыснула: — Пока, обер-лейтенант Йегер, — и тут же сильно вздрогнула и прикрыла рот рукой, услышав шум за своей спиной — к счастью, это оказалась всего лишь ворона, взлетевшая над кустами, поэтому девушка вновь оглянулась и добавила: — но можно просто — Микаса.  — Тогда я — просто Эрен, — он засунул руки в карманы и с улыбкой продолжил наблюдать, как она крадётся к своему дому, и только лишь убедившись, что она перепрыгнула через забор, медленно направился домой.  И, казалось бы, город выглядел как обычно, свежий воздух бодрил  и подгонял — и в этом тоже не было ничего нового, а мир продолжала сотрясать разрушительная война... Но именно это апрельское утро ощущалось для Эрена совершенно иначе, цветущим в груди чувством заставляя широко улыбаться и радоваться ранним птицам, весне, розовеющим вдали облакам, а ещё — впервые за долгое время — этому абсурдному, жестокому, но совершенно потрясающему миру.